Столкнуться нельзя избежать

      С самого утра суета. Прислуга носится по дому, мельтешит перед слипающимися из-за неотошедшего сна глазами. Эллиот ничего не понимает, он не привык вставать настолько рано — пять утра уже слишком. И всё для чего? Чтобы вечером пойти на светское мероприятие. Почему-то заранее сшитый для этого события костюм оказывается не совсем подходящим по размеру. Это совсем не из-за того, что Эллиот последнее время слишком переживает и сбросил парочку килограммов. Портные управляют им словно манекеном: поднимают руки, вертят в разные стороны, разводят плечи. Длинные волосы непривычно беспорядочно заколоты сзади — это раздражает. Эллиоту хочется просто лечь обратно в постель. Ни на какие приёмы его не хватит. Там соберётся куча влиятельных чистокровных, близких к его отцу, отчего придётся играть роль идеального сына и улыбаться всем подряд, говоря неповторяющиеся комплименты. Какая же хорошая тренировка воображения, но уж слишком утомляющая.       Из ступора вывела неаккуратная ошибка портной, которая уколола Эллиота иголкой. Понявшая свою ошибку, девушка сразу же рассыпалась в извинениях. Эллиот начал уверять, что в случившемся ничего страшного нет, но девушка уже покрылась холодным потом и дрожала — ни одно слово уже не доходило до охватанного тревогой сознания. После, казалось бы, тысячного «извините, пожалуйста» портную увели из комнаты. Вскоре и остальные ушли, когда подогнали костюм до идеального размера.       Эллиот, уже переодевшийся в домашнее и полностью проснувшийся, стоял посреди огромной комнаты, ещё пару минут назад заполненной голосами и суетящимися людьми. Он вспомнил глаза, переполненные ужасом, трясущиеся руки, выронившие иглу. Непонимание захватило мысли, странность стучала в сердце. Ведь Эллиот самый что ни на есть безобидный восемнадцатилетний подросток. Многие чистокровные совершенно не воспринимали всерьёз его из-за девчачьей наружности, хрупкого телосложения и покладистого характера. Так отчего прислуга настолько сильно жалась от него. Было ли такое раньше или началось лишь сейчас? А может, Эллиот только сейчас начал замечать это? Может, причина кроется в намеренной слепоте? Хотел ли он раньше увидеть, что творится в мире? Почему раньше так прекрасно жилось в идеальном мире, а сейчас всё чаще на глаза попадаются шероховатости? На плечи свалилась вина. Нужно было идти на завтрак, но сейчас в горло вряд ли залезет хоть кусочек…       Отец сам не пойдёт на мероприятие, посвящённое, кажется, открытию новой картинной галерее. Занятому команданте не до такого рода вечеров, а вот его единственный сын, как раз кстати уже совершеннолетний, — отличный кандидат для явки на все ужины, открытия, вечера и прочее, что Франк Лафар вряд ли почтит своим присутствием. Эллиот даже жалел, что ему исполнилось восемнадцать и отвертеться больше не получится. Элеонора тоже не будет сопровождать сына — прохладный сентябрьский ветер подкосил здоровье. И сам сын отговорил женщину идти, чтобы не усугубить лёгкую простуду.       Так этот вечер станет первым для Эллиота, когда он один будет представлять семью Лафаров. Волнение рисовало круги на макушке, но пока не брало в свои цепкие лапы. Однако ещё не вечер. Эллиот пытался абстрагироваться от предстоящего и забить голову знакомым полукровкой чем угодно, но не мыслями о часах светских пыток.       Казалось, будто весь Ромус собрался приехать на неофициальное открытие — иначе Эллиот не мог объяснить, почему пробки на дорогах приобрели настолько большой масштаб. Вдруг это знак, что стоит развернуться и никуда не ехать, есть шанс одуматься.       «Нельзя было выбрать место поближе, а не окраину города?» — мысленно возмущался Эллиот, облокотившись на окно. Стекло приятно холодило, отгоняя волнение прочь. Немного клонило в сон. Но нарастающее раздражение не давало созданию отключиться.

