Часть 6
29 июня 2025 г., 16:25
Примечания:
Как вам такое сближение?) Рада буду услышать ваше мнение как всегда
Солнечные лучи, словно жидкое золото, лились сквозь высокие пыльные окна Выручай-комнаты, превращая мельчайшие частицы пыли в танцующие искры. Они ласкали свисающие с высоких, почти до потолка, стеллажей плети плюща. Книги — бесчисленные, в кожаных, бархатных, даже деревянных переплетах — стояли, лежали, а иногда и парили в воздухе плотными рядами, тихими стражами забытых знаний.
Воздух был густым, теплым, пропитанным ароматом старой бумаги, воска свечей, влажной земли из горшков и чего-то неуловимо волшебного. Я признавалась себе честно: большинство этих фолиантов я не открывала ни разу. Они были частью уюта, частью этой странной, живой атмосферы убежища, созданного самой магией для тех, кто в нем нуждался.
Я полулежала на небольшом диванчике с мягкой желтой обивкой, похожей на спелую дыню. Ткань была приятно шершавой под пальцами, впитавшей солнечное тепло. На мне — темно-синие удобные штаны из мягкой ткани и голубоватый корсет, стянутый не туго, а ровно настолько, чтобы подчеркнуть линию талии и дать свободу дыханию. Под ним виднелись кружевные манжеты и воротничок просторной белой блузы. Как же было блаженно в выходной день сбросить тяжелую школьную мантию и тесную форму! Я потянулась, как котенок, чувствуя, как мышцы спины приятно ноют от расслабления.
Рядом с диваном стоял низкий столик из темного дерева, куда я поставила небольшой глиняный горшок с бамбуком — специально для Луми. Но сам виновник торжества сейчас вовсе не наслаждался зеленью. Он сидел на краешке столика, его прутиковое тельце было напряжено, а листочки на макушке сердито топорщились. Черные глазки-бусинки недовольно сверкали.
— Ну прости, Луми, — вздохнула я, протягивая к нему ладонь. — Я поняла свою ошибку. Виварий — это, конечно, рай для существ, но не для твоего спокойствия. Особенно когда там есть нюхль, с которым ты не ладишь.
Он колебался секунду, его листочки дрожали от остаточного возмущения, но затем осторожно перебрался с холодного столика на мою теплую ладонь. Я бережно приподняла его и прижала к щеке. Его шершавая, но не колючая «кожа» пахла лесом после дождя и теплой древесиной.
— Обещаю, я чаще буду брать тебя с собой! — прошептала я, чувствуя, как его крохотные пальчики-прутики осторожно уцепились за прядь моих волос, выбившуюся из небрежной дневной косы.
Мы замерли в тишине, нарушаемой лишь моим дыханием и едва слышным шуршанием листочков Лумиса, который начал потихоньку успокаиваться, впитывая мое тепло и тишину комнаты. Ожидание было приятным, томным. Себастьян и Оминис должны были вот-вот прийти после обеда. Мы договорились встретиться здесь, чтобы обсудить… все.
Солнечный луч, словно золотая нить, скользнул по обивке дивана, когда дверь Выручай-комнаты распахнулась с характерным легким хлопком. Ворвались Оминис и Себастьян, неся с собой энергию спора и запах замковых коридоров. Оминис, обычно такой сдержанный, жестикулировал с редкой резкостью, его бледное лицо было напряжено, а губы сжаты в тонкую линию. Себастьян же, напротив, шел с привычной развязностью, но в его карих глазах читалось глубинное упрямство.
— Оминис, я благодарен тебе за варианты, но… — Себастьян уже обращался к своему другу, но его взгляд упал на меня и Луми. — О, Эви! И веточка! — воскликнул он, мгновенно переключившись, и широко улыбнулся. Его улыбка была теплой, но в ней таилась тень того напряжения, что висело между ним и Оминисом.
— Его зовут Луми, и ты это прекрасно знаешь, — поправила я, приподнимаясь с дивана и осторожно снимая с волос цепкие прутики Лумиса. Я отодвинулась к краю желтой обивки, освобождая место. — Что вы так бурно обсуждаете? Похоже, спорили всю дорогу.
Оминис, не удостоив Себастьяна взглядом (хотя его слепые глаза и так были направлены чуть в сторону), тяжело вздохнул и опустился на диван. Он сел не с краю, а почти в центр, оставляя между нами пространство, достаточное для одного человека, но уже ощутимо сокращая дистанцию. Его плечо оказалось всего в паре десятков сантиметров от моего.
— Он хочет сам принять окончательное решение насчет письма Анны, — выпалил Оминис, его голос звучал сухо, с едва сдерживаемым раздражением. Ирония была в том, что именно он, всегда осторожный, предлагал активные действия, а безрассудный Себастьян вдруг говорил о терпении и личной ответственности. — И категорически не хочет, чтобы мы «напрягались», как он изволил выразиться. — Оминис сделал кавычки в воздухе пальцами, движение было резким, почти язвительным.
Себастьян перехватил инициативу, его лицо стало серьезным. Он подошел ближе, но не сел, а встал перед нами.
— Послушайте, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, слегка дрогнул. — Я правда, правда вам благодарен. Больше, чем могу выразить. За то, что вы есть. За то, что готовы нырнуть в самую пасть дракона ради меня. Но… — он провел рукой по взъерошенным каштановым волосам. — Позвольте же мне наконец взять ответственность за свои поступки. Полную. Вы не должны страдать из-за моих прошлых ошибок и возможных будущих косяков. Это… мой груз.
— Себ, — мягко вмешалась я, чувствуя, как тревога сжимает горло. Лумис на моей ладони встревоженно зашевелил листочками, улавливая мое волнение. — Никто не страдает. Мы просто предлагали помощь. Потому что мы — твои друзья. Потому что мы вместе в этом бардаке.
— И я это понимаю, Эви, — он посмотрел на меня, и в его карих глазах внезапно блеснула та самая глубокая, редкая искренность, которая заставляла верить ему даже после всех его безумств. — Верьте и вы мне. Хотя бы в этом. Обещаю, что все будет хорошо. Я найду способ. Сам. — Он произнес последнее слово с особой твердостью.
