Выжги меня на(в) себе

      Корпоратив шёл своим чередом. Шум, смех, музыка и звон бокалов разносились по залу, отскакивали от стен и стеклянных панелей, пульсируя в такт мигающим гирляндам. Ресторан — с яркой, чуть вульгарной новогодней мишурой и золотой ёлкой, щедро украшенной, по заказу школьного директора — казался ареной карнавала, где всё чуть-чуть не по-настоящему. Коллеги в костюмах зайцев, королей и каких-то невнятных сказочных героев мелькали перед глазами рябью, как в старом телевизоре с антеннами, сбившимися в шум.       Таня двигалась осторожно, будто сквозь густой туман. Вот она обходит стол, где пятидесятилетний физик в костюме мушкетёра что-то шепчет на ухо юной практикантке, и оба смеются слишком громко. Вот у барной стойки она пробирается мимо математички и её мужа, на мгновение задерживает взгляд на их руках, сцепленных небрежно, почти по привычке. И вдруг — видит её.       Хохот, знакомый до дрожи. Рыжая голова — будто вспыхнувшая свеча в дальнем углу зала. Мария. Под руку с тучным, основательным мужчиной в седых бакенбардах. Улыбается, тянется к его уху, смеётся, касаясь его плеча — как касалась однажды Таню, в лифте, на кухне, в подъезде... И всё снова вспыхивает.       Мария стоит, как тогда, в Сочи, на армянской свадьбе. Бокал в руке, голос переливается через музыку, лицо чуть запрокинуто. Только тогда рядом была Таня, а теперь — её муж. Директор, завучи, школьная вышка — все свои, всё чинно. И Тане там не место. Не по статусу. Не по молчаливому списку, где Таня не проходит ценз.       В груди что-то опускается, но Таня не поворачивает назад. Она остаётся в зале, на своём месте, в своём теле, в этом странном вечере, где всё светится и сверкает — кроме неё самой.       Вспоминается октябрь. Тогда всё казалось ещё возможным. Страсть, такая острая, что обжигала кожу, не отпускала даже ночью. Последняя их встреча — горячая, безудержная — в Таниной квартире, когда, казалось, они вытерли собой каждый угол. Тогда Таня верила, что всё только начинается.       А потом — пустота.       В один из тёплых, медовых осенних вечеров Таня поджидала Марию у спортзала. Стояла в тени каштанов, ветер то и дело закидывал ей на лицо пряди волос, а в руках от волнения дрожит экран телефона — сколько уже раз она открывала диалог, перечитывала последние сообщения и так и не решалась написать ещё.       Мария не отвечала больше недели. С тех самых пор — с той ночи, которая оставила на Тане шрамы, не видимые глазу.       Сначала Таня злилась. Потом — придумывала оправдания. Потом — перестала спать.       И вот теперь стояла здесь. Потому что больше не могла не знать. Потому что всё равно приходилось дышать — а без ответа дышалось через силу.       Она увидела Марию ещё издалека. Та вышла из стеклянных дверей спортзала в чёрной куртке, с мокрыми волосами, зализанными назад, с бутылкой воды в руке. Таня шагнула навстречу — и та, заметив её, отвернулась, сделала вид, что не узнаёт.       Сердце в тот момент вцепилось в грудную клетку, как зверь. Таня схватила её за руку, разворачивая к себе:       — Что, блять, происходит?       И пощёчина. Резкая, хлёсткая, звонкая. На щеке — жар, а внутри — стужа. Мария приблизилась, лицо почти касалось лица, и прошипела по слогам, точно врезая каждое слово:       — Оставь. Меня. В покое. Я — замужем.       — Блять, — прошептала Таня сквозь зубы, едва дыша.       Мария уже уходила, её спина становилась всё дальше, а Таня ощущала взгляды со стороны — её подруг, прохожих, стены. Всё смотрело на неё.       Но даже тогда — казалось, всё ещё можно исправить. Что Мария просто вспылила, со временем остынет, а потом... как всегда: появится на пороге с коробкой конфет, дорогим виски и букетом ромашек. Скажет тихо: «Прости, я была истеричкой», — и Таня, улыбаясь, примет ромашки и коснётся её губ.       Но декабрь заканчивался, и ничего из этого не случилось. Ни конфет, ни виски, ни ромашек. Ни даже проклятой Маши, стоящей в дверях с виной в глазах.       Только это чужое плечо у барной стойки. Этот смех, который когда-то звучал для неё. И Таня, стоящая посреди зала, где никому не до неё.       