Чёрные журавли в снегу

Он не дышал. Точнее, дышал — но так тихо, что снег, падающий на его грудь, не сдувался. Лишь лёгкие паровые выдохи раз в полминуты, будто воздух не хотел выходить из тела, которое не принадлежало миру живых. Феликс сидел рядом, подложив под хенджина свой старый плащ. Ткань быстро промокла, но хоть немного закрывала рану. Кровь была вязкой, почти чернильной. На ощупь — не как у человека. Как будто живая, почти дрожащая. Он отвёл взгляд. — Ты не должен здесь умирать, — тихо сказал он. Ответа не было. Даже дыхания стало меньше. Сквозь снежную пелену не было видно деревни. До дома — с час пути, если не сбиться. Он знал: нести этого... духа? мужчину? чудовище? — будет тяжело. Но оставить его — невозможно. Феликс поднялся, сжал челюсти и, наклонившись, взвалил тело хенджина себе на спину. Тот оказался легче, чем казался. Почти невесомый, как тень, как дым. Как то, что не создано быть твёрдым. Снег всё падал. Деревья шептали на ветру. Мир снова замолчал. --- Дом Феликса был старый. Когда он открыл дверь, скрип дерева прозвучал почти оскорбительно громко. Он положил хенджина на простую циновку у очага, снял с него мокрую верхнюю одежду — стараясь не смотреть на тело, испещрённое таинственными узорами. Каждый изгиб этих чёрных линий словно пульсировал под кожей. Будто хенджин не спал — а наблюдал изнутри. Когда Феликс протёр его лоб тёплым полотенцем, пальцы дрогнули. Губы хенджина приоткрылись. — ...Тепло, — выдохнул он, почти шёпотом. Феликс вздрогнул. — Ты очнулся. Тот медленно открыл глаза. Они были странного цвета — серые, как сожжённый лёд. В них не было страха. Только изучающая тишина. — Ты... не похож на смертного, — прошептал хенджин. — Почему ты меня тронул? — Потому что ты умирал, — ответил Феликс, убирая с его лба прядь волос. — А я не умею бросать умирающих. Хенджин усмехнулся. Улыбка была почти нежной, но под ней — что-то тёмное. — Жалость или привязанность? Феликс не ответил. Он просто смотрел. И впервые за долгое время чувствовал, что взгляд в ответ проникает в него глубже, чем позволено. — Значит, теперь ты мой, — произнёс хенджин почти ласково. — Ты тронул мою кровь. Разорвал печать. — Я не знал… — Уже поздно, — оборвал он. — Твоя душа теперь... знакома мне. А моя — тебе. Ты не сбежишь. Феликс молчал. Он должен был бояться. Но страх почему-то был далёк. Вместо него — странное предчувствие, что всё это уже случалось. Снег за окном всё ещё падал. И в его звуке слышался отголосок крыла. --- Феликс подложил в очаг сухую щепу, стараясь делать это бесшумно. Пламя выпрямилось, отбрасывая на стены длинные тени. Одна из них — вытянутая и неправильная — падала от тела хенджина. Тень будто дышала не в такт огню. Он взглянул краем глаза на гостя. Тот лежал на боку, прикрыв один глаз ладонью, словно свет был слишком ярким для него. — Ты раньше жил в этих горах? — спросил Феликс, нарушая молчание. — Я не «жил». Я был… связан с этим местом, — голос хенджина звучал сдержанно, но в нём была усталость. — Люди звали меня по-разному. Одни — духом, другие — проклятием. Большинство — монстром. — А ты кто? Пауза. Долгая, как будто тот действительно задумался. — Не знаю, кем я стал. Но помню, кем был, — его пальцы пошевелились, будто вспоминая форму когтей. — Я когда-то любил этот лес. До того, как меня заковали в знаки. Феликс отвёл взгляд. — Кто это сделал? — Люди, конечно. — Хенджин повернулся к нему лицом. Его волосы рассыпались по циновке, как тень, расползшаяся по полу. — Они боятся красоты, которая не подчиняется. Он не знал, почему это слово — «красота» — так сильно ударило. Может, потому что оно прозвучало одновременно гордо и горько. — А ты? Боишься меня? — Пока ты лежишь — нет. — А если я встану? Феликс усмехнулся уголком губ. — Тогда, может, подожду, пока ты снова упадёшь. Хенджин приподнял бровь. На его лице появилась едва уловимая насмешка — не угрожающая, но такая, будто он смотрит не на смертного, а на... интересную игрушку. — У тебя острый язык. Не вяжется с глазами. — А с глазами что? — Слишком живые. Смотрят, как будто видели смерть — но решили, что она скучна. Феликс не ответил. Только продолжил подкладывать дрова в огонь, не спеша. Он чувствовал: хенджин его разглядывает. Не взглядом, а чем-то другим — как будто касался изнутри, через кости. — Ты ведь не местный, — вдруг сказал хенджин. — У тебя нет запаха деревни. Феликс замер. Потом тихо сказал: — Я пришёл сюда три года назад. Один. Остался… тоже один. — Почему? Феликс посмотрел на пламя. Огонь отражался в его глазах. Но в них не было тепла. — Потому что здесь тихо. А мне нужно было тишины. — Чтобы спрятаться? — Чтобы не вспоминать. Тишина между ними стала плотной, как снег на подоконнике. В ней не было враждебности. Скорее, признание: каждый из них носил в себе что-то нерассказанное. Хенджин чуть приподнялся на локтях, морщась от боли. Руна на его груди пульсировала — как будто живая. — Мне нужно твоё имя, — сказал он. — Без него я не могу тебя звать. А мне нужно звать. Феликс долго молчал. — А тебе кто дал твоё? Хенджин усмехнулся, устало. — Я его забыл. Их взгляды встретились. Долго. Плотно. Без слов. Снаружи во тьме закаркала ворона. Она пролетела низко, будто ища чьё-то тело под снегом. Или душу.