Молчание повисло в солнечном воздухе комнаты, наполненном ароматом старых книг и растений. Оминис сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, но пальцы, лежащие на коленях, слегка сжались в кулаки. Нам не оставалось ничего другого, как принять его выбор. Каким бы он ни был — мы будем рядом. Это было нерушимо.
— Хорошо, — наконец проговорил Оминис, его голос был низким и усталым. Он откинулся на спинку дивана, словно сбросив тяжесть, но напряжение в его плечах не исчезло. — Но ты должен посвящать нас в свои планы, Себастьян. Полностью. Никаких сюрпризов в последнюю минуту. Я… мы — не вынесем еще одного сюрприза.
— Вот и договорились! — Себастьян буквально расцвел, его беспокойство как рукой сняло. Облегчение, яркое и почти детское, озарило его лицо. — Спасибо. Вы… вы лучшие. — Эти простые слова, сказанные без привычной бравады, прозвучали невероятно искренне и душевно. Он бросился на оставшееся место на диване.
Если мы с Оминисом сидели скромно, сохраняя осторожную дистанцию, то Себастьян ввалился без тени церемоний. Он развалился, заняв добрую половину дивана, его ноги бесцеремонно устроились на резной деревянной ручке, оттесняя нас с Оминисом еще ближе друг к другу. Мое плечо коснулось плеча Оминиса — теплое, неожиданное прикосновение сквозь тонкую ткань блузы и рубашки. Я замерла, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Пространство между нами исчезло, его бедро почти касалось моего, а рука лежала так близко, что я чувствовала исходящее от нее тепло. Я невольно сжала Лумиса на коленях, и тот тихо запищал.
— Эх, — вздохнул Себастьян счастливо, совершенно не замечая созданного им тесноты и напряжения. Он устроился на плече у Оминиса, как на подушке. — Представьте, уже почти год прошел, как мы познакомились. — В его голосе зазвучала ностальгия. — Я как вчера помню, как ты, Эви, меня на самой первой дуэли уделала. Чистый разгром!
Я фыркнула, пытаясь отвлечься от близости Оминиса и его молчаливого, почти осязаемого присутствия. Волнение смешивалось с теплом, разливающимся от точки соприкосновения наших плеч.
— Да уж, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И сделала бы это снова без колебаний, если ты немедленно не уберешь свои громоздкие ноги и не научишься сидеть нормально, как цивилизованный человек, а не как гиппогриф, устроившийся на ночлег!
— Да ладно, так же удобнее! — отмахнулся он. — Помню, как вы двое познакомились… Боже, это было так неловко и стыдно наблюдать даже со стороны! — Он закатил глаза с преувеличенным драматизмом.
Из нас троих расслабленным был только он, погруженный в беззаботную ностальгию. Я же чувствовала, как жар разливается от щек к ушам, и отчаянно пыталась занять руки — поправила складки голубого корсета, переложила Лумиса с колена на колено (тот недовольно зашуршал), — лишь бы сохранить хоть иллюзию дистанции между моим плечом и плечом Оминиса. Но каждый микроскопический поворот тела только сильнее прижимал меня к нему.
— Да уж, — сухо констатировал Оминис, его голос прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Он слегка повернул голову в мою сторону, и его дыхание коснулось моей щеки. — Знакомство действительно не входило в список приятных впечатлений недели.
— Не из приятных? Оминис, ты тогда чуть не сжевал меня взглядом! Наорал так, будто я осквернила семейный склеп Гонтов, а не просто вышла из крипты, в которую меня привел он! Ты был ледяным, высокомерным…
— Я же извинился потом, — парировал Оминис, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Напротив, в уголке его губ заплясала та самая едва уловимая, хитрая искорка, которая всегда появлялась, когда он знал, что прав, или… когда дразнил.
— Хах, кто бы мог подумать, — Себастьян продолжал свое театральное представление, развалившись еще удобнее и бесцеремонно положив затылок на колени Оминиса, будто тот был пуфиком. Тот лишь слегка поморщился, но не оттолкнул. — Зато потом вы как спелись! И руны вместе корпели делали, эти закорючки у Ворвика… — он сделал уморительную гримасу отвращения, — и в ванной старост прятались от Шарпа, как парочка влюбленных хорьков…
— Ой, да заткнись ты! — вырвалось у меня, эмоции перехлестывали через край, смешиваясь с паническим желанием провалиться сквозь диван. — Ты что, ревнуешь, Сэллоу? Боишься, что мы найдем себе другого напарника для ночных вылазок?
Себастьян приподнялся на локте, его карие глаза сверкнули чистейшим озорством.
— Кто знает? Кто знает… — протянул он загадочно. — А знаете что? Может, действительно сегодня выпьем по сливочному пиву? Вечерком. Настроение, знаете ли, такое… — он широко улыбнулся, — …шебутное. Божественное, я бы сказал. После всех этих тяжелых разговоров — самое то!
Мы с Оминисом переглянулись — точнее, я посмотрела на него, а он повернул голову в мою сторону, уловив мой вздох. В его жемчужно-серых глазах мелькнуло что-то между раздражением и привычной снисходительностью к выходкам Себастьяна.
— Себ, ты сегодня явно в ударе, — сухо констатировал Оминис. Его пальцы слегка постукивали по колену, на котором покоилась буйная голова Себастьяна. — Но… — он сделал небольшую паузу, и я почувствовала, как его плечо рядом со мной расслабляется на миллиметр, — я действительно не против сходить.
Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Мысль о вечере в «Трех Метлах», о пенистом сладком пиве, о возможности… побыть вместе вне стен Хогвартса, без груза недавних споров, — она манила.
— Я… — начала я, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в кучу. Лумис на коленях встревоженно дернул листочком, улавливая мое смятение. — Я не против пива. Но только если ты, Себастьян, — я ткнула пальцем в его плечо, — пообещаешь вести себя прилично и не пытаться устроить соревнование по скоростному опустошению кувшинов.
Себастьян рассмеялся, его смех гулко отозвался в тишине комнаты. Он поднял руку, как клянущийся.
— Только интеллигентные беседы и созерцание! — он подмигнул Оминису. — Ты же за нами присмотришь, мрачный страж приличий?
Оминис фыркнул, но в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки.
— Кто-то же должен следить, чтобы ты не затеял дуэль на соломинках.
Себастьян с энтузиазмом подскочил на ноги.