И Таня не выдерживает. Слишком громко, слишком весело, слишком всё — не про неё. Она ловко ускользает в сторону совместных туалетов, на автомате минует очередь и, толкнув дверь кабинки, закрывается на замок. Откинувшись затылком на прохладную кафельную стену, глубоко втягивает носом воздух, будто пытаясь проветрить себя изнутри. Пахнет дорого — ванилью, табаком, чем-то сладким. Голова идёт кругом, а внутри подступает тошнота.              Она опускает крышку унитаза, садится и достаёт из кармана электронную сигарету. Электронка в ладони — слабое утешение, но всё же: шипение — и лёгкий пар в лёгких, сладковатый, терпкий. Она выпускает его вверх, к потолку, и только тогда замечает, как дрожат колени.       Смотрит вниз: капронки в мелкую сетку, чуть съехавшие на щиколотке, чёрное платье с кружевным подолом — нити узора цепляются за ногти, будто держат. Туфли натёрли пальцы, но даже боль кажется далёкой, ненастоящей. Всё, как во сне наяву. Как будто тело здесь, а сама — в другом времени. В том, где Мария улыбается только ей.       Дверь туалета хлопает — Таня вздрагивает. Слышит голоса. Его — глухой, раскатистый, чуть насмешливый. Её — мягкий, расплывчатый от алкоголя и фальшивой нежности.       — Ты сегодня такая... — он смеётся, — даже лучше, чем на свадьбе у Аршака, помнишь?       — Ну, ещё бы. Тогда я была в три раза больше и в три раза глупее, — мурлычет Мария, и Таня слышит, как щёлкают каблуки, как открывается кран, как брызжет вода.       Их разговор — как крошки с чужого стола. И всё равно Таня ловит каждую. Её тошнит — по-настоящему. Не от вина, не от сигареты. От этой пошлой, домашней, уютной близости, из которой её выкинули, как старую подушку. Она — нелепый куколд в кружевном платье, прячется за дверью, пока её женщина смеётся с другим. И Таня не может ничего сказать. Ничего.       Когда дверь хлопает второй раз и их голоса удаляются, Таня вылетает следом. Резко, как будто ей не хватает воздуха. Каблуки стучат по плитке, узор кружевного рукава запутался в пальцах. Вышла, не помня себя, не оглянувшись, даже не вернувшись за курткой — только платье и тонкие колготки, а ворот — наполовину расстёгнут, словно она бежала из сна.       На улице — морозный воздух, кусается, царапает грудь под тонкой тканью. Таня добегает до клумбы, хватается за ледяное металлическое ограждение — и её выворачивает. Пустая, как мешок, она сотрясается в спазмах — будто вырывает не желудок, а остатки гордости. Плечи содрогаются, спина выгибается, в ушах — только эхо их смеха.       — Не умеете вы пить, Татьяна Викторовна, — раздаётся позади.       Таня распрямляется, вытирает губы тыльной стороной ладони. Оборачивается. Перед ней — добродушный физрук, в неизменной бордовой рубашке, с пышными усами и глазами, как у плюшевого медведя. В одной руке — прозрачный стакан с чем-то янтарным, в другой — его собственный пиджак.       — Что за молодёжь пошла, — продолжает он, протягивая стакан и пиджак, улыбаясь под усами. — Красивые, умные, а сами себе боль причиняют.       Таня хрипло смеётся, берёт виски и пиджак. Просит закурить. И когда тот протягивает помятую пачку толстых, крепких сигарет, улыбается. Закуривает, прикрывая огонёк ладонью, затягивается. Ткань пиджака тяжёлая, тёплая, пахнет табаком и чем-то ещё — спортзалом, терпкой одеколонной свежестью и, может быть, укутанными в заботу годами. Пиджак с неё почти сползает — в него поместились бы две, если не три такие Тани.       — Спасибо, — выдыхает она, затягиваясь снова. Прикрывает сигарету рукой и глотает обжигающую жидкость, жмурясь.       Они стоят молча. Курят. Перед ними — пар дыхания и дым сигарет, в небе зажигаются новогодние огни. Таня смотрит вверх, пытаясь собрать себя по кусочкам.       — Я пойду, а то подумают, что украл вас, — говорит физрук, стряхивая пепел. — Вы ещё и красивее, чем надо.       Он уходит, оставляя за собой тонкий след табака и тепла. Таня остаётся одна — в пиджаке, чужом и добром, с чужой сигаретой, с этим вечерним декабрём, в котором только ледяной ветер и колючее небо. Свет из окон ресторана сыплется на снег пятнами, как слайды чужого счастья. Издалека доносится смех, звон бокалов, обрывки песен, хлопки салюта.       Таня курит молча. Каждый вдох — как щепка под кожу. Курит — как будто может выкурить всё это из себя: унижение, тоску, ревность. Смотрит в темноту и медленно возвращается в тело, в себя — как после обморока.       