Сквозь невидимые руны

      Я сидела за завтраком в Большом зале с блаженной глупой улыбкой, ковыряя ложкой овсянку. В ушах всё ещё звенело от вчерашних слов Оминиса, а губы будто помнили тепло его прикосновений. Я даже не заметила, как над головой зашуршали крылья совиной почты — привычный утренний хаос с посылками, письмами и рассерженными криками тех, кого клюнули за опоздание.       Я искала глазами Оминиса за столом Слизерина. Он сидел, как обычно, прямой и собранный, но уголок его рта был чуть приподнят, а пальцы лениво перебирали складки мантии. Казалось, он чувствовал мой взгляд — его голова чуть повернулась в мою сторону, и на его губах появилась та самая редкая, почти невидимая улыбка, предназначенная только мне.       И в этот момент тяжёлые дубовые двери Большого зала с оглушительным грохотом распахнулись. Гул голосов стих, сменившись настороженной тишиной. На пороге стояли двое в безупречных мантиях сотрудников Министерства Магии — их позы были напряжёнными, а лица суровыми. Не говоря ни слова, они направились к преподавательскому столу.       Профессор Уизли поднялась им навстречу, её обычно доброжелательное лицо стало серьёзным. Они что-то быстро прошептали ей на ухо, и её взгляд резко метнулся к столу Слизерина. К Себастьяну.       Ледяная пустота заполнила грудь. Всё стало плохим, очень плохим. Себастьян медленно поднял голову. Его обычно живые, полные озорства глаза стали стеклянными и пустыми.       Он молча смотрел на двух мракоборцев, которые приближались к нему тяжёлыми, мерными шагами. Они не спешили, не боялись, что парень куда-то сбежит. Их уверенность была пугающей.       Гробовая тишина воцарилась в Большом зале. Ни звона ложек, ни шёпота. Только слышалось тяжёлое, размеренное дыхание стражей закона и частый, прерывистый вздох где-то рядом — то ли мой собственный, то ли Оминиса.       Один из мракоборцев остановился прямо перед Себастьяном. Его тень накрыла парня, словно похоронный саван.       — Себастьян Сэллоу, — голос прозвучал громко, металлически и безжалостно, разносясь под древними сводами. — Вы обвиняетесь в применении непростительных заклинаний. В убийстве Соломона Сэллоу, вашего дяди и опекуна. Слово «убийство» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Кто-то из студентов ахнул. Кто-то подавился едой.       Я застыла, чувствуя, как сердце превращается в комок колотого льда. Нет. Этого не может быть. Этого никто не знал…       Мой взгляд метнулся к Оминису. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что его костяшки побелели. Его лицо вытянулось в маске ужаса и полного бессилия. Он слышал. Он знал, что это правда. Себастьян не стал отрицать. Он не попытался шутить или убежать. Он лишь опустил глаза и тихо, так, что это услышали только те, кто был рядом, прошептал:       — Я не хотел… Я не хотел его смерти… Это был несчастный случай…       Но мракоборцы уже схватили его за руки. Жестко, без церемоний.       — Себастьян! — это крикнула я, наконец сорвавшись с места.       Но меня будто сковало невидимыми оковами. Ноги не слушались. Голос пропал. Я могла только смотреть, как его, бледного, сломанного, ведут к выходу. Он обернулся, и его взгляд встретился сначала с моим — полным слёз и отчаяния, — а потом с взглядом Оминиса.       Между двумя друзьями промелькнуло всё: годы дружбы, общие секреты, боль предательства и тихое, горькое прощание. Двери Большого зала с грохотом захлопнулись за ними. И в этой оглушительной тишине я проснулась.       Я дёрнулась, срываясь с кровати, вся в холодном поту. Сердце колотилось, выскакивая из груди. Дыхание перехватывало. Тишина. Полумрак спальни. Ровное дыхание спящих однокурсниц. Кошмар. Снова кошмар.       Я обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Этот сон казался таким реальным, таким… вещим. Занавеска у моей кровати тихо отодвинулась, и в проём высунулась встревоженная голова Поппи.       — Эви? — прошептала она. — Ты опять кричала. Опять про Себастьяна? Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по моим щекам сами собой. Поппи проскользнула внутрь и обняла меня.       — Всё хорошо, — она похлопала меня по спине. — С Себастьяном всё в порядке. Он спит в своей спальне, а не в камере Азкабана. Это просто сон.       — Но он такой ясный, — прошептала я. — Каждый раз один и тот же. И каждый раз я не могу помочь…       — Потому что ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, — мягко сказала Поппи. — Ты боишься за него. За всех нас. Но сейчас всё спокойно.       Она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза.       — Хочешь, я схожу разбужу его? Он будет рад лично подтвердить, что жив, здоров и по-прежнему готов на всякие безумства. Я слабо улыбнулась и покачала головой.       — Нет, не надо. Просто… посиди со мной немного.       Поппи кивнула и устроилась поудобнее, закутавшись в край моего одеяла.       — Знаешь, — сказала она через некоторое время, глядя на луну за окном, — может, это не просто кошмар. Может, это магия. Предупреждение. Чтобы мы не забывали быть осторожными. И чтобы ты знала… что будешь бороться за них до конца, если что.       Её слова принесли неожиданное утешение. Не просто отрицание страха, а его принятие и понимание. Да, я буду бороться. За Себастьяна. За Оминиса. За всех, кто мне дорог. Потому что именно это и делают настоящие друзья.