— Отлично! Тогда я пойду… подготовлюсь! — Он бросил на нас еще одну многозначительную ухмылку и почти выпорхнул из комнаты, оставив за собой шлейф энергии и легкого хаоса.
Дверь захлопнулась. Тишина после ухода Себастьяна звенела в ушах, наполненная лишь нашим дыханием и трепетанием листьев на высоких стеллажах. Солнечный луч, скользивший по обивке дивана между нами, казалось, стал горячее. Оминис отодвинулся — не резко, а плавно, как будто освобождая пространство, которое больше не было вынужденным. Его движение было вежливым, но в нем промелькнула какая-то… осторожность. Будто он боялся нарушить хрупкое равновесие.
Не хотел быть рядом? Или не хотел смущать? — мелькнула мысль, от которой щеки снова запылали. Я поспешно ухватилась за спасительную соломинку — Лумиса, который все это время терпеливо сидел у меня на колене, наблюдая за людьми своими черными бусинками-глазками.
— Ох, точно, Луми! — воскликнула я, слишком громко для внезапной тишины. — Я же совсем забыла! — Я бережно подняла его на уровень глаз. Он встрепенулся, его листочки задрожали, а тонкий прутик-пальчик ткнул меня в запястье — напоминание об обещании. — Да-да, помню, малыш, — прошептала я, гладя его шершавую макушку.
— Что забыла? — спросил Оминис. Его лицо было обращено ко мне с привычной сосредоточенностью, но в уголках губ играл непривычно мягкий отблеск. — Ты выглядишь так, будто вспомнила что-то жизненно важное.
Он шутил. Легко, почти по-дружески. Но в его тоне была какая-то новая, теплая нота, которая заставила мое сердце сделать лишний, глупый удар.
Если я что-то чувствую к нему — этот странный комок тепла и колючек под ребрами, когда он так смотрит (хоть и не видит), когда так шутит, когда сидит так близко — это ничего не меняет. Ничего не должно менять. Мы — друзья. Он, Оминис Гонт, видит во мне только друга. Надежного союзника. Возможно, того, кто его понимает чуть глубже других. И это… это бесценно. Портить эту хрупкую гармонию какой-то внезапной влюбленностью?
— Луми и один особенно упертый нюхль в виварии, — начала я, стараясь придать голосу обычную долю драматизма, но он все равно звучал чуть выше нормы, выдавая внутреннюю бурю. — Они никак не могут поладить, вечно сорятся из-за ерунды. И я обещала поговорить с ним. Выступить, так сказать, миротворцем. — Я ткнула пальцем в воздух в сторону вивария. Луми на моей ладони энергично закивал, его листочки зашуршали. — А еще единорогу нужно почистить гриву, я обещала Диеку.
Он слегка склонил голову набок. Свет из окна падал на его профиль, подчеркивая резкую линию скулы, смягченную сейчас некой задумчивостью. Это движение головы было таким… внимательным. Будто он не просто слушал, а видел меня в этот момент — мою суетливость, мой румянец, мою попытку спрятаться за Лумисом и потоком слов.
— Знаешь, — начал он медленно, его голос был низким, бархатистым, как теплый ветерок в листве, — я даже не знаю, чему больше удивляться. — Пауза. Его губы тронула та самая усмешка, но сейчас она выглядела скорее нежной, чем насмешливой. — Тому, что ты собралась мирить двух существ, одно из которых помешано на блестящем, а другое — на веточках? Или тому, что единорог доверяет тебе свою драгоценную гриву? Или тому, как ты сейчас волнуешься? — словно висело в воздухе неозвученное дополнение. Луми тихо запищал, будто тоже уловил эту двусмысленность.
— Несомненно, — согласился он, и в его голосе зазвучала та самая двусмысленность, которая сводила меня с ума. Легкая, почти невесомая, но ощутимая. — Ты мастер наводить… мосты, Эвери. В самых неожиданных местах. — Его рука на спинке дивана слегка шевельнулась. Не приближаясь, но словно обозначая пространство, которое он занимал рядом. Его колено, согнутое и обращенное в мою сторону, было теперь ближе.
— Может, я пойду с тобой? — предложил он вдруг, его голос нарушил натянутую тишину. — В виварий. Посмотреть на этого скандального нюхля и твое искусство миротворчества. — Он слегка наклонился вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию. Его жемчужно-серые глаза были направлены точно на меня. — Если, конечно, единорог не ревнив к компании.
— Думаю, для тебя он может сделать исключение. — Как и я, прошептало что-то глупое и безнадежное внутри.
