Неисцелимый

Битва оставляет после себя вкус железа на языке и липкую пленку пота на коже. Тело будто вымакало в болоте из мышц и костей — тяжелое, немое, готовое развалиться, но продолжающее держать форму из упрямства. Мы получили преимущество. Опять. Пятеро против пятерых, как всегда. Только трон врагов всё ещё цел, а значит — худшее впереди. Черепаха мертва. Ее панцирь дал нам шанс, но противники уже собираются в кулак. Расслабляться нельзя — даже на миг. Где-то вдалеке вопит ветер, будто плакальщица на похоронах, и мне хочется смеяться. Смерть всегда приходит с опозданием, но никогда не забывает явиться. Я смотрю на Эстеса. Он стоит у края поля, его волосы мерцают, как луна на воде, а пальцы перебирают исцеляющий свиток, что напевает заклинания о жизни. Кровь на его руках — чужая. Она не задерживается на коже — растворяется, точно тень в свете заката, пока он шепчет заклинания. Его лицо спокойно, почти высокомерно. Словно он знает секрет, которого не знают другие. Может, так и есть. Эльфы всегда держат в складках своих одежд тайны, которые мы, люди, не способны даже разглядеть. — Ты слишком долго стоишь, как истукан, — бросаю я ему, зная, что он услышит. — Если будешь так мечтать о звездах, Сабер вонзит клинок в твою спину раньше, чем ты успеешь моргнуть. Он не оборачивается. Только кончики его ушей дрогнули, как листья под ветром. — А ты слишком часто бросаешься вперёд, — отвечает он, не повышая голоса. — Может, в следующий раз попробуешь прислушаться к сигналам, прежде чем стать живым щитом для всей команды? Я усмехаюсь. Его слова — иголка, воткнувшаяся в плоть, но боль приятная. Как напоминание, что он всё ещё здесь. Что я не опоздал. Что его кровь не смешалась с землёй в этой проклятой битве. Мы оба знаем, что он лжёт. Он благодарен за мою защиту. А я… Я благодарен за его руки, которые штопают мои трещины в броне, хотя они достойны лучшего — создавать, а не чинить. Что со мной не так? Вопрос зреет внутри, как гной в ране. Он горький, противный, но я не могу его выдавить. Он растёт с каждой секундой, проведённой рядом с ним. С каждым его взглядом, полным снисхождения. С каждым движением его тонких пальцев, которые лечат меня, будто я какой-то хрупкий цветок, что расцвёл среди руин. Я не хрупок. Я — стена. Я — удар, который сносит врагов. Я тот, кого боятся. Но когда он прикасается ко мне, я чувствую себя… незащищённым. Как будто под кожей бьётся что-то, чего я не должен чувствовать. — Ты ранен? — спрашивает он внезапно, всё же повернувшись. Его глаза — два озера, в которых тонут мысли. — Ничего, что не заживёт само, — отвечаю я, но он уже подходит. Его ладонь ложится на мою руку, и тепло магии растекается по венам. Он не должен этого делать. Не должен тратить себя на меня. А я не должен хотеть, чтобы он касался меня дольше. — Ты всегда так уверен в себе, — шепчет он, дыханием щекоча мою кожу. — Но уверенность — не абсолютная броня, Фредрин. Она ломается. — Ты много болтаешь для целителя, — рычу я, отводя взгляд. Его смех — звон хрусталя. Он отходит, и холод возвращается на место. Я остаюсь стоять, будто дурак, провожая его взглядом. Почему он? Почему этот эльфийский король, с его высокомерной грацией и спокойствием, которое я никогда не пойму? Я Фредрин, оценщик-изгой, тот, кто смеется над судьбой и плюет на правила. Но каждый раз, когда он рядом, я чувствую себя мальчишкой, который украл монету и боится, что его поймают. Я ненавижу это. Ненавижу, как моё сердце стучит, когда он близко. Ненавижу, как я ловлю себя на том, что ищу его первым в толпе врагов. Ненавижу, как я хочу схватить его за плечи и крикнуть: «Останься позади! Не смей рисковать собой ради таких, как я!» Но я не могу. Потому что я — не он. Я не благороден. Не утончён. Моя любовь — не свет, она — тень, которая цепляется за его пятки, не смея выйти на солнце. — Фредрин, — окликает он, когда я уже собираюсь отойти, чтобы отвлечься от этих проклятых мыслей. — Спасибо. За то, что прикрыл меня там. Я замираю, не оборачиваясь сразу. Его голос чист, без тени насмешки, и от этого только хуже. — Да брось, — бурчу я, наконец повернувшись. — Просто делал, что должен. Не могу же я позволить, чтобы нашего целителя прирезали. Он смотрит на меня, и в его глазах есть что-то, что я не могу расшифровать. — Ты всегда так говоришь. Но я вижу, Фредрин. Ты не так прост, как хочешь казаться. Я смеюсь, слишком громко, чтобы скрыть, как его слова задели меня. — О, не начинай, Ваше Величество. Я просто груда мускулов с мечом. Не усложняй. Он качает головой, и его лицо смягчается, почти согревая. — Ты больше, чем это. И ты это знаешь. Я открываю рот, но глотаю ответ. Он смотрит на меня, и в этот момент я готов поклясться, что он видит меня насквозь — всю эту браваду, все эти стены, которые я выстраивал годами. — Друг, — добавляет он тихо, почти шепотом. Это слово сразу отрезвляет меня. Друг. Конечно. Что еще я мог ожидать? — Ага, — выдавливаю я, натянув ухмылку. — Друзья. Всегда рад прикрыть твою спину, Эстес. Я разворачиваюсь и шагаю прочь, чувствуя, как кристалл в моей груди пульсирует в такт с чем-то, что я не хочу называть. Пусть он считает меня глупцом. Шутом. Танком, что не умеет думать. Лучше так, чем он узнает правду. Но я не могу сдержаться и смотрю на него напоследок, украдкой, пока он поправляет свой плащ. Он не видит. Или делает вид, что не видит. Может, он уже знает? Может, он смеётся надо мной, над этим громилой, что строит из себя героя, а сам боится собственных чувств? Нет, Эстес не такой. Он слишком… чистый. Слишком благородный. Он бы не стал смеяться. Он бы посмотрел на меня с этим своим спокойным, снисходительным взглядом и сказал бы что-то вроде: "Фредрин, чувства — не слабость". И я бы возненавидел его за это ещё больше. — Эй, Фредрин! — кричит кто-то из команды. — Подтягивайся! Они уже собираются! Я киваю, больше не оборачиваясь. Шаги Эстеса слышны за спиной — легкие, почти невесомые, но пронзающие до костей. Я поднимаю меч, тяжелый, как грех, и иду вперёд. Там, в дыму следующей битвы, я снова стану стеной. Буду сносить удары, ловить клинки, делать вид, что мои руки дрожат не от страха, а от ярости. А он будет исцелять, шепча заклинания, что не лечат меня. Потому что есть раны, что не залатаешь, Эстес. Есть стены, что не пробить. И есть любовь, что не может быть названа. Я закрываю глаза. Ветер уносит мой вздох. Пусть так. И бросаюсь в бой.