Проходит время. Минут пять, может, больше. Она курит уже вторую сигарету — из пачки мужчины, улыбчиво всунутую в карман пиджака. Собирается уйти, спрятаться, раствориться, когда дверь снова приоткрывается. Кто-то выглядывает, озирается — и выходит. Щёлкает зажигалка. Каблуки. И голос, совсем тихий:       — Твою мать, ветер...       Мария. В коротком пальто нараспашку, в платье, обтягивающем фигуру. Шарф небрежно намотан на шею, в пальцах — тонкая сигарета.       Таня не двигается. Только сжимает зубы.       Мария её не сразу замечает. Щёлкает зажигалкой второй раз. Сигарета не поддаётся. Она выдыхает, трёт руки. Потом поднимает взгляд — и замирает.       Таня молчит. Сигарета уже догорела до фильтра. Она бросает её в сугроб, не глядя.       — Я... просто на минуту. Подышать. Там душно, — оправдывается Мария неуверенно. Кивает на сигарету в пальцах. — Араик не знает... Понимаешь?       Таня усмехается уголком губ. Горько. Безрадостно.       — Понимаю.       Мария подходит ближе. Прячется под навес. Смотрит, как Таня кутается в пиджак.       — Чей? — спрашивает вдруг, кивнув на одежду.       — Не твой, — спокойно отвечает Таня.       Они молчат. Слышен только ветер. Сигарета в пальцах Марии дрожит. Она прикуривает наконец. Дым вырывается в сторону уходящей Тани.       — Не уходи так. Не молча, — говорит Мария. — Ну, пожалуйста.       Таня оборачивается. Медленно. В глазах — стужа и пепел. А внутри — всё ещё сердце, которое дёргается, как птица в клетке.       — А как нужно? — тихо. — С плакатом? С мольбой? Или сразу на колени?       — Перестань, — шепчет Мария. — Я... не хотела тебя ранить. Просто всё сложнее, чем...       — Чем что? — Таня подаётся вперёд. — Чем стонать о том, что ты мужа не любишь, когда я тебя трахаю? А потом стоять с ним под ручку и хохотать?       Мария вжимает голову в плечи, но не уходит. Стоит, дымит, будто прячется за сигаретой.       — Я не делала такого. Не смей...       — А что ты делала? — резко. — Флиртовала? Напоминала себе, что ты замужем? Что ты — «нормальная», «правильная», «умная Мария Генриховна»?       Таня смеётся — глухо, зло, устало.       — Скажи правду, Мария. Ты хотела, чтобы я страдала? Хотела, чтобы я стояла вот тут, разбитая, ревнивая, злая на весь мир? Хотела — Таня утвердительно кивает. — И добилась.       Мария долго молчит. Потом затягивается глубоко и выдыхает сквозь стиснутые зубы.       — Не хотела. Я просто не знала, как быть.       Они смотрят друг на друга.       — Ну вот, — разворачиваясь, говорит Таня. — Теперь знаешь.       Таня не успевает сделать и двух шагов, как пальцы Марии цепляются за запястье — неловко, неуверенно, но цепко, срывая с неё шаг, как с тормоза.       — Не уходи, — тихо, почти на выдохе.       Таня оборачивается резко. В глазах — усталость, ярость, и что-то ещё, сквозь дымку. Она выдёргивает руку, но не с силой — просто, чтобы освободиться. Мария продолжает держать. Таня вскидывает вторую — будто собирается ударить, ладонь уже пошла вверх, готовая описать полуокружность через воздух — но останавливается. Замирает. Медленно опускает руку. Вся дрожит. Не может. Не хочет. Ни ударить, ни уйти.       — Прости... — пьяно шепчет Мария, и шаг делает ближе, и в этом шаге — вся её растерянность и отчаянное желание. — Я запуталась, я просто... хочу к тебе. Сейчас. Как раньше.       Губы близко. Голос рвётся шёпотом, горячим, сбитым дыханием. Сигарета давно упала в снег.       — Поехали к тебе... умоляю... я не могу больше играть в эту нормальность... Я соскучилась.       Таня зажмуривается. Глубоко вдыхает, будто ищет кислород под водой. Она знает этот голос, это состояние — почти плач. Слабое, беззащитное. И она знает, как оно действует. Знает, как легко снова отдаться. Как легко снова попасть.       — Нет... — говорит. — Не надо.       Но её голос уже дрожит, как свеча на сквозняке. Талия — в Машиных ладонях. Чуть прижата. Мягко. Почти бережно. Дыхание — у самого лица, горячее, как пар от чашки чая на морозе. Таня оглядывается быстро — вправо, влево. Никого. Только снег и их тени. Свет из окон ресторана не достаёт сюда. Всё будто бы законсервировано. Их сцена. Их место вне мира.       