***
Виварий встретил нас дыханием свежего вечера. Солнце, склоняясь к горизонту, заливало все золотом и длинными тенями, а его последние лучи играли бликами на поверхности небольшого озера, обрамленного камышами. Этот уголок, созданный Выручай-комнатой по моим самым сокровенным воспоминаниям о безопасных местах, всегда веял абсолютным умиротворением. Тишину нарушали лишь мирные звуки: журчание ручья, впадающего в озеро, ленивое жужжание гигантских, но безобидных шмелей. Лишь изредка этот покой взрывался возмущенным писком Луми и ответным, глуховатым ворчанием. Мы подошли к месту «конфликта» — под раскидистым деревом с зеленой листвой. Луми, взгромоздившись на корягу, яростно жестикулировал своими тонкими прутиками-руками в сторону нюхля, издавая целую какофонию возмущенных писков, скрипов и щелчков, похожих на треск сухих веток. Объект его гнева, Сикль, был очаровательным воплощением хаоса. Этот черно-белый зверек, размером с крупного хорька, сидел на корточках, его длинный, чувствительный нос нервно подрагивал. Его маленькие, умные глазки смотрели на Луми с выражением обиженного недоумения, а в ответ на тираду лукотруса он лишь глухо урчал, время от времени тычась носом в свежую кучку земли у корней любимого Луминого дерева. Именно этот «ремонт» ландшафта и стал причиной ссоры. — Давайте же договоримся, — начала я, стараясь звучать как мудрый арбитр, но не скрывая улыбки. — Луми, — я обратилась к прутиковому созданию, — ты больше не будешь трогать блестяшки Сикля. Особенно его любимую медную пуговицу. Он неохотно пискнул согласием. — А ты, Сикль, — я повернулась к нюхлю, который повернул мордашку в мою сторону, — обещай больше не копать прямо у корней Луминого дерева. Ты же знаешь, он там спит. Сикль глухо бухнул, разглядывая свои лопатовидные лапы с явным сожалением, но после паузы кивнул своим длинным носом. Оминис стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу дерева. Его поза была расслабленной, но лицо сохраняло то самое выражение «адвоката, наблюдающего за заключением мирового соглашения» — с легкой усмешкой в уголке губ и внимательно наклоненной головой. Он ловил каждую интонацию, каждый шорох, будто оценивая весомость аргументов каждой из сторон. — И вот, — торжественно объявила я, доставая из кармана сумочки два маленьких свертка, — примирительные подарки! Я развернула первый. Внутри лежала красивая, отполированная до блеска стеклянная бусина с золотистыми прожилками внутри. — Для Сикля! Новая блестяшка! Еще красивее твоей пуговицы. Глаза нюхля округлились, его нос задрожал от восторга. Он осторожно, почти благоговейно, взял бусину своими лопатообразными лапками и моментально засунул ее в свой бездонный мешочек на пузике, где она присоединилась к коллекции других сокровищ. Сикль издал серию коротких, радостных урчаний и даже попытался потереться о мою ногу. — А для тебя, Луми, — я вскрыла второй сверток, — три самые сочные, отборные мокрицы! Возмущение лукотруса как рукой сняло. Он издал тонкий, восторженный визг, его тонкие пальчики схватили угощение. Довольное хрумканье и шуршание листочков на его макушке стали лучшим свидетельством примирения. — Ну вот и все довольны, — я с облегчением поставила руки на пояс, наблюдая, как Сикль, забыв про вражду, деловито начал обнюхивать землю в поисках нового места для копания подальше от священного дерева, а Луми с наслаждением доедал последнюю мокрицу. — Ты так… заботишься о них, — проговорил Оминис, оттолкнувшись от ствола и делая шаг ко мне. Его голос был тихим, задумчивым, лишенным привычной иронии. — Каждому. Находишь подход. Даже такому упрямому землекопу. — Он кивнул в сторону Сикля, который уже вовсю работал лопатами-лапами на безопасном расстоянии. — Конечно, — ответила я просто, глядя на своих подопечных. Чувство глубокого покоя наполняло меня здесь, среди этих спасенных существ. — Я безумно их люблю. Каждый, кто здесь есть… — мой взгляд скользнул по знакомым вольерам, по силуэтам существ, — они прошли через ужас. Браконьеры, неволя, страх… Они заслужили быть счастливыми. Заслужили безопасность, заботу и кусочек радости, пусть даже в виде блестяшки или мокрицы. — Ох, Эвери… — начал он, и в его голосе прозвучало что-то новое — теплое, почти нежное, с легкой хрипотцой. — Ты — прямое олицетворение… — Он запнулся, словно подбирая нужное слово. Его губы тронула тень улыбки — не усмешки, а чего-то более мягкого, искреннего. — …надежды. Ты даешь ее всем, кого касаешься. — Одной надеждой не обойдешься, нужна еще и… — я замедлила с ответом, — Любовь. Без нее не вышло ничего путного. — Мои слова о любви повисли между нами, теплые и немного неловкие. — Так что… хочешь увидеть и погладить единорога? — спросила я, наконец посмотрев на него. Он лишь сдержанно кивнул, но в его обычно непроницаемом выражении мелькнуло что-то — ожидание? Любопытство? Я слегка присвистнула — чистый, звенящий звук, знакомый и желанный для одного существа. Из глубины вивария, от тенистых зарослей деревьев, донесся ответный, мелодичный ржанье. Послышался легкий топот копыт, быстрый и ритмичный, как барабанная дробь. И он появился. Не просто конь. Воплощение лунного света, пойманное и облаченное в плоть. Единорог. Молодой самец, его шерсть была не просто белой — она переливалась холодным, чистым серебром, как отполированный лунный камень под ночным небом. Грива и хвост, густые и длинные, струились, как потоки жидкого жемчуга, каждый волосок светился изнутри мягким перламутровым сиянием. Он сделал широкий, красивый полукруг, сбавляя скорость, и остановился передо мной, его большие, бездонные глаза — глубокого, бархатистого фиалкового оттенка — смотрели на нас с мудрой кротостью и безграничным доверием. — Иди сюда, малыш, — прошептала я, и мое сердце наполнилось нежностью. Единорог медленно, величаво подошел. Он склонил свою изящную, гордую голову и подставил длинную, сияющую серебром шею, словно приглашая. Его теплое, сладковатое дыхание пахло луговыми травами. — Дай мне руку, — попросила я Оминиса, обращаясь к