***

      Когда я открыла глаза, Поппи уже не было рядом. На её месте осталась лишь смятая подушка и записка, наспех начертанная на клочке пергамента: «Побежала кормить малыша Нюхлера! Он сегодня особенно прожорлив.»       Но остаток ночного кошмара оставил неприятное послевкусие в виде поникшего настроения. Тяжёлый осадок тревоги, словно густой туман, висел в углах сознания, цепляясь за каждую мысль. Я потянулась, чувствуя, как затекли мышцы — будто и правда всю ночь бежала, пытаясь догнать мракоборцев.       Сердце по-прежнему ныло от эха того ужаса, от образа Себастьяна в цепях. Это был всего лишь сон, рациональная часть мозга пыталась успокоить остальное. Всего лишь игра разгорячённого страхами воображения.       Но почему тогда по спине всё ещё бегали мурашки?       Мне вдруг до боли захотелось увидеть их. Убедиться, что они целы и невредимы. Услышать язвительную шутку Себастьяна.       Я начала собираться наспех, натягивая мантию и едва завязывая галстук. Мне нужно было вниз, в подземелье. Увидеть их. Убедиться своими глазами, что они живы, целы и не скованы магическими наручниками. Разогнать липкие следы кошмара реальностью — их голосами, их улыбками, их присутствием.       До завтрака ещё оставалось время, коридоры были пустынны и тихи, окутаны предрассветной дремотой. Я пробежала через несколько пролётов лестниц, сердце колотилось не только от быстрого спуска, но и от лихорадочного нетерпения.       И вот я здесь, в самом сердце подземелья Слизерина. Воздух стал влажным и прохладным, а свет от факелов на каменных стенах отбрасывал длинные, пляшущие тени. После уютной, солнечной гостиной Пуффендуя здесь царили настоящие мрак и холод. «Свет и тьма в прямом смысле», — мелькнуло в голове.       Я прислонилась к шершавой прохладной стене, стараясь задержать дыхание. Войти в гостиную я, конечно, не могла — каменная стена никогда не открылась бы перед мной. Оставалось только ждать здесь, в этом безмолвном полумраке, надеясь, что вот сейчас за углом послышатся шаги и появятся две знакомые фигуры.       Секунды тянулись в мучительной нескончаемости. Каждый шорох воды в трубах, каждый отдалённый скрип заставлял вздрагивать и всматриваться в темноту. А вдруг они уже ушли? А вдруг… Нет. Я с силой тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Они должны быть здесь. И тогда… послышались шаги. Неторопливые, уверенные. И голос, который я узнала бы из тысячи.       — …и я тебе говорю, это полная ерунда, — доносился из-за поворота знакомый насмешливый баритон Себастьяна. — Если бы старик вёл хоть немного интереснее, я бы, может, и не засыпал на его уроках.       — Ты засыпаешь, потому что всю ночь пялишься в фолианты, — сухо парировал второй голос, от которого у меня ёкнуло внутри. Оминис.       Я сделала шаг вперёд, выходя из тени. И вот они.       Себастьян, жестикулируя и что-то с жаром доказывая. И Оминис, идущий рядом, с привычной лёгкой ухмылкой на лице. Живые. Настоящие. Совершенно обычные. Они почти поравнялись со мной, когда Себастьян наконец заметил меня.       — О! — его лицо расплылось в широкой удивлённой улыбке. — А что это наше солнечное чудо забыло в наших сумрачных владениях? Ищешь приключений на свою голову так рано утром?       Оминис повернул голову в мою сторону, его бледные глаза, казалось, смотрят куда-то мимо, но я знала — он чувствовал моё присутствие. Его ухмылка стала чуть мягче.       — Просто… хотела убедиться, что вы не проспите завтрак, — соврала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — А то без ваших остроумных комментариев овсянка будет пресной.       Себастьян фыркнул.Он лениво взмахнул рукой и зашагал вперёд, насвистывая какую-то бравурную мелодию, быстро растворяясь в полумраке коридора. Его шаги вскоре затихли за поворотом, оставив нас с Оминисом в зыбкой тишине, нарушаемой лишь мерным потрескиванием факелов.       Оминис не двинулся с места. Он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг в мою сторону, сократив расстояние между нами. Воздух сгустился.       — Что-то случилось? — его шёпот был таким тихим, что больше походил на дуновение ветра, но каждое слово отозвалось во мне гулким эхом.       Он наклонился чуть ближе, и его рука случайно, будто невзначай, скользнула по моей. Его пальцы были такими тёплыми, живыми в этом сыром подземелье, а мои — ледяными. Я отдернула руку, словно обожжённая, и натянула лёгкую, беззаботную улыбку — глупый, автоматический жест, который он всё равно не мог увидеть.       — Нет, всё в порядке, — прозвучало слишком быстро, слишком бодро. Голос предательски дрогнул на последнем слоге.       Не знаю, зачем я соврала. Может, не хотела портить утро. Может, боялась показаться слабой. Или просто не могла подобрать слов, чтобы объяснить тень, что всё ещё цеплялась за подол мантии после того кошмара.       Он замер. Его лицо, обычно такое невозмутимое, стало напряжённым. Он не видел моей фальшивой улыбки, но он слышал её. Слышал лёгкую дрожь в голосе, слышал учащённое биение сердца, которое, казалось, сейчас вырвется из груди.       — Правда? — он не стал настаивать, не стал давить. Его собственные пальцы сжались в лёгкий кулак, а потом разжались. Он просто протянул ладонь ко мне, предлагая, а не требуя. Неловкий, искренний жест.       — Твои пальцы холоднее, чем камень в этом коридоре.       Он взял мою ладонь в свою руку, и приятное, живое тепло сразу разлилось по коже, отогревая даже кончики ледяных пальцев. На минуту мне показалось, что на его бледных щеках проступил лёгкий румянец, или же это были просто шаловливые блики от факелов, игравшие на его лице.       — Просто… плохой сон, — наконец выдохнула я, уже не пытаясь ничего скрывать.       Он кивнул, проводя большим пальцем по моим костяшкам в успокаивающем, ритмичном движении.       — Они иногда приходят. Но они уходят. — Он произнёс это так просто и так уверенно, что стало легче. В его словах не было пустых обещаний, лишь спокойное принятие и тихая уверенность, что мы справимся.       — ВЫ ЧЕГО ТАМ ЗАСТРЯЛИ? СКОЛЬКО МОЖНО ВАС ЖДАТЬ, Я СЕЙЧАС ОТ ГОЛОДА УМРУ! — послышался нетерпеливый крик Себастьяна из конца коридора, эхом разнёсшийся по каменным сводам. Уголки губ Оминиса дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он не отпустил мою руку.       — Пошли, — сказал он тихо, но твёрдо, поворачиваясь в сторону голоса друга. — Нам действительно не нужна его смерть от голода. Особенно до завтрака. Представляешь, как он будет ныть вечность в виде привидения?