И тогда Таня тянется вперёд. Не спеша. Медленно. До предела. Как во сне, где ты падаешь, но не долетаешь. Её губы почти касаются губ Марии, чувствуют жар, её дыхание, её дрожь — и замирают. Всего миллиметр. Всего ничего. И не целует.       — Я не могу... — шепчет Таня, касаясь лбом её лба. — Я не переживу это во второй раз.       Мария закрывает глаза. Стоит, будто на грани, и всё равно тянется вперёд. Медленно, будто боясь спугнуть, будто просит прощения каждым миллиметром. Её губы касаются Таниных — неуверенно, несмело. И Таня не двигается. Только дышит чаще.       И тогда Мария целует по-настоящему. Нежно. Ласково. Губы мягкие, тёплые, с чуть горьким привкусом вина и сигареты.       Пальцы Марии находят шею Тани, зарываются в волосы, притягивают ближе. Не с силой — с отчаянием. И Таня не сопротивляется. Вся дрожит. Она уже проиграла — ещё до того, как эти губы дотронулись её. Она проиграла ещё тогда, когда обернулась на голос.       Их рты сливаются, дышат друг другом, впитывают вкус, тревогу, срыв. Язык Марии легко скользит внутрь — не требуя, не торопясь. Она ощущает Танино дыхание, солёную горечь и тепло. Таня отвечает, почти плача, почти не веря, что это всё снова происходит. Губы чуть дрожат. Она гладит щёку Марии, кончиками пальцев, как гладят сон, чтобы не разбудить.       На секунду Таня отстраняется. Смотрит в глаза. Глубоко. Долго. А потом прижимается лбом к щеке.       — Что ты делаешь со мной... — шепчет она, почти неслышно.       Мария обнимает крепче. Просто держит.       — Покажи мне, — просит. — Только сегодня. Только сейчас.

***

      Они стояли возле дороги. Воздух был колючий, пах дымом и снегом. Тишина между ними — такая плотная, будто только что сорвались с обрыва. Мария куталась в пальто, под которым всё ещё ощущалась остаточная дрожь. Таня — в куртке, которую Мария принесла из ресторана и накинула ей на плечи, почти заботливо. Почти.       — Хоть бы ветер стих... — пробормотала Таня, пряча нос в воротник. Жалея, что вернула пиджак коллеге.       — А мне нравится, — Мария встала сбоку, близко, и скользнула ладонью в карман куртки вместе с Таниными пальцами. — Ветер делает кожу чувствительнее...       Таня молчала, не поворачивалась. Просто стояла, глядя в темноту улицы, ожидая, когда подъедет такси. Но чувствовала — как Мария сдвигается ближе, прижимается всем боком, а потом вдруг обнимает сзади, зарываясь носом в волосы.       — Знаешь, что я бы сейчас с тобой сделала, если бы не улица? — прошептала Мария прямо в ухо, горячо, медленно, пьяно.       Таня вздрогнула.       — Прямо на кухонном столе... на подоконнике... на коленях, сзади, — шептала Мария, перебирая ладонью Танин живот поверх куртки. — Ты бы стонала и цеплялась за меня, а я бы...       — Тихо, — прошипела Таня, резко обернувшись, но губы её дрожали.       — …а я бы не дала тебе ни слова сказать. Только дышать. Только просить.       Такси затормозило у обочины. Они сели на заднее сиденье, как будто ничего не происходило, как две обычные женщины после ужина. Водитель даже не обернулся.       Мария устроилась рядом, нога к ноге. Рука — будто случайно — легла на Таню, сначала на колено, потом выше. Медленно, изучающе, скользнула под подол её платья, где было тепло, мягко, чувствительно. Таня задержала дыхание, сжав губы, но не отстранилась. Её ладонь легла на чужое запястье, но не остановила. Только держала. Как будто хотела замедлить, но не могла отказаться.       — Сделай лицо построже, — пробормотала Мария, доставая телефон. — Сейчас будет акт великой заботы.       Она набрала номер.       — Араик? — голос её стал спокойным, почти усталым. — Слушай, я уехала. Коллега, ну, Таня... да. У неё резко давление прихватило. Я не могла её одну оставить. Отвезу к ней, посмотрю, как ночью будет. Да, всё нормально. Конечно. Да. Целую.       Таня закусила губу, весь корпус у неё чуть дрожал. Пальцы Марии в это время двигались по внутренней стороне её бедра, лениво, ласково, почти как ветер по траве.       Она выдохнула — тяжело, с хрипотцой. Потом, не открывая глаз, прошептала:       — Врушка...       Мария повернулась к ней. В уголке губ блеснула усмешка.       — Ещё какая.