нему, но глядя на доверчивые фиалковые глаза единорога. — Давай, ты можешь его погладить. — Я слышал, что они подпускают охотнее к себе волшебниц, чем волшебников? Ты уверена, Эвери? — Его слепые глаза были широко открыты, направлены туда, откуда доносилось ровное, мощное дыхание существа. — Да, — ответила я твердо, повернувшись к нему. Фиалковые глаза единорога спокойно наблюдали за нами. — Просто доверься мне. И ему. — Я протянула свою руку. Оминис неуверенно протянул свою ладонь в пространство перед собой. Я мягко, но уверенно подхватила ее. — Вот сюда, — прошептала я, ведя его руку вперед. Моя ладонь лежала поверх его, направляя. Я почувствовала, как он вздрогнул, когда наши руки вместе коснулись теплой, невероятно мягкой и шелковистой шерсти на могучей шее единорога. Конь тихо фыркнул — звук довольства и принятия, теплый пар окутал наши руки на мгновение. — Вот так. Просто гладь. Знаешь, — прошептала я, — у него шерсть… как лунный свет. Холодное серебро. А твои глаза… — Я поймала его «взгляд». — Твои глаза… они такого же цвета. Серебристо-жемчужные. Лунные. Он замер. — Настолько красивые? — Голос сорвался в хрипловатый шёпот, приправленный привычной иронией, но под ней — трещинка чего-то нового. Натянутого. Уязвимого. — Да. Да, очень. — Слова вырвались раньше мысли. Идиотка! — мелькнуло в голове. Рука дёрнулась прочь от его ладони, будто обожжённая. Его лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло. Что это? Смущение? Недоверие? Непонимание? — Что ж… — Он отступил на шаг, — Думаю, лишь ты видишь меня таким. Но… спасибо. — Пауза повисла тяжёлой тканью. — Пойду подготовлюсь к «Трём Мётлам». Он развернулся, мантия шелестнула, как вздох. Я смотрела ему вслед, кусая губу до боли. Зачем сказала? Зачем разрушила хрупкое равновесие? Единорог фыркнул рядом, тёплый воздух коснулся щеки. Его фиалковый взгляд, мудрый и бездонный, будто спрашивал: «Что теперь?» — Знаю, малыш, — прошептала я, гладя шелковистую гриву, холодную, как лунный свет. Шерсть переливалась под пальцами жемчужным серебром, напоминая его глаза. — Знаю. Вот только что делать… понятия не имею.***
Я ворвалась в спальню, захлопнув дверь так, что задрожали стекла в окне. — Это провал! — выдохнула я, прислонившись к дереву. Воздух свистел в горле, как в расщепленной тростинке. В комнате, к счастью, была только Поппи. Она отложила книгу о драконах, широко раскрыв глаза: — Провал? Ворвик снова завалил твои руны? Или… — Она замерла, впиваясь в мое лицо. — Боже, Эви, да скажи уже! Следующие полчаса я говорила, спотыкаясь о слова. Руки дрожали, мысли путались, как клубок, утащенный нюхлем. Я вывалила на Поппи всё: его жемчужно-серые глаза, сравнение с лунным серебром, жуткую паузу после моих слов… — В этом же ничего странного, правда? — бормотала я, сжимая подушку до хруста перьев. — Назвать друга красивым… Это же нормально? — А вдруг это и не влюблённость вовсе? — голос сорвался в шёпот. — Может, он просто… симпатичный? Я замолчала, опустив голову. — Поппи… что мне делать? Чувства к нему — как запретное заклинание. Одно неверное слово — и всё рассыплется… Поппи слушала, не перебивая. Её пальцы тихо барабанили по колену — единственный признак напряжения. Когда я умолкла, она мягко взяла мои ледяные руки: — Эвери, в этом нет ничего страшного. — Ты не понимаешь! — я вырвала ладони. — Его взгляд… Он увидел что-то. И сразу ушёл! Я не хочу разрушить нашу дружбу из-за… мимолётного безумия! Мы же договорились о «Трёх Мётлах». Я не могу туда идти… Поппи встала, поправив жёлто-чёрный жилет. — Можешь. И пойдёшь. — Её голос прозвучал чётко, как щелчок надежного замка. — Оминис не дурак. Он не станет избегать тебя из-за правды. Красота — не преступление. — Поппи наклонилась, её глаза ловили мои, не давая отвести взгляд. — А то, что ты её разглядела в нём… — Уголки её губ дрогнули в лёгкой, ободряющей улыбке. — Разве это плохо? — Но я не знаю… — моё лицо снова уткнулось в подушку, голос был приглушён тканью. — Чувствую себя такой… глупой. Нелепой. Как первокурсница, уронившая все книги перед профессором. Я почувствовала, как край кровати прогнулся под её весом. Тёплые, сильные руки обняли мои плечи, мягко, но настойчиво вытягивая меня из подушки. Поппи притянула меня к себе в крепкое, по-настоящему дружеское объятие. Её щека легла мне на висок, а голос зазвучал тихо и убедительно прямо у уха: — Эви, слушай меня. Правильно по-дружески: никто и никогда не становился глупым от того, что чувствовал. — Её пальцы мягко сжали мою руку. — Чувства — это не повод для стыда. Никогда. Они просто… есть. Как дыхание. Как биение сердца. Стыдиться их — всё равно что стыдиться того, что ты живая. — Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза, её взгляд был тёплым и твёрдым. — Если Оминис после этого начнёт избегать тебя — то он не просто дурак. Он слепой дурак в квадрате. А если нет… — Она нарочито медленно приподняла бровь, и в её взгляде заплясали знакомые искорки озорства и знания. — …то, возможно, ты нащупала что-то важное. Не глупи, дурочка. Твоё сердце — не врун. Она отпустила мои плечи, но её ладони легли на мои щёки, заставляя меня смотреть прямо перед собой. — А теперь — вставай. Приведи себя в порядок. — Поппи встала, её голос снова приобрёл бодрую, командную нотку. — И иди сегодня в «Три Метлы». Не прячься. Не придумывай глупостей. Иди и повеселись от души! Ты прошла через ад Ранрока, драконов и гоблинов. Ты заслужила этот вечер. Заслужила немного лёгкости. Заслужила просто… быть собой. И пусть всё идет так, как должно идти. — Она решительно кивнула, как будто ставила точку. — Дружба не развалится от искренности. Поверь мне. Её слова, такие простые и такие правильные, как глоток чистой воды, начали понемногу рассеивать тяжёлую пелену стыда и страха внутри. Поппи протянула руку, помогая мне подняться с кровати. Её прикосновение было крепким и надёжным — настоящая дружеская опора. — Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает, сменяясь тёплой волной благодарности. — Ладно, Поппи. Пойду. — Вот