***

      Чёртова работа без продыху! Адам готов послать весь мир на хуй и непременно сделает это. Уже. Первый морально пострадавший — разбудивший звонком бедный подчинённый, удостоенный честью скорее наказанный передать информацию Шерру. Бедняга заранее себя готовил к тому, что Шерр не обрадуется пробуждению, учитывая, что вернулся с прошлого задания только поздней ночью — даже ближе к утру, — но выдержать натиск потока отборного мата всё же был не в состоянии.       Выпустивший пар Адам всё же встаёт — недовольство недовольством, но деньги остаются деньгами, что только не сделаешь ради них. Главный стимул, единственная мотивация. Пальцы в кольца — и пошёл!       Мистер Эн будто не считает его за человека, а относится как к роботу, способному дни напролёт бегать как ищейка за целями, играть роль курьера и прочие задания, которые взбредут в голову. Желания, а ещё больше физические возможности, самого исполнителя, очевидно, никого не волнуют, и даже больше — если ты не можешь справиться с нагрузкой, тебе прямая дорога в могилу. Так как никто, столь глубоко погруженный в дела Эндрю, не должен выжить. Адам, как человек, часто выполняющий «зачистку», знает об этом правиле лучше всех. Знания кровью въелись в кожу.       Пытаясь собрать кусочки разума холодной проточной водой, Адам перебирает и составляет пазл частично зашифрованной, а частично — очень даже прямой информации, переданной разбудившим ебанатом. Неожиданно рано как же он сегодня ненавидит это слово прибывшая поставка виса, откликнувшимся постоянный клиент и удачно подвернувшейся прикрытие, в виде перевозки экспонатов и прочей бурды для открывающейся то ли картинной, то ли какой-то ещё галереи. Если галереи вообще. Хуй с ней. Для чего-то открывающегося. Для кого-то, кому очень нужен наркотик.       Мышцы, предвкушая очередную физическую нагрузку, следующую сразу без отдыха после последней, завели свою похоронную песню. Завывающую, скрипучую и очень несвоевременную. Адам бы с удовольствием включил «режим полёта», чтобы не слушать и не чувствовать сирену. Но, увы, для собственного тела такая функция была не предусмотрена. А пора бы. С этими переработками Адам давно перестал быть человеком, превращаясь в живое орудие. Голова тоже начала трезвонить, что означало, что настало время закинуть в себя очередную порцию ссаного другого в Запретных землях нет кофе и начинать подготавливаться к работе. Мечты о том, как после неё Адам отключит на хуй телефон и завалиться спать минимум на сутки, были единственным стимулом закончить всё быстро и чётко.

***

      Идеально сидящий на фигуре белоснежный костюм. Такие же ослепительные перчатки, которые к концу вечера точно станут серыми. Небесно-голубая лента с надписью «Non solum purum sanguinem, sed etiam mentem puram», означающей «Не только чистая кровь, но и чистый разум». Эллиот сильно сомневался в чистоте своего разума, учитывая события последних нескольких месяцев. учитывая интерес к запретному Да и к чистоте вовсю проходящего мероприятия тоже были вопросы. Нет, несомненно само здание было вымыто до блеска: ни одна пылинка не осталась гостьей. сколько же полукровок стёрло руки в кровь, чтоб добиться такого результата? Сомнения возникали именно по поводу мыслей, роящихся в головах гостей. Все изображали доброжелательность, а за глаза смеялись над тем, что у великого команданте сын даже не попал в Дом Марсен, что он точно никогда не достигнет уровня отца. Смеяться над внешним видом, над кротким характером они, естественно, не могли перед Франком Лафаром или рядом с ним. Но сейчас, когда его на горизонте не было, Эллиот ловил эхо насмешек. Впрочем, эта тема уже почти затихла ещё на первом году обучения. Сейчас уже не было модным обсуждать его. Интерес и слухи потухают быстро, в отличие от ран, оставленных ими. Эллиот хотел бы быть выше этого — он был, ведь не прогнулся и отстаивал своё право выглядеть, как ему хочется. Но это не значило, что слова совсем уж не ранят. Поранить бы всех