***

      Подъезд встретил их глухой тишиной, запахом сырости, старой побелки и железных почтовых ящиков. Стены серые, как забытое детство. Свет с лампы под потолком мигал, словно тоже стеснялся быть свидетелем.       Таня приложила ключ к замку с кодом — пальцы чуть дрожали. Мария молчала, дышала ей в шею. Как только дверь щёлкнула, как только за ними захлопнулся первый пролёт, всё сорвалось с цепи.       Мария вжалась в неё со спины, обняла, сжала — и тут же поцеловала в шею, горячо, резко, с укусом. Таня задохнулась, упёрлась ладонями в холодную стену. Расстёгнутая куртка сползла с плеч. Мария притянула её за талию, разворачивая к себе, поцеловала в губы — голодно, мокро, без вопросов. Они стукнулись спинами о батарею, потом Мария толкнула вперёд — к лестнице.       — Господи, как я скучала по тебе, — шептала она, прижимая Таню к стене между первым и вторым пролётом. — Знаешь, о чём я думала всё это время? Как ты выглядишь, когда кончаешь. С кем-то. Или одна. Без меня.       — Замолчи... — прошептала Таня, но не отстранилась. Её ладони держали Марию за лицо, губы искали снова.       — Я представляла, как тебя трогают, а ты не можешь кончить, — Мария хохотнула, прижимая Таню к перилам. — Потому что без меня не получается?       — Ты ненормальная...       — Ещё бы, — ответила Мария, прижимаясь всем телом. — Господи, Таня...       Они поднимались ступень за ступенью, перебивая сами себя прикосновениями, смехом, дрожью, тяжёлым дыханием. На втором этаже Мария толкнула Таню к стене, подняла платье — не вверх, а просто, чтобы почувствовать колготки под пальцами. Таня застонала, вцепившись в плечи.       — Это неправильно, — выдохнула Таня.       — Всё, что заставляет тебя дрожать вот так, не может быть неправильным, — усмехнулась Мария, прикусывая её губу.       На третьем Таня почти не шла — её тащили, вплавляли в стены, теряли, снова находили. Сердце било в горле. В голове — пусто. Только Мария, и её губы, и хриплое дыхание, и пошлые слова, и всё то, чего Таня так боялась, но так хотела снова. Как в первый раз. И даже больше.       Ключ звякнул в замке.