и умница! — Она широко улыбнулась и, прежде чем выйти, толкнула меня дружески в плечо, как бы подталкивая вперёд, к вечеру, к друзьям, к возможностям. — И не забудь улыбнуться там! Для начала — себе в зеркале. Поппи едва вытолкала меня из общежития, подбадривая шутками и обещаниями присмотреть за Лумисом. Каждый шаг по вымощенной камнем дороге к «Трём Мётлам» давался с трудом. Дважды я останавливалась, разворачивалась и делала несколько шагов назад, к замку. Сердце колотилось, как птица в клетке, а ноги словно вязли в болоте сомнений. Вдох. Выдох. Просто пиво с друзьями. Ничего особенного. Я заставляла себя идти вперед, сжимая кулаки в карманах мантии, пока ногти не впивались в ладони. Веди себя спокойно, Хоторн. Спокойно. «Три Мётлы» встретили меня знакомой симфонией запахов и звуков. Воздух был густым и тёплым, пропитанным ароматом жареного лука, копчёного мяса, свежего хлеба и сладковатой пены сливочного пива. Гул десятков голосов, смех, звон кружек, скрип половиц под ногами официанток — всё сливалось в живой, уютный гул. Где-то у окна ворковала парочка слизеринцев, сплетя пальцы под столом. У стойки местные жители оживлённо обсуждали последние новости из Хогсмида. — Ох, какие прекрасные гости пожаловали! — воскликнула Сирона, протирая бокал барной тряпкой. Её доброе лицо озарилось улыбкой. — Гроза троллей! Давненько не заглядывала, милая! — Ох, прошу вас, не называйте меня так! — я почувствовала, как жар заливает щёки. Кто только придумал это дурацкое прозвище? — Ха-ха, ладно, ладно, прости! — Сирона рассмеялась, её глаза блеснули. — Просто рада тебя видеть. Твои товарищи уже здесь. — Она кивнула в дальний угол зала, где под сенью старой дубовой балки стоял столик, слабо освещённый парой высоких восковых свечей в медных подсвечниках. Пламя их колебалось, отбрасывая причудливые тени на стены. Там сидели Оминис и Себастьян. Себастьян, размахивая руками, что-то увлечённо и громко рассказывал, его кружка была уже наполовину пуста. Оминис сидел, откинувшись на спинку стула, его профиль был обращён к Себастьяну, длинные пальцы медленно вращали свою ещё полную кружку на полированной столешнице. Он казался спокойным, погружённым в слушание, но в линии его плеч читалась привычная, лёгкая напряжённость. Себастьян заметил меня первым. Его лицо расплылось в широкой улыбке, и он энергично замахал рукой, чуть не опрокинув солонку. — Эви! Наш спаситель пришёл! — крикнул он через шум паба. — Как же долго ты шла! Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и направилась к их столику, лавируя между стульями и подносами. Деревянная табуретка слегка скрипнула подо мной, когда я опустилась на неё напротив Оминиса. Рядом с его кружкой стояла третья, полная, с шапкой густой белой пены — явно для меня. — Привет, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Извините, если заставила ждать. Поппи… ну, вы знаете Поппи. Оминис медленно повернул голову в мою сторону. Его жемчужно-серые глаза, казалось, смотрели не на меня, а сквозь меня, но в них не было привычной отстранённости. Было что-то… сосредоточенное. Оценивающее? Или просто внимательное? — Ничего страшного, — произнёс он, его бархатный голос был спокоен, как поверхность Чёрного озера в безветрие. Пальцы перестали вращать кружку. Пивная пена сладко оседала на губах, а смех Себастьяна гремел, как гром над горами. С каждой глоткой волшебного эликсира мои глупые страхи растворялись, словно сахар в горячем чае. Себастьян, подогретый уже второй кружкой, размахивал руками, изображая, как Шарп тыкал пальцем в мармеладную жабу. Я хохотала до слёз, до боли в животе, прислонившись к прохладной деревянной столешнице. Сердце пело от этой простой, шумной радости — мы здесь, мы вместе, мы живые. Он правда ведет себя как обычно, — пронеслось у меня в голове, пока я ловила дыхание. Мои глаза сами собой нашли Оминиса. Он сидел напротив, откинувшись на спинку струганого стула, его профиль четко вырисовывался в дрожащем свете свечей. Длинные пальцы медленно водили по краю его почти пустой кружки. Выражение лица — спокойное, привычно отстраненное, лишь легкая тень усмешки трогала губы, когда Себастьян особенно утрировал. Ни тени смущения, неловкости, намека на тот момент в виварии. Ничего. Как будто я не сравнила его глаза с лунным серебром, как будто его пальцы не дрогнули тогда под моей рукой… Глупая, глупая Эви, — мысленно пнула я себя. — Это ты накрутила в голове целую трагедию из ничего. Он просто… Оминис. Все как всегда. Легкое, но едкое разочарование смешалось с облегчением. Может, так и лучше? — Представь, Оминис! Эти проклятые акромантулы! Их было — хоть косой коси! Я рванул к Эви, мысль одна: «Рыцарь на белом коне, спасай леди в беде!» — Он фыркнул, явно довольный своим «рыцарским» порывом. — А она… — Себ замер, нарочито драматично, привлекая внимание даже пары завсегдатаев с соседнего столика. — Она просто подняла палочку. Вот так. Вверх. И… воздух вокруг нее сгустился. Запахло озоном, как перед самым диким ударом грома. У кончика палочки заплясали искры — синие, белые, жадные. Слились в ослепительный, гудящий шар чистой силы. Древняя Магия, Оминис! Самая настоящая молния сгустилась у нее над головой! И потом… БА-А-АХ! — Он вскочил, изображая взрыв, чуть не опрокинув стол. — Вся эта адская мощь — прямиком в самого здоровенного паучищу! Тот просто… испарился. Рассыпался черной пылью! Я — Да брось трепаться, Себ, — отмахнулась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Легко шлепнула его по плечу — больше для отвода глаз. — Поэтому, Оминис, — он повернулся к нашему спутнику, — я бы на твоем месте ее очень старался не злить. — Я и не сомневаюсь в ее силе, только если в здравомыслии иногда. — Хватит обсуждать меня, как редкий экземпляр в кабинете директора! Пора. Я не намерена объясняться, почему мы шляемся по замку после отбоя. — Я бросила взгляд на Оминиса, поймав его все тот же спокойно-оценивающий взгляд. — И уж точно не собираюсь давать тебе, Оминис, новых… оснований для сомнений в моем