Свет после тьмы

Ники сидел на скамейке, растирая пальцами темную кожу на тыльной стороне руки. Солнце заходило, бросая длинные тени на пустой корт. В его глазах не было ни света, ни злобы – только тишина. Та самая тишина, которая остается после грома, когда уши еще звенят, а сердце бьется слишком медленно, словно хочет остановиться. – Ты снова забыл о тренировках, Хэммик, – сказал Кевин, проходя мимо. Ники поднял взгляд и едва улыбнулся. Как всегда – весело. Легко. Как будто он не слышит, как что-то ломается в нем всякий раз, когда кто-то произносит его имя. В общежитии ждали Аарон и Эндрю. Они были уже взрослые – самостоятельные, сильные, уверенные. И совершенно безразличны. Когда Ники приносил им еду, когда покрывал их долги, они даже не говорили «спасибо». Они не замечали, как он молча плачет под душем, как иногда дрожит от прикосновения чужой руки. — Ты слишком чувствителен, — сказал Эндрю, когда нашел Николаса с разбитым телефоном в руке. Там было фото – единственное, которое осталось с Эриком. Эрик… Он был первым, кто назвал его красивым. Кто не спрашивал, почему тот никогда не снимает линзы, не показывает волосы, не касается никого без рукавов. Эрик был греющим солнцем, пока не исчезло, оставив после себя пустоту. Он ничего не объяснил — просто пошел к другому. А Ники остался один, с сердцем, сокрушенным молчанием. Однажды, когда все уже спали, Ники сидел перед зеркалом. Снял темные контактные линзы, открыл глаза: один светло-голубой, второй светло-красный. Странные. Красивые. Опасны. Так ему когда-то сказали. Пальцы дрожали, когда он расплел волосы, выпустив белые пряди, окрашенные в медно-красный. В этой комнате он мог быть собой. Но только здесь. Только на мгновение. Он мысленно разговаривал на двадцати двух языках. Иногда, когда болело слишком сильно, он шептал что-то на латинском языке мертвых. Она лучше всего подходила для молитвы о забвении. Никто не знал, что он пережил. Все видели только улыбку. Тело, натренированное для экси. «Хорошо держащегося» парня. Они не слышали, как ночью ему снятся голоса - невнятные, тусклые, грязные. И никто не спрашивал, почему Ники никогда не говорит о возрасте от пяти до восьми. Ибо он или смеется, или молчит. И то, и другое – крик