***

      Дверь хлопает за спиной, и Таня на секунду замирает в темноте прихожей, ловя воздух. В ботинках, с расстёгнутой курткой, с взъерошенными волосами. Свет ещё не включён, но Мария не ждёт. Она тут же закрывает рукой замок, прислоняет Таню к двери и целует — быстро, шумно, с жадностью, как будто секунды без прикосновений — пытка.       Таня хрипло смеётся сквозь поцелуй — не от веселья, а от того, как ей страшно и сладко одновременно. Куртка соскальзывает на пол. Мария уже тянет за молнию платья, но пальцы дрожат, путаются.       — Подожди... руки... — выдыхает Таня, отстраняясь. — Мы с улицы...       Они влетают в ванную, как в перевёрнутую паузу. Свет режет глаза. Таня включает кран, тянет руки под струю, Мария стоит позади, смотрит. Её отражение в зеркале — растрёпанное, с пылающими глазами, с губами, обкусанными в кровь. Она тоже моет руки — неосознанно, автоматически. Вода шумит, а дыхание не стихает.       — Всё, — говорит Таня, будто вслух себе.       Она разворачивается — и тут же попадает в западню. Мария ловит её между дверным косяком и своим телом. Пальцы одной руки скользят по талии, другой — она уже прижимает Таню за шею, целует, будто в последний раз. Таня ахает — не от поцелуя, а от того, что в тот же момент Мария уверенно, без колебаний, просовывает ладонь ей между ног, под платье, сквозь тонкую ткань колготок. Прижимает. Не давит — просто держит. Владеет.       — Ты такая горячая... — выдыхает Мария в её ухо, вгрызаясь губами в шею.       Таня хватается за её плечи, почти без сил. Дыхание сбивается, спина выгибается навстречу движению ладони. Всё трещит — от желания, от воспоминаний, от страха быть собой. Но она не отступает. Не говорит «нет». Она уже не может.       — Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — шепчет Мария, проводя ладонью сильнее, точнее, пока Таня не замирает, не прикусывает губу, не роняет голову на плечо. — Не просто по телу. По тебе. Вся.       — Молчи... — хрипит Таня, — молчи, пока я не начала плакать.       Мария целует её — долго, без воздуха. Ладонь всё ещё между ног, сквозь ткань, согревая, доводя до дрожи.       — Идём в спальню, — шепчет Таня.       Мария улыбается. Улыбка её — как у победителя.       Они влетают в спальню, почти сбивая друг друга с ног. Мария смеётся — хрипло, низко, вся пьяная от алкоголя, поцелуев и прикосновений. Таня резко разворачивается, ловит её за плечи и толкает. Кровать пружинит под телом Марии. Она падает на спину, волосы разметались по подушке, дыхание сбито, зрачки расширены.       Таня нависает сверху. Цепко хватает за запястья, вдавливая в матрас. Зажимает, будто боится, что Мария вырвется. Или боится, что сама не сможет остановиться.       — Неужели тебя настолько хреново трахает муж, — шипит ей в лицо, низко, зло, — что ты приползла ко мне спустя три месяца?       Мария замирает. На губах — не то улыбка, не то страх. В глазах — шок. Она будто хочет что-то сказать, но Таня уже отстраняется, резко, как будто обожглась.       — Не смей... — добавляет Таня, не глядя. Грудь вздымается. Щёки пылают. — Не смей делать вид, будто тебе всё это позволено. Будто ты можешь вернуться, когда тебе скучно, и я снова тебя раздену, разогрею, зашью тебе дыры.       Она встаёт, отходит, лицо жёсткое, шаги тяжёлые. Внизу живота — пульсирует, будто от обиды, а на самом деле — от неё. От того, как пахнет Мария, как она смотрит, как развела ноги, чуть прикусила губу, будто просила: возьми.       Но Таня не даёт себе права. Она идёт прочь. Из спальни. Быстро. Не оглядываясь.       На кухне — холод. Она открывает шкаф, находит недопитую бутылку виски. Наливает в бокал, не пробуя — одним махом выпивает. Потом снова. Потом просто берёт горлышко в рот и делает три глотка подряд.       Пальцы дрожат.       Внутри всё клокочет. Всё ещё слышит дыхание Марии. Всё ещё чувствует её бёдра под собой. Запах. Руки. Губы.       — Чёрт... — шепчет Таня и прислоняется к стене, зажмурившись.       Спальня молчит. Но тянет, как магнитом.       И Таня возвращается в спальню — решительно, на грани взрыва. Дверь едва не слетает с петель, когда она толкает её плечом.       Мария всё ещё на кровати, полусидя. Теперь она смотрит прямо, спокойно. Будто знала, что Таня вернётся.       — Уходи, — хрипло бросает Таня. — Немедленно. Я не хочу тебя видеть.       