в ответ       Эллиот поздоровался, наверное, уже с сотней — если не больше — человек. Знал из них он от силы процентов десять. Но и запоминать новых знакомых в планах не было. Зато было улизнуть как только выдастся возможность, когда все формальности будут соблюдены, он поговорит с владельцем галереи, выскажет свою несомненно важное мнение, а потом скажет, что ему очень жаль, но обстоятельства вынуждают удалиться. Вот только найти зачинателя было чуть ли не невыполнимой миссией. Тот будто намеренно избегал представителя дома Лафаров. Поэтому Эллиот спустя почти час поисков решил бросить всё на самотёк и просто бродить по залу, изредка подходя к столику с закусками и медленно осушая один бокал шампанского — пьянеть в планах так же не числилось.       Галерея находилась не слишком-то и далеко от границы — всего каких-то пару-тройку километров. Поэтому голова была забита мыслями о трёхметровой стене, о границе двух реальностей, которые, на самом деле, не так уж и разделены. Тут и там попадаются точки соприкосновения. Чистокровные едут в Земли, полукровки и даже низшие снуют по улицам Ромуса. Захотелось снова почувствовать ветер в волосах и пепельную свободу на языке. А сейчас голову стягивал тугой хвост, а тело заточено в костюме. Может, опять махнуть через стену? Какова там осень? Сделала ли она улицы ещё уродливее? А может, наоборот, раскрасила своими яркими красками серость? А может ли вообще хоть что-нибудь, кроме крови, раскрасить их жизнь?

***

      Зал, битком наполненный чистокровными, людьми, стоящими на верхушке общества. Снующие тут и там официанты-полукровки теряются на фоне величия. Они и сами пытаются спрятаться от колющих взглядов, наполненных чрезмерной гордостью. И всё-таки, как бы некоторые ни кривили душой, есть у чистокровных черта — у кого-то развитая в большей или меньшей степени, — которая заставляет чувствовать себя лучше, превозносить только по факту рождения. Что-то нашёптывающее сладкие слова о силе. И эта самая черта хорошо ощущается именно в толпе, толпе бахвалящихся белохвостых павлинов. Самолюбие пропитывает воздух, давит на всех, кто не входит в число избранных. Они вытесняют всех грязных, недостойных. Не утруждая себя и словом в адрес всех грязнокровных, имеющих честь лишь прислуживать, они задавливают тех так, что официанты могут лишь смотреть в пол и на бокалы гостей, чтобы, не дай Материя, опоздать к тому моменту, как последняя капля алкоголя скатится с края.       Дискомфорт нахождения рядом с напыщенными индюками всё же меркнет перед размером гонорара, который светит в конце подобных мероприятий. Деньги, не снившиеся никому в Запретных землях, как думают эти бедняги. Адам хотел бы плюнуть им в лицо. Ничто бы не заставило его прогнуться под чистокровного. Пожалуй, жалкая горстка денег будет чересчур мала перед горой унижения, которую принесёт работа. Да даже его грязные дела — подтирание жоп криминальных авторитетов — и то более престижное занятие.       Адам не задыхался здесь, как многие полукровки на его месте, но желчь, стекающая откуда-то из дёсен, словно он становился ядовитее расхаживающих вокруг гадюк, неприятно сводила зубы. И если бы не задание, подразумевающее как можно меньше выделяться, то он непременно харкнул бы кому-нибудь под ноги — а ещё лучше прямо на чьи-нибудь мегадорогие туфли, чтобы сполна насладиться искривившейся рожей белобрысого горделивца. Умеют лишь кичиться деньгами, считать, что количество нулей защищает их от столкновения с реальностью, становления выше неё. Но реальность такова, что любой прохожий без особых усилий раздавит вещь, купленную за хуелионн данар. Можно выебываться, сколько влезет, но результат будет один: все окажутся в дерьме, если слегка подтолкнуть.       