Дразнящий тембр

      У Гермионы был секрет, которым она не поделилась бы ни с одной живой душой.       В раннем детстве ей всегда больше нравилось, когда ей читал именно папа. Не то чтобы у мамы не было красивого, мелодичного голоса, нет. Просто глубокий, рокочущий тон отца всегда дарил ей какое-то особое чувство защищённости. И когда она засыпала, то чувствовала себя в полной безопасности, словно укутанная тёплым одеялом.       А ещё она никогда не смогла бы предсказать, как именно изменятся эти ощущения с возрастом, иначе она никогда не позволила бы этому произойти.       С годами её любовь к папиному голосу, который читал ей книги вечерами, переросла в нечто большее. В любовь ко всем низким голосам в целом.       И именно так она оправдывалась перед собой в дальнейшем. Тем, что у Гарри Поттера был именно такой голос.       Он был глубоким, но не настолько глубоким, каким был голос того же Кингсли. Это была очень приятная слуху золотая середина. А ещё, когда Гермиона ложилась ему на грудь, она всем своим телом ощущала вибрации этого голоса.       Всё началось на первом курсе. Она очень скучала по дому и по тому, как отец читал ей книги перед сном. Ей было стыдно признаваться в своих чувствах, но однажды Гарри просто застал её плачущей в общей гостиной — она настолько сильно скучала по родителям, что просто не смогла сдержаться. И он не ушёл. Присел рядом, заговорил и, в конце концов, выведал причину слёз и каким-то образом убедил принять самый простой выход: позволить ему читать ей так же, как это делал её папа.       Поначалу ей было неловко прижиматься к другу, с которым она познакомилась совсем недавно. Но стоило только ему начать читать вслух, как тревога утихла, вместо неё пришли спокойствие, умиротворение, и она с головой погрузилась в описанные в книге сцены.       С тех пор это на долгие-долгие годы стало их ритуалом. Когда Гермиона особенно нервничала или уставала, Гарри усаживал её на диван в гостиной или в другом укромном уголке, прижимал к себе и начинал читать.       Поначалу всё было хорошо. Проблемы начались, когда его голос стал ломаться.       То было смутное время для всей их компании, а для Гермионы — вдвойне. Между всеми треволнениями, она потратила большую часть того года, пытаясь понять, почему после таких чтений она всё чаще уходила в свою спальню с мокрыми трусиками и горячим, обжигающим жаром внизу живота.       Эти ощущения не были неприятными, но она так и не смогла докопаться до их сути до тех пор, пока впервые не взяла в руки книгу с эротическими сценами. И в этой книге главная героиня описывала точно такие же ощущения. Оказалось, она испытывала желание или, если точнее, сексуальное возбуждение.       Так что последующие годы были сплошь наполнены промокшим бельём и смятением, пока она пыталась понять, что именно в этих ситуациях заставляло её так мокнуть.       И, в конце концов, в середине первого собрания Армии Дамблдора она пришла к единственному объясняющему всё выводу: дело было в его голосе.       Гермиона Грейнджер, как ни стыдно ей было в этом признаваться, обладала слабостью к голосам. Вернее, к одному типу голосов. Которым обладал Гарри.       После этого шокирующего открытия она начала с виной и трепетом в душе искать поводы, чтобы он говорил побольше: рассказывал больше историй, больше читал ей вслух — и всё для того, чтобы его восхитительно низкий голос подольше окутывал её всю, вызывая мурашки на коже и томную тяжесть внизу живота.       И всё это — вся эта неразбериха, все эти попытки разобраться и понять себя — всё это и привело её к этому моменту.       Это случилось после войны. Тогда, после победы, они вернулись в дом на площади Гриммо, и Гарри решил, что после двух лет, в течение которых они всё никак не могли выкроить время, наступила пора возродить их маленький ритуал.       И вот так вот Гермиона оказалась укутанной в плед и тесно прижатой к Гарри, пока он открывал выбранную ими книгу.       Он начал читать, и она, сама того не ожидая, вздрогнула, услышав его «голос чтеца».       — Тебе холодно? — тут же поинтересовался Гарри.       — Нет, просто уже немного отвыкла от такого, — уклончиво ответила Гермиона, надеясь, что он ничего не заподозрит.       Он снова погрузился в чтение, и она с удовольствием слушала его голос, чувствуя, как он и успокаивает, и возбуждает её, заставляет воображение рисовать самые яркие картины.       Одна глава, другая, и вот она уже целиком и полностью погрузилась в шелест страниц и мягкие интонации его голоса. Она почти засыпала.       Почти.       Ещё ни разу в жизни ей не доводилось испытывать столь противоречивых ощущений. Она была полностью расслаблена и, в то же время, возбуждена до предела. Ей просто хотелось, чтобы он отложил книгу, а потом провёл руками по всему её телу и прошептал на ухо все те непристойности, которые собирался с ней сделать.       Не осознавая того, она просунула руки под одеяло, повторяя знакомый путь. Закрыв глаза, притворилась, будто погружена в историю, хотя на самом деле она целиком и полностью сосредоточилась на его голосе.       Её ладошка скользнула под скрытую одеялом пижаму, и ей едва удалось подавить вздох, когда она коснулась влажных складок между её ног. Сначала она провела по ним легонько, будто пробуя, самыми кончиками пальцев, а затем начала медленно поглаживать себя. Ничего безумного, ну, по крайней мере, не настолько, чтобы вызвать какие-либо подозрения       Однако, Гермиона так и не смогла сдержать сорвавшийся с губ довольный вздох.       — Удобно? — между делом поинтересовался Гарри.       — Очень, — ответила она с улыбкой.       Глубоко вздохнув, она продолжила слушать, как Гарри читает. Её пальцы нежно ласкали её складочки, а губы то и дело сжимались от удовольствия, которое дарил его голос. Это было опьяняюще. Опьяняюще настолько, что больше всего в жизни ей сейчас хотелось только одного — поглубже просунуть внутрь один из пальцев и на какое-то мгновение притвориться, будто это не палец, будто это она сама оседлала его и приняла его в себя, пока он шепчет ей на ухо слова любви и поддержки. Но нет, приходилось сдерживаться. Попадаться было нельзя.       Так что он продолжал читать, а она продолжала тихонько трогать себя под одеялом.       Вот только с каждым прикосновением она всё ближе и ближе подходила к точке невозврата и не имела ни малейшего понятия, сумеет ли сохранить внешнее спокойствие после столь чувственной игры.       — Всё в порядке, — вдруг прошептал Гарри ей на ухо.       И Гермиона едва не прикусила язык, пытаясь сдержать внезапный стон.       — Ч-что значит: всё в порядке? — запнувшись, поинтересовалась она, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.       — Да ладно тебе. Расслабься, потрогай себя как следует. Я не против. Знаешь, я думаю, что это на самом деле довольно мило, как ты решила, будто сможешь скрыть это от меня, — усмехнулся Гарри, и эта усмешка горячей волной отдалась у неё в промежности.       — Я не понимаю, о чём ты, — омертвев, пролепетала она.       — Лгунья! — припечатал он и с не пойми откуда взявшимися властными нотками в голосе продолжил: — Не притворяйся передо мной, Гермиона. Прикоснись к себе, я же знаю, ты хочешь этого.       Она всхлипнула, услышав приказ, но всё же подчинилась. Она думала, что он остановит её, назовёт извращенкой, девианткой. Но она совсем не ожидала того, что он начнёт подбадривать её, причём так, как ей виделось только в самых непристойных снах.       Так что, всего лишь чуточку замешкавшись, она вернулась к прерванному ритму.       — Вот так, — прошептал он. — Потри себя для меня. Почувствуй, насколько влажной ты стала от моего голоса.       На этот раз она не смогла сдержать стона, он просто вырвался из неё против её воли. Раньше она лишь наслаждалась тем, как звучит его голос, как он воздействует на неё. Раньше она могла только мечтать о том, как он говорит ей подобные непристойности, но сейчас… Сейчас вот он — сидит с ней рядом и буквально приказывает ей как следует потрогать себя.       — Ты же представляла это раньше? — с неимоверно возбуждающей хрипотцой в голосе спросил Гарри. — Представляла, каково это, когда я указываю, что именно ты должна сделать, как именно ты должна потрогать себя, чтобы доставить себе удовольствие?       Она застонала, отчаянно кивая.       — Хорошая девочка, — произнёс он, и по её телу пробежала новая волна дрожи. — О, тебе ведь это нравится, не так ли? Ты ведь уже думала о том, каково это, когда я прикасаюсь к тебе? Когда мои руки блуждают по твоему телу и когда я с удовольствием наблюдаю за тем, как ты стонешь и извиваешься подо мной?       Гермиона снова кивнула и хотела было что-то ответить, но все её слова застряли в горле, потерявшись где-то в волнах наслаждения.       Его руки обхватили её талию, а дыхание обожгло ухо, немного возвратив к реальности.       — Я задал вопрос, милая, — прорычал он.       — Д-да! — вырвалось у неё. — Это всё, о чём я только могла подумать, когда ласкала себя под твой голос! — призналась она, покраснев до корней волос.       Он прикусил её ухо, и Гермиона почувствовала, что вот-вот сорвётся в пропасть. Она испытывала столько самых разных ощущений одновременно, что едва могла их осознать.       — Давай, поласкай себя ради меня! — приказал он. — Я хочу, чтобы ты кончила в моих объятиях!       И Гермиона не смогла отказать.       Она наконец-то просунула палец внутрь и согнула его, нащупывая то самое местечко, с которым была так хорошо знакома и от которого каждый раз кружилась голова и темнело в глазах.       После этого оргазм настиг её чрезвычайно быстро. Всё это время Гарри пристально смотрел на неё и подбадривал своим невероятным голосом, и это привело к тому, что Гермиона едва не умерла от интенсивности ощущений. Ну, по крайней мере, так ей показалось. Её тело затряслось, ноги задрожали, а из груди вырвался громкий, полный неизбывного наслаждения стон экстаза.       Спустя время, кое-как придя в себя, она всё ещё, тяжело дыша, лежала в его объятиях, чувствуя себя совершенно обессиленной, но счастливой.       — Гермиона? — позвал он.       Она вздрогнула. Этот голос, соблазнительный и коварный, всё ещё сводил её с ума.       — Да? — прошептала она.       — Ты будешь моей девушкой? — спросил он. — Знаю, я выбрал не самое удачное время, но, хочу заметить, я не требую ответа прямо сейчас. Если хочешь, я могу спросить как-нибудь попозже.       Гермиона моргнула раз, другой и неудержимо расхохоталась. Она просто ничего не смогла с собой поделать — ситуация была настолько нелепой, что казалась нереальной.       Конечно, она согласится. И не только на это. Она согласится на всё, что он пожелает ей дать. Просто до этого момента она как-то даже не осознавала того, что на самом деле всё это началось ещё тогда, на первом курсе, когда в полутёмной, полупустой гостиной маленький Гарри прочёл первые строки такой же маленькой Гермионе. И это непостижимым образом повлияло на всю их дальнейшую жизнь.