***

      На урок полётов на метлах мы отправились с Поппи и Натти. У ребят, к моей досаде, было в это же время зельеварение. Мне до боли не хотелось расставаться с Оминисом. Даже если мы не разговаривали — просто знать, что он где-то рядом, чувствовать его взгляд (вернее, ощущать его внимание на себе лёгким, почти физическим покалыванием) было достаточно. Но мы были у всех на виду, а демонстрировать эту странную, невысказанную связь было слишком неловко. По крайней мере, для меня уж точно.       Прекрасная весенняя погода так и располагала к полётам: солнце грело, но не слепило, а лёгкий ветерок трепал волосы и нёс с собой пьянящий запах цветущих яблонь из Хогсмида.       Вот только полёты на метле я любила меньше всего. Да, я умела это делать — хоть и не виртуозно, но уверенно. Но уж лучше бы я летела на Крылане. Хоть это и медленнее, зато куда приятнее — чувствовать под собой живое, дышащее, тёплое существо, а не пучок скрипучих прутьев.       — Ну что, полетаем? — Поппи сияла от восторга, уже ухватившись за свою аккуратную, ухоженную метёлку. — Профессор сказала, что сегодня будем отрабатывать пикирование!       У меня ёкнуло внутри. Пикирование. Как раз то, от чего у меня слегка кружилась голова и неприятно сосало под ложечкой.       — О, отлично, — попыталась я влить в голос энтузиазм, но вышло так фальшиво, что даже Натти, стоявшая рядом, отвлеклась от созерцания линии леса. Она молча пожала плечами, её взгляд был устремлён куда-то вдаль. Казалось, её мысли витали где-то между верхушками деревьев Запретного леса и звёздами, невидимыми за яркой синевой неба.       Наша преподавательница, энергичным жестом собрала всех вокруг. Её рыжие волосы, собранные в пучок, трепетали на ветру.       — Так, сегодня, пользуясь прекрасной погодой, будем отрабатывать контролируемое пикирование и резкий набор высоты! — её голос звенел, как колокольчик.       — Парьте повыше и постарайтесь не разбиться! Шучу, шучу! — она добавила, заметив бледные лица некоторых студентов, но её шутка не развеяла моего мрачного предчувствия.       Я вздохнула и забралась на метлу. Дерево было тёплым от солнца, но всё таким же неудобным и бездушным. С земли донёсся смех — кто-то уже не удержался и кубарем скатился на землю, под общий хохот.       И вот я в воздухе. Ветер свистел в ушах, земля уходила далеко-далеко вниз, превращаясь в лоскутное одеяло из лужаек и тропинок. Сердце забилось чаще — не от восторга, а от знакомой, липкой паники, которую я всегда пыталась подавить. Я сделала глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на команде миссис Чизон.       Пикирование. Просто небольшой наклон вперёд…       Но вместо этого я почему-то посмотрела в сторону замка, в сторону подвалов, где должен был идти урок зельеварения. И в этот момент чья-то метла — ярко-синяя, когтевранская — резко рванула прямо передо мной, нарушая траекторию.       Я инстинктивно дёрнула ручку на себя слишком резко. Метла взвилась вверх, описала неуклюжую дугу и… я почувствовала, как теряю равновесие. Центр тяжести сместился, и мир перевернулся с ног на голову.       — Осторожно! — пронзительно крикнула Поппи где-то рядом. Зелёная лужайка и синее небо смешались в ослепительное, головокружительное пятно. Сердце ушло в пятки. Я судорожно вцепилась в метлу, пытаясь выровняться, но было поздно. Сила притяжения оказалась сильнее.       Я не разбилась, нет. Это было бы слишком драматично. Я просто приземлилась. Жёстко, некрасиво и очень больно, кубарем скатившись по мягкой, но всё же беспощадно твёрдой траве.       На несколько секунд в ушах воцарилась оглушительная тишина, будто кто-то выдернул шнур из розетки мира. Потом звуки вернулись лавиной: испуганные возгласы, быстрые шаги, учащённое биение собственного сердца.       — Эви! Ты в порядке? — это была Поппи, её голос дрожал от беспокойства. Она первой подбежала ко мне.       Я попыталась подняться на локоть, но острая, жгучая боль в запястье заставила меня снова рухнуть на землю. Воздух вырвался из лёгких со стоном.       — Кажется, я… немного приземлилась неудачно, — выдохнула я, пытаясь шутить сквозь слёзы, которые предательски выступили на глазах и застилали весеннее небо.       Вся гордость, всё желание казаться сильной и неуязвимой испарились в один миг, оставив лишь жгучий стыд и боль. И единственное, о чём я думала в этот момент, глядя на подбегающих одноклассников и профессора — как же я сейчас хочу, чтобы здесь был он.       Чтобы его спокойный, ровный голос, лишённый суеты, сказал: «Всё в порядке. Ты справишься». И чтобы его длинные, тонкие пальцы сжали мои, отгоняя и боль, и страх, и всю эту дурацкую неловкость. «Наверное, я слишком многого хочу? Не хочу на него давить… Так, Эви, соберись!»       — Эвери, ты в порядке? — взволнованный голос профессора прозвучал прямо надо мной. Она опустилась на колени на мягкую траву, её лицо было искажено беспокойством. — Не двигайся, детка.       — Что? А, да-да, — я заморгала, стараясь вернуть себе самообладание. Я осторожно попыталась пошевелить кистью, и новая волна боли заставила меня вздрогнуть. — Просто… немного приземлилась неудачно. Болит запястье.       — Ничего не двигай! — её тон стал профессионально-чётким, каким он бывал, когда она объясняла теорию баланса. Она аккуратно, почти не прикасаясь, проверила мою руку. — Похоже на вывих. Ничего страшного, лекарь быстро приведёт тебя в порядок. Поппи, Натти, помогите Эвери дойти до госпиталя.       Поппи тут же подхватила меня под локоть здоровой руки, её глаза были круглыми от пережитого испуга. — Я же видела, как тот зазнайка из Когтеврана подрезал тебя! Я ему сейчас устрою! Я расскажу профессору!       — Позже, — тихо, но твёрдо сказала Натти, появляясь с другой стороны. Её поддержка была молчаливой и неулыбчивой, но в этой твёрдости была какая-то надёжность.       Мне было мучительно неловко и стыдно. Вся эта суета из-за такой ерунды… И всё же, пока мы медленно брели по направлению к замку, я не могла отогнать от себя одну навязчивую мысль. Я искоса посмотрела на Поппи.       — Попп… Ты же не… — я запиналась, чувствуя, как глупо и по-детски это звучит. — Ты не побежишь никому рассказывать об этом? Особенно… ну… мальчикам?       Поппи сначала удивлённо подняла брови, а потом на её лице расцвела понимающая, немного смущённая улыбка. — Эви! Конечно нет! — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, пока Натти шла чуть впереди, как бы расчищая нам путь. — Хотя… Оминис, он же… он всегда как-то чувствует, когда ты расстроена. Даже если ничего не видит. Он как-то особенно хмурится.       От этих слов стало одновременно тепло и тревожно. А что, если он и правда почувствует? И что тогда? Прибежит в госпиталь? Или будет переживать молча, замкнётся ещё больше? Опять эти дурацкие, навязчивые мысли.       — Просто не надо специально рассказывать, ладно? — попросила я, и мы продолжили наш невесёлый путь, оставляя позади шум урока полётов и весеннее солнце, которое теперь казалось уже не таким уж и добрым.