Единственное, что реально приносило жуткий дискомфорт, — зудящая шея, которую было ни в коем случае нельзя почесать, иначе грим, скрывающий татуировки слезет к хуям собачьим. А выть от щекочущих покалываний хотелось по-собачьи, если не по-волчьи. Духота и неприятная коже одежда усугубляли ситуацию. Пожалуй, нужно менять способ маскировки на что-то менее раздражающее. В такие моменты Адам начинал жалеть, что когда-то решил забить себе половину тела. Да, это несомненно ахуенно смотрится, плюсом подчёркивает его непокорную и властную натуру. Но, материя дери, как же для этой карьеры выделяться за километр очень проблемно. Тёмные делишки требуют скрывающихся в тени людей.       От тяжёлых коробок становилось только жарче, носить их по бесконечным закрученным лестницам на верхние этажи было муторно. Пот липкими каплями стекал по лицу. Вот надо же было сделать грёбаную укладку волос, которые Адам в девяносто девяти случаях из ста оставляет в тщательно подготавливаемом всю ночь гнезде. Сбрить всё на хуй Теперь приходилось терпеть отвратный вид, выставленное всем на показ лицо и вонючий лак.       Вот бы можно было отнести одну небольшую коробочку с какими-то очищающими средствами, среди которых был припрятан вис и не заморачиваться с игрой в грузчика. Больно надо было утруждаться тасканием больших весов. Но это было бы слишком подозрительно и нагло. Желание наплевать на всё пока не достигло вселенских масштабов, а значит, придётся «подрабатывать». Вот тебе и поход в зал, никакие тренировки не сравнятся с нагрузками, которые он выполнял уже который день кряду. Когда же чёртов выходной…       Эллиот скучающе крутил пустой бокал за ножку до тех пор, пока краем глаза не увидел мельтешение у служебных входов. Когда же он полностью развернулся в сторону ходящих рабочих, то бокал чуть не пикировал на кафельный пол. Эллиот резко спохватился и предотвратил возникновение дополнительной работы для официантов. Но дрожь в руках было не деть. Дрожь предвкушения. Дрожь — неловко признаваться — страха. И если раньше всё было запланировано, он был морально готов, то сейчас Эллиот был более чем не готов. Уязвим психически. Пусть и неспециально он бы не стал искать встречи, но этот человек ворвался ураганом в сознание Эллиота. Слишком не вовремя, слишком неожиданно, слишком не там.       Мощная спина, уж слишком хорошо въевшаяся в память после увиденной сцены кары, теперь была обтянута грубой курткой рабочего. Но даже неподатливая ткань почти что струилась по развитым мышцам, поддаваясь напору угрожающей силы. Каждое движение сквозило опасностью, даже если не подразумевала чего-то подобного. И вот — Адам просто несёт коробки наверх, вроде бы не собирается размазать чью-нибудь черепушку грузом, а аура приобретает колкие очертания. Тёмно-синяя спецодежда выбивалась из привычного образа, а белый силуэт кречёта — птицы-символа октавианской службы доставки — так и сигналил, что этот полукровка не на своём месте. А может, так думал лишь Эллиот, видевший, какое место в этом мире принадлежит ему.       Эллиот признавал, что не хотел бы делить с кем-то их встречу. Это всегда должна была быть обстановка, которая не подразумевала наличие отвлекающих факторов. Не должно быть людей, которые стали бы разглядывать их в случае чего. Желательно уединённое. Да, опасно. Да, рискованно. Но парадоксальная уверенность в своих действиях, необязательно рациональных и не приведших к неприятным последствиям. Эллиот чувствовал собранность, твёрдость. Пусть события всегда принимали не самый ожидаемый исход, но это было только следствием его решений, не замутнённых чужой волей. Только Эллиот и Адам. Адам и Эллиот. Непредсказуемость и любопытство. Ярость и интерес. Отчуждённость и вовлечённость.       