драгоценном здравомыслии. Мы вышли на прохладную весеннюю улицу Хогсмида. Воздух был свеж, пах талой землей и далеким дымком. Луна, почти полная, серебрила крыши и мостовую. Дорога к замку вилась вверх, темной лентой. Мы двинулись, Себастьян чуть впереди, насвистывая какую-то бодрую мелодию. Шли минуты. Замок вырисовывался вдали, его башни чернели на фоне звездного неба. Было тихо, только наши шаги по камню да далекий крик ночной птицы. Вдруг Себастьян замер. Резко обернулся. Лунный свет скользнул по его лицу, высветив озорную искру в карих глазах и безудержную ухмылку. — Знаете что? — выпалил он, размахнув руками так, что тень его мантии заплясала по стене, словно гигантская летучая мышь. — Ночь-то какая! Луна — само совершенство! Душа требует… освежиться! Он ткнул пальцем вниз, туда, где Чёрное озеро лежало под замком, огромное и таинственное, мерцающее, как расплавленный обсидиан. — Пошлите к озеру, помочим ножки! — объявил он, словно предлагал стакан лимонада в летний зной. Голос его звенел азартом и пивной бравадой. — Прямо сейчас! Кто со мной? Эвери? Оминис, может удастся присмотреть тебе русалочку? Я уставилась на него, оцепенев. Освежиться? В озере? В апреле? Вода там ледяная даже в разгар лета! По спине пробежал холодок нелепости. И русалочку для Оминиса? — Сэллоу, — голос его прозвучал как удар хлыста по замерзшей земле, низкий и обжигающе-чёткий. — Ты окончательно лишился и тех жалких крох здравомыслия, что у тебя водились? Или пиво в «Трёх Мётлах» сегодня особенно… волшебное? Вода там — ледяная гробница. Вылезешь синим, как слизняк после заморозков. — Эй, Себастьян! — Он сошел с ума! — выдохнула я, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. — Вода же… она же… — Ледяная? — закончил за меня Оминис. Его голос звучал сухо, но в нем не было прежней резкости. Было скорее… усталое принятие неизбежного. — Да. Но он уже там. Мы бросились вдогонку. Весенний воздух, еще прохладный, но уже пахнущий влажной землей и первыми почками, бил в лицо. Тропинка вилась вниз, к огромной чаше Чёрного озера, лежавшего под сенью замка. В лунном свете оно казалось не угрожающим, а… завораживающим. Не просто черным, а глубоким бархатисто-индиговым, усыпанным тысячами дрожащих серебряных бликов. Вода плескалась тихо, лениво лизала каменистый берег, и этот звук был успокаивающим, гипнотизирующим. Воздух над озером дрожал, наполненный влагой и обещанием скорого тепла. Высокие камыши по краям шелестели на легком ветерке, как стражи спящего гиганта. Себастьян уже стоял у самой кромки воды, скинув мантию и расшнуровывая ботинки. Его лицо, обращенное к луне, сияло чистой, безудержной радостью. — Чего медлите, черепахи? — закричал он, скидывая первый ботинок. — Вода восхитительная! Бодрящая! — Он врет, — пробормотал Оминис, подходя ближе. Он настороженно прислушивался к плеску воды, к дыханию озера. — Но… весна. Возможно, не смертельно холодная. Только «освежающая», как он выразился. Прежде чем мы успели что-то предпринять, Себастьян, скинув второй ботинок и носки, вприпрыжку забежал в воду по щиколотку. — А-а-ах! Ого! — его вопль был больше похож на восторженный визг, чем на крик ужаса. Он подпрыгнул, брызги сверкнули в лунном свете алмазными брызгами. — Да это же… прекрасно! Эви, Оминис, не бойтесь! Правда, ледяное лишь первые секунды! Потом… волшебно! Его энтузиазм был заразителен. И безумен. Но вид его, резвящегося в серебристой воде, под огромным весенним небом, был таким освобождающим. Страх сменился нелепым смешком, вырвавшимся у меня. — Ладно, храбрецы! — крикнул Себастьян, зачерпнув ладонью воды и брызнув в нашу сторону. Холодные капли попали мне на лицо, заставив вздрогнуть и рассмеяться уже по-настоящему. Это был вызов. Глупый, юношеский, невероятно притягательный в эту лунную ночь. Оминис вздохнул, но уголки его губ дрогнули — почти улыбка. Он медленно снял свою мантию, аккуратно сложил ее на большом валуне рядом с моей. — Ради всего святого, Сэллоу, если я простужусь, ты будешь читать мне лекции по зельеварению вслух до самого лета, — предупредил он, но уже расшнуровывал свои изящные туфли. Я последовала их примеру, скидывая ботинки и носки. Камни под босыми ногами были прохладными, шершавыми. Я сделала первый шаг в воду. Холод! Острый, как укол сотни иголок, обжег кожу. Я ахнула, отпрыгнула назад. — Трус! — засмеялся Себастьян, стоя уже по колено и размахивая руками. — Неужели Хранительницу древней магии испугала водичка? — Я не испугалась! — огрызнулась я, чувствуя, как щеки пылают. — Она просто… очень освежающая! Я стиснула зубы и решительно шагнула вперед, за ней еще шаг. Холод сжал лодыжки, потом поднялся выше по икрам. Дыхание перехватило, но через секунду тело начало привыкать, холод сменился странным, покалывающим теплом. Я засмеялась, брызнула водой в сторону Себастьяна. — Вот так лучше! — он ликовал. — Оминис, твоя очередь! — Вы просто невыносимы, знаете же? — мы переглянулись с Себастьяном и, конечно, знали это, но Оминис любил нас за это. Оминис стоял у кромки воды, его лицо в лунном свете было сосредоточенным. Он осторожно протянул ногу, коснулся воды носком, затем медленно опустил ступню. Я видела, как его спина напряглась, как он замер на мгновение, ощущая холод. Потом он шагнул. И еще. Вода дошла ему до щиколоток. Он стоял неподвижно, его слепые глаза были широко открыты, будто он впитывал озеро не зрением, а всей кожей, слушая его дыхание, ощущая его дрожь. Мы плескались, как дети. Себастьян затеял «бой» брызгами, нырял (насколько позволяла глубина у берега), пугал нас внезапными всплесками. Я смеялась до слез, пытаясь увернуться от его атак, чувствуя, как тяжелые мысли дня растворяются в этой ледяной свежести. Даже Оминис, обычно такой сдержанный, улыбался — по-настоящему, широко и непринужденно. Он осторожно передвигался по дну, ощупывая его босыми ногами, его руки были чуть раскинуты для равновесия, и в его позе была какая-то новая, уязвимая грация. Себастьян решил «помочь» Оминису ощутить всю прелесть купания. Он плеснул в его