***

      В больничном крыле пахло антисептиком и сушёной полынью. Медсестра, цокнув языком, вправила мне запястье одним ловким движением (от которого у меня потемнело в глазах), дала какое-то мутное серое зелье, пахнущее мокрыми камнями и мятой, и велела пить его три раза в день. Руку зафиксировали тугим бинтом, обеспечив ей ненавистный покой.        Девочек — моих верных спасительниц — она тут же отправила обратно на урок, сухо заметив, что их помощь более не требуется и это не повод прогуливать занятия. Мне же строго-настрого велели не идти на следующий урок и «обеспечить травмированной конечности покой».       Но сидеть в пустой палате под пристальным взором портрета какого-то хмурого лекаря XII века мне не хотелось категорически. Солнце так и манило в окно, заливая подоконник жидким золотом. Зелье немного притупило острую боль, оставив лишь приятную тяжесть в конечностях и лёгкую, ватную рассеянность в мыслях.       «Не идти на урок» — не значит «сидеть взаперти», — с упрямством, подогретым зельем, подумала я.       Решив попытать удачу, я выбралась из госпиталя и направилась к своей любимой маленькой полянке на границе Запретного леса. Это место было тихим, уединённым, и оттуда открывался прекрасный вид на озеро и замок. Идеальное место, чтобы насладиться оставшимся солнечным днём и… пожалуй, немного пожалеть себя. На краю поляны стояло одно-единственное дерево, которое резко контрастировало с весенним буйством вокруг: сухое, безжизненное, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы скелета. Причину его гибели я не знала, но сейчас оно казалось мне странно родственным.       Воздух был тёплым и густым, пах хвоей, влажной землёй и цветущим дроком. Я устроилась под раскидистым буком, прислонившись спиной к шершавой коре, и закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Мысли медленно текли, как облака над головой: боль в запястье, досада от неудачного полёта…       Я опустила здоровую руку в траву, давая пальцам запутаться в прохладных, сочных травинках. Приятное ощущение дарило спокойствие. Но вдруг знакомое лёгкое покалывание появилось в ладонях, вызвав навязчивый, едва уловимый зуд. Я открыла глаза и посмотрела на руки.       От них исходили небольшие голубые огоньки… Словно крошечные, едва живые искорки. Они были похожи на те, что исходили от очагов древней магии, но совсем слабые, призрачные, будто магия просачивалась сквозь меня сама по себе, без моего сознательного усилия.       — Что происходит? — прошептала я сама себе, поворачивая ладони. Могли ли это быть из-за того, что я давно не пользовалась магией? Ей нужен выход? Или где-то здесь есть очаг? Нет, не может быть… Я же всё обыскала здесь вдоль и поперёк.       Искры стали ярче, пульсируя в такт ускоренному биению моего сердца. Они не обжигали, а скорее пощипывали кожу, словно роса из чистого света. Трава вокруг моих пальцев слегка зашевелилась, будто отвечая на зов.       Внезапно я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. У меня было ощущение, что за мной наблюдают. Я резко обернулась, но на поляне, кроме меня и того мёртвого дерева, никого не было. Только шепот листьев и далёкий гул Хогвартса.       Сердце заколотилось чаще. Это было странно, ново и… пугающе. Древняя магия всегда была частью меня, но так тихо, так лично она никогда не проявлялась просто так. Я сжала ладони, пытаясь погасить странное свечение, но сквозь сомкнутые пальцы всё равно пробивался голубоватый свет. Он словно тянулся к земле, к корням дерева, к самому сердцу этой поляны… И особенно — к тому сухому, одинокому дереву.       «Ладно, попробую. Попытка не пытка». Я легонько, недоверчиво опустила руки обратно в траву и плотнее прижала ладони к земле. Мои пальцы впились в прохладный влажный грунт, и странное покалывание тут же усилилось, превратившись в лёгкую, почти болезненную вибрацию. Я перевела взгляд на сухое дерево. Его ветви, лишённые жизни, тянулись к небу в немой мольбе.       Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Выдох. Я представила, как сила внутри меня — та самая, дикая и необузданная древняя магия — струится по моим венам, собирается в ладонях и устремляется наружу. Не для разрушения. Для созидания. Я мысленно направляла её к дереву, представляла, как живительная энергия просачивается в почву, тянется к его корням, напитывает их.       Ощущение покалывания стало почти невыносимым, оно пульсировало в такт моему сердцу. Я открыла глаза. От моих рук, из-под прижатых к земле ладоней, струились тонкие, призрачные синие линии. Они были похожи на молнии, но неяркие, скорее, на светящиеся корни или реки на карте. Они тянулись по земле, к корням сухого дерева, оплетая их, и поднимались вверх по стволу, озаряя его изнутри мягким голубоватым сиянием.       Я застыла, не в силах пошевелиться или оторвать взгляд. Это было одновременно прекрасно и пугающе. Магия текла сквозь меня, как вода сквозь открытый шлюз, и я была лишь проводником, сосудом. Там, где проходили синие линии, кора на стволе начала темнеть, насыщаться влагой. На одной из мёртвых ветвей, с тихим, почти неслышным шелестом, набухла и лопнула почка. Из неё показался крошечный, ярко-зелёный, почти нереальный листок.       Я задышала чаще. Не может быть… У меня ничего не получалось, кроме разрушений, с этой магией. А сейчас… Чувства смешались в кучу: восторг, волнение, удивление. Неужели я действительно могу делать что-то такое? Интересно, если потренироваться, как далеко я могу зайти? Настроение сразу поднялось, затмевая даже боль в запястье. Я резко подскочила, позабыв про руку, но та тут же ответила резкой, пронзительной болью. Я вздохнула, но улыбка не сходила с лица. Я сделала это!       