А сейчас подсознательная тяга боролось с окружающим давлением. Борьба за то, чтобы в очередной раз поддаться капризам, кажется, снова завершалась победой любопытства. Азарт уйти незамеченным распалялся. Эллиот уже два месяца не видел его. От этой мысли появились ощущения сдавливающего шею призрака руки. Находясь всё ещё под впечатлением, Эллиот с трудом вымолвил что-то подошедшему официанту и вручил подрагивающими руками бокал. Глаза судорожно скользили по фигурам людей, ища проходы к лестнице. Он лавировал между толпами смеющихся опьянённых лестью и не только чистокровных. Им не было дело до ничем не выдающегося, кроме своего происхождения, Эллиота. Уделив всего несколько минут своего драгоценнейшего времени в самом начале вечера, они и не думали пытаться развлекать утомлять его своим присутствием и бессмысленной болтовнёй. Сколько ещё таких богатеньких и выгодных сынков и дочурок собралось. И как же сейчас это радовало Эллиота. То, что обычно кололо, наконец было на руку. Преимущество. Кто-то останавливал на нём взгляд, но только тот, что через секунду сотрётся из памяти, не оставит и следа.       Уже почти у цели он решил выждать — для «прикрытия» стал рассматривать одну из немногих вывешенных картин, которые гостям решили показать для подогрева интереса перед официальным открытием. Нагромождение краски, скованные мазки, будто автор всё время написания картины не решался её рисовать, но под гнётом чего-то — возможно дедлайна и обещанной приличной суммы денег — продолжал работать. «Нерешительность». Эллиот усмехнулся. Название очень подходило чувствам.       Звук открывающейся двери вывел из отвлёкшихся мыслей. Адам шёл с небольшой коробкой. Кажется, погрузка подходила к концу, и, возможно, сейчас был последний шанс встретиться лицом к лицу, чтобы поговорить. Эллиот быстро прошмыгнул за ним на лестничную площадку, не забыв оглядеться и прикрыть дверь. Сердце колотило в ушах, заглушая звуки празднества. Адам уже поднялся на второй этаж — нужно было срочно ловить, пока не скрылся. Наполненный взявшимися из неоткуда силами Эллиот вмиг преодолел расстояние и смотрел в спину. что-то не меняется Адам даже и не думал оборачиваться, наверняка понимая, что это кто-то из других рабочих. — Ну привет, — Эллиот осторожно подал голос. Было волнительно столкнуться с действительностью, которая чаще начинала походить на сон. Но он* здесь. Живой. Реальный. На расстоянии нескольких ступеней.       Адам разворачивается — и лишь на миллисекунду в глазах мелькает удивление, но оно утопает в тоннах усталости. Глубокие тени под глазами были точно не только из-за недостаточного освещения. Даже в полумраке заметна нездоровая бледность. Почему? Они такие разные. — Ты.       Его голос такой далёкий в воспоминаниях оживает. Одно слово. Хватает только одного слова, чтобы отрезать все мосты. Игнорирование в переписке — хотя таковой её сложно назвать, пишет только Эллиот — ещё можно как-то пережить, но не холодное равнодушие в лицо. То единственное ответное сообщение пусть и дало какую-то надежду, но сам Адам ничего такого не подразумевал. Конечно же, ему было наплевать. Чего стоило ожидать? — Не верю, что ты заделался в простые курьеры. Что за дело? — честно спросил Эллиот. Ему действительно было любопытно, почему же они столкнулись в таком неожиданном месте. — Следовало прибить тебя ещё при первой встрече. Или хотя бы во вторую задушить. — Адам с толикой сожаления отвёл глаза. — А теперь, когда знаю, чьим выродком ты являешься, даже не пойму, что приведёт к большим проблемам: оставить тебя, знающего больше нужно, в живых или же устранить, но тогда твой папаша и мокрого места от меня не оставит. — Издевательская усмешка. Как всегда. Эллиоту хотелось стереть её с лица. — Поздно жалеть. Ты уже в игре. — Игнорировать грязные слова было тяжело, но поддаться на провокацию было бы более унизительно. Оставалось только самому провоцировать. ведь только это могло удержать разговор — Игра? Что за детсадовские развлечения? Тебе точно восемнадцать? — Было так странно наблюдать, как лицо остаётся бесстрастно-незаинтересованным и лишь одна бровь старается изобразить эмоцию.       Адам понимал, что самый лучшим выходом будет просто не давать реакций, не давай желаемых эмоций. Он читал, что мальчишка ждёт ответа, но ожидание не будет продолжаться вечно, нужно всего лишь немного подождать. За время односторонней переписки он многое обдумал. И это виделось единственным выходом. Единственным завершением истории. Адамовское равнодушие. — Она заключается хотя бы в том, кто кого переупрямит. — Как по-детски. — Но ты ведь и сам продолжаешь.       