сторону мощной волной воды. Оминис инстинктивно отпрянул, но поскользнулся на мокром скользком камне. Он потерял равновесие, его руки беспомощно взметнулись в воздух. — Осторожно! — крикнула я, инстинктивно бросившись к нему, пытаясь его удержать. Я успела схватить его за руку, но его падение было слишком резким, а мое собственное равновесие — слишком шатким. Его вес потянул меня за собой. Мы рухнули в воду вместе, с громким шлепком и фонтаном брызг, осыпавших нас с головы до ног. Холод обрушился на меня, как удар. Вода накрыла с головой, проникла под одежду, мгновенно промочив рубашку и корсет до нитки. Я захлебнулась, отчаянно забилась, пытаясь найти опору под ногами. Глубина здесь была небольшая, по пояс, но падение было неожиданным и ошеломительным. Я вынырнула, отчаянно отплевываясь и откидывая мокрые пряди волос с лица. Вода лилась с меня ручьями. И тут я осознала, за что держаться мои руки. Они лежали прямо на плечах Оминиса. А он… он был прямо передо мной. Очень близко. Наши тела почти соприкасались в холодной воде. Его мокрая рубашка прилипла к телу, обрисовывая линии плеч, груди. Капли воды стекали по его лицу, с острых скул, с мокрых ресниц. Он тоже отплевывался, его дыхание было прерывистым. — Ты в порядке? — Его голос прозвучал тише плеска воды, но отчетливее ударов моего сердца. Он повернулся ко мне полностью, его жемчужно-серые глаза в лунном свете казались огромными, жидким серебром, в котором тонул весь мир. Ни тени привычной отстраненности или иронии. Только чистое, обнаженное замешательство, легкая растерянность, а под ними — что-то глубинное, интенсивное, сосредоточенное на мне. Его рука, до сих пор лежавшая на моей талии лишь для опоры на скользком дне, вдруг ощутила вес. — Да, да… — Мой голос сорвался, дрожа не только от пронизывающего холода воды, окутавшей бедра, но и от внезапной нехватки воздуха. Его близость, его взгляд (хоть и невидящий, но такой невероятно видящий), его пальцы на моей коже — все это сжало легкие в тиски. — Просто вода… ледяная. — Знаешь, тогда в виварии… — начал он. — Не нужно… — прошептала я почти бессознательно, инстинктивно пытаясь отодвинуться. — Пожалуйста. Но он не отступил. Наоборот. Его рука на талии слегка усилила хватку — не удерживая, а не отпуская. — Я растерялся. — Слова падали тихо, как капли с его мокрых волос, но каждое прожигало дыру в моей защите. — И не сказал кое-что важное. — Пауза. Озеро вокруг нас замерло, слушая. Даже Себастьян где-то позади стих, увлеченный созерцанием отражения луны. — Я считаю тебя красивой, Эвери. — Но ты же не видишь меня… — выдохнула я, голос — тонкая ниточка над пропастью. — Разве? — Он отпустил мою талию. Но не для того, чтобы отойти. Его рука поднялась медленно, почти благоговейно. Пальцы, прохладные от воды, коснулись моего виска. Скользнули вниз, по мокрой коже, отодвигая прядь волос, прилипшую к щеке. Его прикосновение было исследованием, молитвой, признанием. — Мне не нужны глаза, чтобы видеть тебя. — Его большой палец нежно провел по дуге моей брови, по косточке под глазом. — Думаю, у тебя большие глаза… — Шепот. Пальцы проследовали по линии скулы, к виску. — …широко открытые. Искренние. Они говорят больше, чем слова. — Его указательный палец мягко коснулся переносицы, скользнул вниз по спинке носа. — Нос… чуть с горбинкой? — Он слегка нащупал ту самую, едва заметную неровность, о которой я всегда слегка стеснялась. Но под его пальцами она ощущалась не изъяном, а особенностью. — Да… — подтвердил он тихо, как будто открывая тайну. — И губы… — продолжил он, голос стал глубже, хриплее. — Наверное, мягкие. — Его палец не нажимал, а лишь скользил по контуру, ощупывая, запоминая. — И чуть приоткрыты сейчас… от удивления? Или… от чего-то еще? Все это казалось безумием. Контраст ледяной воды, сжимавшей ноги как панцирь, и жара, разливавшегося от каждого его прикосновения по всему телу, сводил с ума. Я стояла, парализованная не заклинанием, а им. Его словами — «Мне не нужны глаза, чтобы видеть тебя», его пальцами, скользившими по моему лицу с такой нежной, изучающей точностью, будто он читал карту звездного неба. Он нащупал горбинку на носу, назвал ее сильной. Как и меня. Его дыхание смешивалось с моим, лоб почти касался моего, а в его жемчужных глазах, казалось, горело что-то невысказанное, интенсивное, приковывающее меня к месту сильнее любого корчащегося корня. — Вы чего там застыли? Дрожите как два осиновых листа! Выходите и будем сушиться! — Голос Себастьяна, громкий и жизнерадостный, как удар тарелки, разбил хрустальную тишину нашего момента. Он уже вылез на берег, отряхивался и энергично размахивал рукой. Заколдованный круг разомкнулся. Оминис вздрогнул, словно ошпаренный. Его рука, только что нежно касавшаяся моего лица, резко опустилась. Всё его тело напряглось, а на лице — секунду назад открытом, почти беззащитном — легла привычная, гладкая маска отстраненности. Он резко развернулся к берегу, спиной ко мне. Резко. Четко. Как по команде. — Идем, Эвери, — бросил он через плечо. Голос был ровным, холодным, как вода у берега. Без трещинки, без намека на ту теплую хрипотцу, что звучала в нем мгновение назад. Ничего. Я стояла, оцепенев, ледяная дрожь внезапно пробежала по спине — не от воды, а от этого внезапного, тотального отключения. Смотрела вслед его спине — прямой, жесткой, как клинок. Мокрая рубашка слизеринского шелка прилипла к лопаткам, очерчивая каждую мышцу, сужаясь к талии. Капли стекали со светлых волос по шее. Он шел, будто последние минуты были сном. Будто его пальцы не скользили по моей коже с благоговением, будто он не видел меня в своей слепоте так ясно, как никто другой. Уходит. Как будто ничего не случилось. Горечь, острая и колючая, подкатила к горлу, заставив сглотнуть. Он что, играет? Мысль пронзила, ядовитая. Смеется? Настоящая змеюка… Дал проблеск… чего? Надежды? Понимания? А теперь — отступление, как только подоспели зрители? — Эви! Шевелись! — Себастьян снова крикнул, уже с легкой ноткой нетерпения. — Ты там корни пустила?