Я побежала в сторону замка с приподнятым настроением, горя желанием поделиться новостью с ребятами. Идя по тропинке, я заметила знакомую фигуру в зелёном плаще. Прищурившись, я разглядела Оминиса. Он стоял неподалёку, слегка повернув голову, будто прислушиваясь к чему-то, и… его губы шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым. Выражение его лица было сосредоточенным и немного усталым.       — Оминис?       Он резко обернулся на мой голос, и я успела заметить, как по его лицу скользнула тень раздражения, прежде чем он его полностью контролируемо очистил. Его брови были чуть сведены.       — Эвери? — его голос прозвучал резко, на грани сердитого. — Где тебя носило, как всегда?       — Просто гуляла… — я попыталась сделать невинное лицо, но моё возбуждение, вероятно, читалось в каждом звуке, в сиянии глаз.       — Ты должна была остаться в больничном крыле, — он с раздражением провёл рукой по переносице, явно не одобряя мой самовольный уход. — Лекарь сказала тебе отдыхать. А не бродить где попало.       — Всё в порядке, погода слишком хорошая, чтобы там сидеть. С кем ты разговаривал? — спросила я, оглядывая пустое пространство вокруг него.       Он слегка вздохнул, и раздражение в его чертах сменилось на привычную для него усталую сдержанность. Он потряс рукавом мантии, и оттуда показалась знакомая головка с листочками. Луми!       — Он увязался за мной из выручай комнаты, — пояснил Оминис, и в его голосе послышались нотки чего-то похожего на нежность, когда он посмотрел на лукотруса. — Я зашёл поискать тебя после того, как услышал о твоём… приключении. Но тебя там не оказалось. А насчёт больничного крыла… — он слегка покачал головой, — я просто услышал, как Поппи и Натти обсуждали это, проходя мимо. Твоя подруга обладает, скажем так, весьма слышимым голосом. Весь Хогвартс, пожалуй, был в курсе твоего падения.       Вот же Поппи! Она наверняка говорила так громко, что её было слышно аж в Хогсмиде! Мне стало одновременно смешно и досадно. Но вид Оминиса, его беспокойство, пусть и замаскированное под раздражение, и маленький Луми, выглядывающий из его рукава, — всё это заставило моё сердце биться чаще уже по другой причине. Может, не всё так плохо в этом дне?       — Вот же. Я не хотела, чтобы ты волновался, — моя рука сама потянулась и легонько коснулась руки с бинтом. Жест был мгновенным, почти неосознанным.       Его лицо расслабилось, и он сделал глубокий выдох, будто выпуская накопившееся напряжение.       — Иногда мне кажется, что не волноваться за тебя невозможно. Ты летала на огромном гипогрифе, сражалась с троллями, но упала с метлы? — в его голосе снова зазвучала знакомая сухая насмешливость, но теперь в ней сквозила явная нежность.              — Это вышло случайно! — воскликнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Один парень из Когтеврана просто неудачно пролетел рядом, а потом всё закружилось-завертелось, и я уже на земле.       — Ты достаточно взволнованная и опять пыхтишь, — констатировал он, и уголки его губ дрогнули в почти улыбке.       — Да нет же! — попыталась я возразить, хотя он был абсолютно прав.               Я всё ещё была на взводе от случившегося с деревом и не знала, как подступиться к этому разговору. «Привет, Оми, я, кажется, умею оживлять деревья» — звучало как-то уж слишком безумно, даже для нашего с ним общения. Нет, точно позже, когда сама разберусь.       — Как скажешь… — он помедлил, и в его глазах мелькнула тень какой-то внутренней борьбы, будто он хотел добавить что-то ещё, но не решался.       — Так что, идём обратно? — я уже было развернулась в сторону замка, но он стоял на месте, словно вросший в землю.       — Вообще-то, — он начал, и его голос прозвучал необычно неуверенно. Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону ворот. — Я шёл сюда, чтобы предложить кое-что получше, чем больничная палата. Может, сходить в «Три мётла»? Просто… выпить сливочного пива. Чтобы ты успокоилась. И чтобы я перестал волноваться.       Он произнёс это так быстро и с таким видом, будто это была самая нелепая идея на свете. Но в его предложении сквозь привычную сдержанность пробивалась искренняя забота.       Честное слово, если бы мне сказали, что это будет происходить в реальной жизни, я бы не поверила. Мысль пронеслась в голове со скоростью света. Это было слишком похоже на сцену из тех глупых романтических историй, над которыми мы с Поппи иногда смеялись. Но сейчас это происходило наяву, и от этого перехватывало дух.              — Но ведь уже поздно, — выдохнула я, мои пальцы непроизвольно сжали складки мантии с жёлтой отделкой Пуффендуя. — Не боишься, что нас могут застукать? Лекарь сказала остаться в палате, а старосты наверняка заметят, если мы будем выходить…       Я сама не знала, зачем я это говорю. Каждая клеточка моего тела кричала «да!». Может, я просто боялась, что эта хрупкая, невероятная реальность рассыплется, как только мы сделаем шаг.       — Лекарь думает, что ты отдыхаешь уже в своей комнате, — его голос вернул себе привычные нотки лёгкой насмешки, но теперь в ней чувствовалась уверенность. — Ну уж если мы нарвёмся на пару старост, я что-нибудь придумаю. Я, конечно, не Себастьян, но тоже знаю пару тайных ходов.       Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, почти вызывающим.       — Да и что ты так переживаешь? Мне казалось, уж тебя-то такие риски не должны пугать. Тебе бы лишь дай погулять после отбоя.       Мои глаза округлились. Это была та самая резкая перемена, которая всегда сводила меня с ума. Только что он был неуверенным мальчиком, приглашающим на первое свидание, а теперь — самоуверенным наследником Слизерина, который прекрасно знает мою репутацию. От такой наглости у меня перехватило дыхание, но не от страха, а от возмущения, смешанного с восхищением.       Он не давил. Он просто ждал, но теперь в его позе читался вызов. И в этой его готовности принять любой мой ответ, подкреплённой внезапной дерзостью, было что-то, что заставило все мои страхи отступить, сменившись азартом.       — Знаешь, иногда ты и правда заносчив, — выпалила я, поднимая подбородок. Но в моём голосе не было обиды, скорее — признание этого факта как вызова к игре.       — Идём.       Это одно слово словно развязало нам языки. Мы зашагали по тропинке, ведущей к огням Хогсмида. Луми, почуяв свободу, медленно переполз с плеча Оминиса на моё и уютно устроился в складках моего капюшона, издавая довольное попискивание.       Оминис шёл рядом удивительно уверенно, его шаги были такими же твёрдыми, как и мои. Он не смотрел по сторонам в привычном смысле, но его голова была слегка наклонена, а лицо выражало предельную концентрацию — он «видел» мир иначе, читая его по звукам, запахам, малейшим вибрациям воздуха.       Путь до деревни был наполнен этим новым, лёгким чувством. Наши руки при ходьбе иногда слегка соприкасались. Словно случайно. Словно нет. Каждое такое мимолётное прикосновение отзывалось тёплой искоркой под кожей. Никто из нас не решался сделать решающее движение, но однажды, когда тропинка сузилась, его пальцы ненадолго, почти нерешительно, коснулись моих, прежде чем он так же осторожно убрал руку.       Мы зашли в «Дэрвиш и Бэнгз», где я с восторгом разглядывала волшебные свечи и свитки. Оминис стоял рядом, не видя витрин, но ощущая магию, исходящую от предметов.       — Эта книга пахнет пылью и слишком сложными заклинаниями, — говорил он, когда я брала в руки очередной фолиант. Его комментарии были не критикой, а скорее попыткой разделить со мной момент, «увидеть» его через моё восприятие.       В «Сладком королевстве» воздух был густым от запаха карамели и шоколада.              — Справа пахнет персиковой карамелью, — тихо сказал он, стоя у входа, его ноздри чуть вздрогнули. — А слева — мятой и чем-то кислым.              — Лимонные драже, — улыбнулась я. — Хочешь?       — Лучше шоколад, — он ответил, и в уголке его рта дрогнула улыбка. — Меньше шансов, что Луми устроит истерику от сахара.       В итоге я обошлась скромными покупками: карамельными леденцами для Поппи, шоколадными лягушками для Себастьяна и лакричными палочками для Натти. Оминис кивнул, когда я перечисляла ему свои трофеи: «Похоже, ты знаешь, что кому нужно».       Наконец мы подошли к «Трём мётлам». Тёплый свет из окон лился на улочку, но внутри было непривычно пусто. Оминис остановился у порога, сделав глубокий вдох, «считывая» атмосферу таверны.       — Тихий вечер. Хорошо, — произнёс он, и по его расслабленным плечам я поняла, что он чувствует себя здесь в безопасности. Сирона, вытирая бокал, встретила нас приветливо.              — О, молодые люди! — А где же ваш третий друг, тот непоседа? Обычно вы троицей ходите.       Мы переглянулись. Вернее, я посмотрела на Оминиса, а он повернул голову в мою сторону, и на его лице на мгновение мелькнула тень той самой старой боли — боли от постоянных сравнений.              — Себастьян… занят, — сказал Оминис, и его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая усталость от необходимости объясняться. — Сегодня мы вдвоём.              — Что ж, тем тише будет, — легко откликнулась Сирона, будто поняв всё без слов. — Сливочное пиво? Для леди — с дополнительной пенкой?       Мы направились к столику у камина. Оминис шёл без колебаний, его шаги были точными, будто он видел расставленные стулья и столы каким-то внутренним зрением. Когда мы сели, он повернул лицо к огню, и тепло пламени осветило его черты, смягчая их.       — Прости, если было неловко, — тихо сказал он, его пальцы медленно водили по краю стола, ощупывая текстуру дерева. — Иногда… люди просто привыкли видеть нас вместе.       Я положила руки на стол, сплетая пальцы в нервный замок, стараясь скрыть лёгкую дрожь. Две кружки сливочного пива плавно приземлились перед нами, и сладковатый парок щекотал ноздри.       — Всё ещё болит?       — Хм?       — Рука, — его голос прозвучал мягко, без обычной сухости. Прежде чем я успела ответить, его рука медленно, почти невесомо, двинулась по столу в сторону моей. Он не смотрел, но его пальцы знали точное расстояние. Они осторожно нашли мою перебинтованную кисть и остановились на ней, не касаясь больного места. Затем его указательный палец медленно, с едва ощутимым давлением, провёл по бинту от запястья вверх, к кончикам моих пальцев, будто считывая информацию через ткань.       — У тебя дрожат руки, — констатировал он тихо, не как упрёк, а как простой, безоценочный факт. Его палец замер на моём мизинце, ощущая лёгкую, непроизвольную вибрацию, которую я тщетно пыталась подавить. От его прикосновения, такого точного и бережного, дрожь только усилилась. Но это была уже не дрожь боли или страха.       — Это не из-за руки, — выдохнула я, глядя на наши почти соприкасающиеся руки на столе. Мое сердце бешено колотилось где-то в горле.       Он не убрал палец. Наоборот, его большой палец легонько, почти призрачно, провёл по боковой стороне моей ладони — короткое, успокаивающее движение.       — Я знаю, — ещё тише произнёс он. И в этих двух словах было всё понимание. Он знал, что эта дрожь — от близости, от напряжения этого вечера, от шаткого моста, который мы строили между нами.       Мы сидели так несколько секунд, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Его палец всё так же лежал на моей руке, тёплый и тяжёлый, якорем удерживая меня в этом моменте. И постепенно дрожь стала стихать, сменяясь странным, всепроникающим спокойствием. Всё было сложно, всё было страшно. Но в этом тёплом прикосновении было что-то безоговорочно правильное. Тишина за столом была тёплой и густой, как сливочная пенка на нашем пиве.       Я медленно, давая ему время отодвинуться, разжала пальцы, расплетая нервный замок. Его рука не ушла. Вместо этого его пальцы осторожно скользнули под мою ладонь, едва касаясь кожи, и мягко переплелись с моими. Это было нерешительно, почти невесомо, будто он боялся, что я испарюсь от слишком резкого движения. Моё сердце замерло, а потом забилось с новой силой, отдаваясь громким стуком в висках.       