Она уже тянется к полу за пальто Марии — собирается буквально швырнуть его, как кость собаке, — но та вскакивает с кровати, резко, как пружина. Хватает Таню за плечо и разворачивает. Движение не грубое, но настолько уверенное, что у Тани перехватывает дыхание. Она даже не успевает вскинуть руки, как уже оказывается спиной на кровати, а Мария — сверху: коленями прижав бёдра, ладонью — запястья.       — Ты с ума сошла?! — выдыхает Таня, пытаясь упереться в её плечи. — Ты что творишь?       — Ты не будешь указывать мне, когда уйти, — голос у Марии ровный, тихий, без тени истерики. Почти шёпот.       Таня шипит, дёргается, пробует вырваться, но напрасно. И в этом — странное удивление. Мария, чёрт побери, сильнее, чем казалась. Тело хрупкое, тонкое, но под кожей — точные, слаженные движения.       — Слезь с меня! — шипит Таня, но голос звучит уже не так уверенно. — Хватит!       — Хочешь, чтобы я ушла? — Мария склоняется ближе. — Скажи. Внятно. Чётко. Без этих твоих дрожащих губ и ног, плотно сжатых, как будто ты не хочешь, чтобы я почувствовала, насколько ты мокрая.       Таня зажмуривается. Лицо горит. Горячо от стыда, от возбуждения, от злости, от невозможности контролировать себя.       — Сними себе уже проститутку — и трахай хоть до потери пульса. Я тебе не игрушка. — Она дёргается ещё раз, но тело будто вязнет в этих руках, в весе, в дыхании Марии.       — Скажи, — Мария у самого уха, шёпотом, но это шёпот с лезвием внутри. — Что ты не думала обо мне. Не хотела. Не вспоминала мои пальцы. Мой голос. Моё дыхание у тебя на шее, животе, внутри.       — Ты спала со своим мужем, — Таня захлёбывается, как в воде. — Все эти месяцы.       Мария чуть отстраняется, смотрит в упор. Глаза тёмные, глубже, чем ночь за окном. Её ладони скользнули вниз, с плеч — по бокам, по рёбрам, обхватили бёдра. Таня выгнулась, как натянутая струна. Губы дрожали, дыхание резкое, в горле — ком.       — Думаешь, ты одна умеешь злиться? — шепчет Мария.       И вжимается губами в рот Тани, с яростью, с жадностью, как будто хочет вгрызться, слиться до крика. Таня выдыхает, выгибаясь под ней. Сопротивление больше похоже на приглашение. И тело её сдаётся.       — Ты сумасшедшая, — шепчет она. — Больная на голову.       — А ты скучала, — Мария улыбается уголком губ, не отрываясь. — Признайся.       Таня хватает её за волосы, дёргает, резко. Та вздыхает от этого, не отстраняясь, наоборот — замирает в шаге от новой вспышки.       — Да чтоб ты провалилась, — Таня шепчет в висок, срываясь. — Ненавижу тебя.       — Знаю, — мягко отвечает Мария.       Её рука скользит под платье, прерывисто, решительно. Таня прикусывает губу, и сама обвивает Марию ногами, вжимая её ближе.       — Давай блять, — сквозь стиснутые зубы. — Сделай это уже.       И всё остальное — огонь. Кожа — будто в лихорадке. Прикосновения — прямые, голые, как выстрел. Ткань платьев мешает, и в какой-то момент они просто срывают друг с друга всё — молнию, бельё, кольца, прошлое, остатки злости. Они жадно вцепляются друг в друга, как в последнее дыхание.       Таня подаётся навстречу каждому движению, как будто сама Мария — ответ на все её проклятия и мольбы. Бёдра, пальцы, грудь, язык — всё сливается в одно: остро, мощно, неостановимо. И всё — с бешеной ревностью, с жаждой, с голодом трёх месяцев.       Мария кусает её за плечо, оставляя след. Таня царапает спину, до крови. Они дерутся поцелуями, хватаются, шепчут, выдыхают, срываются.       — Я не прощаю тебя, — выдыхает Таня, насаживаясь на пальцы.       — И не надо.       Пальцы входят глубже. Таня задыхается. Дёргается. А потом вскрикивает — низко, глухо, резко, уткнувшись в подушку. Дрожит. Она отдалась. Молча. До конца.       Таня лежит распластанная, горячая, как раскалённое железо. Волосы прилипли ко лбу, спина — к простыне, сердце грохотало так, будто изнутри. Дыхание обрывочное. Щека на плече Марии, вкус поцелуев на губах.       Но что-то внутри неё — шевельнулось. Не отпустило. Не насытилось. И не простило.       Она приподнялась. Медленно. Словно внутри загорелся новый огонь — тот, что нельзя затушить, пока сама не возьмёт. Не получит. Не дожмёт.       Мария улыбнулась — утомлённо, лениво, по-женски довольная. Но только на миг. Потому что Таня наклонилась к ней — не с благодарностью, не с покорностью, а с хищной, решительной нежностью. Облизала её губы, не целуя — как бы примеряясь. Глянула в глаза.       — Твоя очередь, — хрипло сказала она.       — Ты только что...       — Какая разница, — прошептала Таня.       Она опустила ладонь вдоль живота Марии — медленно, нежно, мстительно. Поглаживала кожу, пока та не задрожала под ней. Мария вжалась в подушку, запрокинула голову, сжимая ноги, как будто этот жест — всего лишь ласка — уже отозвался внутри.       — Раздвинь ноги, — прошептала Таня.       И Мария подчинилась. В ней не было страха — только это еле заметное, острое ожидание, как перед падением. А Таня скользнула вниз, целуя живот, плоский, дрожащий, тёплый. Остановилась у бедра — укусила. Осталась там. Посмотрела вверх.       — Я боялась, что забуду, как ты звучишь, когда тебе хорошо — тихо.       Мария выдохнула. Глубоко. Без слов.       И Таня провела языком вдоль внутренней стороны бедра, медленно, с нажимом. В следующую секунду накрыла её, вся, будто хотела утопить.       Язык, губы, пальцы — всё в ней двигалось с точностью, с памятью, с яростью. Без спешки, но так, что Мария застонала уже через несколько секунд — низко, как будто боялась, что не выдержит.       — Тише, — Таня усмехнулась, не отрываясь.       Пальцы вошли в Марию почти сразу. Не потому что нужно было торопиться — а потому что Таня чувствовала, как та уже горит. Как влага скользит по бёдрам. Как кожа сходит с ума под каждым касанием.       — Я лучше него? — Таня ускорила темп, грубее, глубже. — Отвечай.       Мария выгнулась. Руки сжались в простыню. По спине шли мурашки, грудь вздымалась, тело трясло.       — Да, да, — выдохнула она. — Таня, чёрт...       — Тогда какого чёрта ты ушла от меня, ничего не сказав? — Таня впилась в неё снова — языком, пальцами, всей собой. Ритм стал безжалостным, без пауз, без отступлений.       И когда Мария вскрикнула — всё сорвалось. Сила, гордость, контроль. Только крик. И дёрганье. И горячий прилив между ног. Таня держала её, пока всё не стихло, не схлынуло, не растворилось.       А потом легла рядом.       И только тогда, сквозь дрожь и остатки пульсации, Мария прошептала:       — Прости.       Её голос был слабым, хриплым. Как будто это слово застревало в горле, не желая выходить. Она не смотрела на Таню, просто лежала рядом, всё ещё дрожащая от оргазма, от боли, от чего-то, чему не было названия.       Таня молчала. Смотрела в потолок. Веки были полузакрыты, дыхание ровное, почти сонное, но не было в этом покоя. Только напряжение в скулах, застывшая в челюсти злость. Близость ещё отдавалась в теле — липкой усталостью, медленно рассеивающимся жаром между ног — но внутри всё было сжато, как пружина.       Мария осторожно потянулась к ней, положила ладонь на плечо — с запоздалой нежностью, с трещиной в голосе вторила:       — Прости... Я не хотела... всё так.       Таня не отстранилась, но и не ответила. Она просто лежала, уставившись в тень на стене. И молчание между ними было громче любого крика.       Мария поджала ноги, прижалась ближе, обняла сзади. Осторожно, с нерешительностью. Тело Тани было горячим, будто оно всё ещё не отпустило гнев, будто внутри всё продолжало гореть. Но она позволила себе быть обнятой. Не потому что простила — потому что слишком устала, чтобы оттолкнуть.       Только тогда Таня выдохнула:       — Уйдёшь от него — подумаю.       Мария едва слышно усмехнулась — нервно, почти зло вспылила:       — Может, мне ещё в лепёшку разбиться — и тогда ты, может быть, подумаешь?!       Таня резко дёрнулась, словно её ударили. Попыталась встать, но Мария перехватила её, прижала ближе, руками, телом, щекой к шее.       — Пусти, — процедила Таня сквозь зубы, глаза полные злости. — Ты не имеешь права…       — Всё, всё... извини. Просто… я не такая, как ты, я не умею так — честно, прямо. — Голос её дрожал. — Я умею только одно — всё к чертям разносить, особенно то, что дорого мне.       Она сильнее прижалась к чужой спине. Положила ладонь на грудь Тане, уткнулась лбом в её шею — как в последний, хрупкий островок тепла.       И они лежали так долго. Сбившееся дыхание Марии утихло, скользило по спине Тани — то с надеждой, то с тоской. Никто не говорил ни слова. За окном тихо падал снег, улицы вымерли. Внутри комнаты стояла тишина — напряжённая, густая, как вода.       Ночь шла, и только в этой темноте они остались рядом — не вместе, не врозь, без прощения, без согласия. Просто две женщины, уставшие от этого мира, от себя.