Поспорить было сложно. Адам понимал, что оставляет лазейки, которыми Эллиот любезно пользуется. Для чего? Без понятия. Судьба? Грёбаные проделки жизни, которая считает, что Адам недостаточно страдает. Вот тебе и избалованный чистокровный ребёнок, который проявляет мазохистские наклонности. Иначе извращённое терпение к выходкам назвать было нельзя. Адам всё крепче и крепче убеждался в том, что Эллиот был извращенцем. Никто в здравом уме не станет ходить в женских цацках и так себя вести. Вот же прилип. — Подработка у меня такая. Деньги в руки сами по себе не падают, если ты не знал. — Может, тогда и мне устроиться? — Эллиот театрально приложил палец ко рту, изображая бурные размышления. Нарочитая наигранность действия его взаправду успокаивала. Дрожь уходила. — Если будешь лезть глубже, то не останешься невредимым.       Эллиота не интересовали незаконные дела, происходившие прямо у всех под носом. Тем более раскрывать какие-либо схемы он не был намерен. Единственная загадка, которой он пока был заинтересовал, была спрятана в Адаме. Вот в него бы залез. Покопался в голове, в сердце, чтобы понять, где находится то неосязаемое, что манит. Встревать в неприятности а он уже в них не хотелось вообще-то. Нужно было что-то сказать. Чем-то зацепить.       Сверху кто-то стукнул дверью, а дальше последовали торопливые шаги — грузчик хотел побыстрее смотаться. Эллиот ощутил укол разочарования. Встреча продлилась всего ничего, и настала пора расставаться. В чём был смысл? Чего он добился ещё одним необдуманным поступком?       Адам, который явно не был занят бестолковыми размышлениями, перехватил коробку одной рукой, а второй завёл Эллиота за колонну. Сам же встал, широко расправив плечи, тем самым загораживая фигуру за собой. Мрак помогал в сокрытии.       Эллиот от неожиданности не успел ничего сообразить, как очутился уже за человеческой стеной. Огромный То, что он мог полностью скрыться за чужой фигурой, неприятно засосало под ложечкой. Он уставился в стену, чтобы не прожечь чужую спину. Чужую. Да, этот полукровка чужак, случайное пятно на очищенной от помех жизни Лафара. Опасный. Картины первой встречи где-то на подкорке показывали повтор. Адам, который легко может оборвать другому жизнь, так же легко мог смахнуть Эллиота. Не помеха. Собственное бессилие сдавливало горло сильнее шерровских рук. Нужно бежать. Не плести нить, чтобы связаться с ним. Но что-то не давало отступить. — Давай быстрее, эта коробка последняя! — Тот курьер уже подошёл, но бросил лишь короткую фразу, оставшуюся без ответа. Конечно, Шерр не удостоит чести хоть как-то прореагировать — даже кивок был бы для него слишком большой честью.       Адам продолжал стоять, пока полоска света окончательно не скрылась. А потом он повернулся к чистокровной принцессе, что с недовольством пялилась в стену. длинноволосая принцесса, спрятанная в темнице «Так смешно поджимает губы. Его королевское Высочество запятнали грубым обращением». — Он не смог удержаться хотя бы в мыслях от злорадства. — Уходи.       Вот и всё. Он ускользает. И делает правильно. Тут только Эллиот утопает в иррациональных и неуместных поступках. Два несовместимых мира. Но рука сама тянется вслед удаляющейся спины. опять чёртова спина Не за что цепляться. Пустота необщности. — Отдохни, — слова сами сорвались с губ.       Эллиот не ожидал такого. И чтобы не наворотить ещё чего-нибудь, он поспешно сбегает с пролёта и возвращается в зал, где никто не заметил его отсутствие. Как сам Эллиот не заметил, что Адам остановился и даже смотрел на сбегающего. Голова была в смятении. Фраза эхом повторяется в ушах. И почему всегда последнее слово за Эллиотом? Но нужно было скорее заканчивать работу. Пребывание в месте, кишащим врагами, с контрабандой в руках опасно для жизни. Если он её лишится, то и отдохнуть уже будет некому...