Я рискнула посмотреть на его лицо. Он сидел, повернувшись ко мне, его невидящие глаза были прикрыты, а на губах играла неуверенная, но самая настоящая улыбка. Он не смотрел на меня, но видел меня — через звук моего дыхания, через дрожь в пальцах, через тишину, что висела между нами.       — Сливочное пиво ждёт, — прошептал он, и в его голосе слышалась лёгкая, счастливая насмешка над самим собой и над всей этой ситуацией.       — Пусть подождёт, — так же тихо ответила я, сжимая его пальцы чуть сильнее.       Он позволил себе короткий, счастливый вздох. Мы сидели так, плетя пальцами немой разговор, в котором не было слов, но было всё: и признание, и страх, и надежда. Это было одновременно и неловко, и совершенно естественно.       — Знаешь, почему-то именно сейчас мне кажется всё таким правильным и таким, каким должно быть, — прошептала я, почти не думая, повинуясь тому чувству полного покоя, что разлился по груди от тепла его руки.       — Мне тоже, — его ответ прозвучал сразу, без колебаний, и от этого стало тепло внутри. Но потом он замолчал, и в тишине стало слышно, как трещат поленья в камине. — Но… — он сглотнул, и его пальцы на мгновение ослабили хватку, будто он хотел отнять руку, но не смог. — Мне всё ещё страшно.       Эти слова дались ему с такой тяжестью, что я почувствовала их физически — как камень, упавший в тихую воду нашего уединения. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то вглубь себя, в те тени, которые я могла лишь смутно угадывать.       Я понимала. Понимала, что для него, всегдашнего скептика, человека, привыкшего держать всё под контролем, эта уязвимость была куда страшнее, чем любое опасное приключение.       — Спасибо, — сказала я ещё тише, почти шёпотом, боясь спугнуть хрупкость момента.       — За что? — он обернулся ко мне, и на его лице было искреннее недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. Будто он не видел в своём страхе ничего, за что можно быть благодарным.       — За то, что остаёшься смелым. — Мои щеки пылали, а во рту пересохло, но я заставила себя говорить, глядя на наши сплетённые пальцы. — И за то, что, несмотря на страх, ты всё ещё держишь меня за руку.       В воздухе повисла пауза. Он замер, и я увидела, как по его лицу пробежала тень какого-то внутреннего борения. А потом его рука сжала мою с новой силой — уже не нерешительно, а твёрдо, почти отчаянно. Он поднёс нашу сцеплённую ладонь к своим губам и на мгновение, быстро и горячо, прикоснулся костяшками моих пальцев. Это было не поцелуй. Это было нечто большее — клятва, просьба, признание, всё сразу.        — Сирона пялится на нас из-за стойки, делая вид, что заинтересована портретом у нас над головой.       Оминис фыркнул, и его лицо наконец озарила настоящая, широкая улыбка, которая заставила мое сердце ёкнуть.       — Боже, а я-то думал, что это такой пронизывающий взгляд неодобрения. Хотя должен был привыкнуть, — он покачал головой, и в его голосе послышалась лёгкая усталость, но больше — забава. — От Себастьяна, от Поппи особенно. Она как-то подошла и сказала, что если я тебя обижу, то пойду на корм дракону. Очень подробно описала процесс.       — О нет, прости! — я засмеялась, и мне стало одновременно неловко и до смешного тепло от такой заботы подруги. — Я поговорю с ней.       — Не надо, — он быстро ответил, и его пальцы снова сжали мои. — Это… мило. В своём роде. — Он помолчал, а потом добавил с театральным вздохом: — А Себастьян каждый раз задаёт двусмысленные вопросы и коротко намекает, что в Выручай комнате есть очень удобный диван. Говорит, что я, как настоящий Слизеринец, должен быть… настойчивее.       От этих слов я почувствовала, как заливается краской всё лицо, и опустила глаза в свою кружку.       — О Господи…       — Именно, — Оминис кивнул, и его улыбка стала немного заговорщицкой.       — Но, как видишь, я предпочитаю более традиционные методы. Вроде сливочного пива и рискованных прогулок после отбоя.       Мы снова замолчали, но теперь тишина между нами была лёгкой и наполненной общим пониманием. Все эти глупости наших друзей, их подколки и угрозы — всё это было частью нашего мира. Частью нас.       — Я как-то не думала, что будет столько внимания к нам.       — Ты скромничаешь. — Он покачал головой, и в его голосе прозвучала лёгкая улыбка. — Как только ты появилась в Хогвартсе, всё внимание было приковано к тебе. Поэтому это, — он мягко приподнял наши сплетённые руки, — точнее, ты, вряд ли обошло бы нас стороной.       — Ой, как будто я специально, — фыркнула я, чувствуя, как снова краснею.       Он закатил глаза с самой настоящей, широкой ухмылкой, которая преображала всё его строгое лицо.       — Вообще-то… у меня есть для тебя кое-что.       Мои глаза расширились от неожиданности. Это было последнее, чего я ожидала услышать.       — Для меня? Что? Он медленно, почти церемонно, отпустил мою руку и достал из внутреннего кармана мантии небольшую, аккуратную коробочку из тёмного дерева. Он положил её мне в ладонь. Его пальцы на мгновение задержались на моих, и я почувствовала, как они слегка дрожат.       — Я пойму, если ты не будешь носить. Или если тебе не понравится, — произнёс он тихо, и в его голосе снова прозвучала та самая уязвимость, что была ему так несвойственна.       Сердце забилось где-то в горле. Я отпустила его руку и дрожащими пальцами открыла крошечную защёлку. Внутри, на мягком бархате, лежала лента. Не простая, а сотканная из лунного серебра и расшитая мельчайшими, почти невидимыми нитями, которые переливались на свету, словно паутинка, усеянная росой. Она была неброской, изящной и поразительно красивой.       — Оминис… — я не могла вымолвить больше ни слова. Я боялась дотронуться, чтобы не испортить эту красоту.       — Это не волшебный артефакт, — поспешно пояснил он, будто оправдываясь. — Просто… я заметил, что ты иногда собираешь волосы, когда думаешь. А эта… она будет держаться сама. Без заколок. И… — он замолчал, подбирая слова. — И она будет напоминать тебе, что даже в самой тёмной комнате есть немного света. Как ты.       Я подняла на него глаза, и они наполнились слезами, которые я тщетно пыталась сдержать. В его невидящем взгляде читалась такая надежда, такое опасение быть отвергнутым…       — Это самое красивое, что у меня есть, — прошептала я, и мои пальцы наконец коснулись прохладного шёлка ленты. — Поможешь мне её надеть?       Его лицо озарилось облегчением и такой тёплой, счастливой нежностью, что у меня перехватило дыхание.       — Конечно, — он кивнул, и его руки осторожно взяли ленту из моих пальцев.       Он взял ленту из моих дрожащих пальцев. Движения его рук были медленными, почти церемонными. Он встал, и его тень наклонилась ко мне, заслонив свет от камина. Я почувствовала лёгкое головокружение.       — Повернись, — прошептал он.       Я послушно повернулась на стуле, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Его пальцы, тёплые и удивительно ловкие, осторожно собрали мои волосы. Прикосновение было настолько лёгким, что казалось призрачным, но от него по коже разливалось жаркое пламя. Он не торопился, пропуская пряди между пальцев, будто изучая их текстуру. Я закрыла глаза, полностью отдавшись ощущениям. Слышала лишь его ровное дыхание у самого уха и треск поленьев. Он заводил ленту за мою голову, и в этот момент тыльная сторона его ладони на мгновение, случайно, коснулась моей шеи. От этого мимолётного прикосновения я вздрогнула, и по телу прошла волна жара. Он замер, почувствовав мою реакцию.       — Всё в порядке? — его шёпот был таким тихим, что больше походил на дуновение.       Я лишь молча кивнула, боясь, что голос выдаст всё мое смятение. Его пальцы продолжили свою работу, завязывая изящный узел где-то у меня на затылке. Движения были уверенными, будто он повторял это в уме много раз. Когда он почти закончил, его руки задержались на моих плечах. Он не убирал их. Я чувствовала его тепло через ткань мантии.       Потом он наклонился чуть ниже. Его дыхание стало горячим на моей коже, чуть ниже линии волос, там, где шея переходит в плечо. Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно во всей таверне. Я затаила дыхание.       И тогда я почувствовала это — не поцелуй в привычном смысле. А всего лишь мимолётное, бесконечно нежное прикосновение его губ к моей шее. Оно длилось меньше секунды. Это было скорее ощущение его дыхания, тепла и невысказанного чувства, чем физический контакт. Это было обещание. Просьба о доверии. Признание.       Он тут же выпрямился, и его руки мягко легли на мои плечи, разворачивая меня обратно к себе. Лицо его было серьёзным, а на щеках горел румянец. Он ничего не сказал. Ему не нужно было говорить. Всё было сказано этим одним, крошечным, бесконечно смелым прикосновением.       Я подняла руку и коснулась ленты в своих волосах. Она лежала идеально, будто всегда там была.       — Красиво? — тихо спросила я, глядя на него.       — Я не вижу. Но я знаю, что так и должно быть.

***

      Мы вышли из «Трёх мётел» довольно поздно. Луми уже давно спал в моём капюшоне, посапывая во сне. Нам удалось добраться до замка незамеченными, будто сама магия этого вечера благоволила нам, отводя глаза старост и призраков. Мы замерли в тихом, тёмном коридоре недалеко от гостиной Пуффендуя, и в воздухе снова повисло то самое напряжение — сладкое и мучительное. Мы ждали, кто из нас сделает первый шаг к прощанию.       — Оминис, сегодня был потрясающий день. Спасибо тебе.— Всегда к вашим услугам, мисс, — он ответил с лёгкой, церемонной насмешкой, но в его голосе не было и тени издевки, только тепло. — Но не вздумай падать с метлы специально, чтобы повторить вечер.       Я искренне рассмеялась, и этот смех разрядил последние остатки неловкости. Я посмотрела на него — на его лицо, освещённое лишь тусклым светом ночных факелов. Мои глаза скользнули от его бледных, сосредоточенных глаз, которые смотрели сквозь меня и прямо в меня одновременно, к его губам. Я сжала свои губы в трубочку, пытаясь подавить внезапный, нахальный и такой сильный порыв.       — Я постараюсь, — прошептала я, но мои ноги будто приросли к полу.       Он почувствовал моё колебание. Он всегда чувствовал. Его улыбка медленно угасла, сменилась выражением глубокой, почти болезненной серьёзности. Он сделал маленький, почти неуверенный шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между нами.       — Эви… — он произнёс моё имя как вопрос, как разрешение и как предупреждение сразу.       Этого было достаточно.       Я сама закрыла оставшееся между нами пространство. Моя рука поднялась и легла ему на щеку, пальцы коснулись его кожи — прохладной и удивительно нежной. Он замер, и я почувствовала, как он перестал дышать.       Потом я поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Это был не страстный, а вопрошающий поцелуй. Короткий, лёгкий, как дуновение. Просто прикосновение, длившееся всего мгновение. Но в нём было всё: и благодарность за этот вечер, и ответ на его прикосновение к моей шее, и обещание чего-то большего.       Когда я отстранилась, в тишине коридора звучало только наше сбившееся дыхание. Его руки медленно поднялись и легли на мои бёдра, не притягивая, а просто удерживая, стабилизируя нас обоих в этом новом, шатком мире.       Он медленно выдохнул, и его лоб опустился на мой.       — Вот этого, — его голос был хриплым шёпотом, — я точно не ожидал.       — Я тоже, — призналась я, и мы оба тихо засмеялись — смущённо, счастливо, по-детски.       Этот поцелуй не решил всех проблем. Не развеял его страхи и не сделал будущее ясным. И когда мы наконец разошлись — он в подземелья Слизерина, я в уютную гостиную Пуффендуя, — прикосновение его губ горело на моих всю оставшуюся ночь, как самое тёплое и тайное заклинание.