Не детектив

Рампо лежала на коленях у Фукудзавы, вытянув ноги на подлокотник дивана. Она зевнула, опустив глаза на неаккуратную стопку папок, с которой работал Юкичи. Его почерк был идеальным, каждая цифра и слово выводились с точностью, выверенностью, почти скучно. Он что-то вычеркивал, переворачивал страницы, раз за разом, будто всё ещё верил, что может удержать порядок в хаосе. Это раздражало. Он всегда был таким. Упрямым, честным, тянущим всё на себе. Хотя она просила его оставить всё. Много лет назад. Впрочем, он тогда и послушал. Она не забыла, как крепко он держал её за плечи, когда впервые увидел, как она плачет. Когда сказала, что не хочет видеть, как он умрёт ради кого-то, кого она даже не знает. Он вытер ей лицо рукой, тихо, будто боялся разрушить её последние нервы. А потом отказался. От всего. От идеи агентства. От связи с полицией. От людей, которые могли бы стать героями. Он выбрал её. Тогда она впервые признала, что любит его больше, чем себя. Больше, чем любую загадку. Она перевела взгляд на Оду Сакуноскэ, стоявшего у окна. Он курил, будто ему нечем больше было заняться, будто воздух неважен, здоровье — абстрактно. Она покосилась. Да, несколько лет назад она закатила истерику. Плакала, кричала, умоляла, швыряла предметы в стены. Лишь бы его спасли. Лишь бы кто-то вмешался. Вмешались. В итоге он выжил. Правда теперь он ворчит. Говорит, что мафия — дыра. Что в ней нельзя жить, только выживать. Жаловался на Мори, на атмосферу, на грязные поручения. Но он был жив. Значит, истерика стоила того. Пусть и пришлось заставить Фукудзаву отказаться от всего, пусть пришлось потерять целое будущее, которое он мог бы создать, если бы был один. Без неё. Когда Юкичи тогда пришёл к ней, глаза у него были усталые. Он держал в руке черновик устава. Говорил, что хочет помочь, создать пространство для тех, кто не вписывается в привычный мир. Хотел защитить. Объединить. Дать смысл их существованию. Рампо просто закатила глаза и отвернулась. Сказала, что хочет сидеть дома. Смотреть дурацкие телепередачи, решать преступления по заголовкам в газетах, спать до обеда. Она не хотела ничего менять. Мир и так уродлив. Она не собиралась подставлять Юкичи под нож судьбы. Она знала, что случается с героями. Знала, чем заканчиваются попытки спасать чужие жизни. Всегда — кровью. Её дедушка, её семья, её единственный взрослый, который всегда был рядом — он не должен умирать за незнакомцев. Так агентство не появилось. Не было Куникиды, с его манией порядка и блокнотом. Не было Наоми, ге было Акико — и Рампо, если честно, даже не помнила, кто это. Их не существовало в её реальности. И ей было плевать. Она не собиралась сопереживать чужим трагедиям. Мир слишком полон глупых людей, чтобы заботиться о каждом. Она предпочитала держать рядом только тех, кто был важен. Только тех, кто умел слушать и не ломать стены. Всё остальное — пустой шум. Болтовня, шорохи, фон. Люди приходят, умирают, исчезают. Большинство из них она бы и не заметила, даже если бы они горели у неё перед глазами. Рампо вытянула руку, ухватила со стола печенье, откусила, не отрывая взгляда от Оды. Он молчал, как всегда. Он никогда не рассказывал, что именно заставило его остаться в мафии, хотя она знала, что он мог бы уйти. Наверное, дело не в людях. Просто некоторым проще быть в темноте. Привычнее. Он держал сигарету между пальцами, словно пытался через неё удержать себя в этой комнате. Она вздохнула. Ей было всё равно. Главное, он не погиб. Главное, она больше не просыпалась в поту от воспоминаний о его смерти, которую не могла предсказать, потому что всё слишком быстро, слишком внезапно. Теперь он жив, и значит, всё правильно. Фукудзава отложил ручку, потянулся за чаем. Она почувствовала, как его колено шевельнулось под её щекой. Тепло. Тихо. Безопасно. Это был её мир. Мир, в котором не нужно было каждый день спасать кого-то. В котором не было моральных выборов, не было чужой боли, которую нужно делить на двоих. Она была гениальна, и ей было скучно, да. Но скука — лучше боли. Скука — значит, никто не умирает. Иногда Юкичи всё же говорил, что надо бы найти молодого помощника, обучить кого-то. Она молчала. Иногда поджимала губы. Он понимал. Больше не настаивал. Им хватало друг друга. Ода иногда приходил. Иногда она приходила к нему. Иногда они говорили по ночам о ничём. Иногда просто сидели в тишине. Эта жизнь не была яркой. Но она не была разрушительной. И это было главное. Рампо знала: она никому ничего не должна. У неё нет долга перед обществом. Нет желания жертвовать собой ради принципов, которых не существует. Она решала преступления, когда ей было интересно. Иногда её просили, и она соглашалась. Иногда отказывалась. Всё по настроению. Она давно доказала, что может разгадать любое дело за минуту. Её больше не волновало, что кто-то сомневается в её методах. Она не пыталась кому-то что-то доказать. Зачем? Пусть думают, что хотят. Она знала своё место. Рядом с Юкичи. На этом диване. В доме, где не было смертей, кроме вымышленных. Иногда ей снились другие люди. Те, кого она могла бы знать. Те, кто мог бы быть в агентстве, если бы она не остановила Юкичи. Иногда она видела молодого парня с тигром внутри. Иногда странную женщину с медицинской сумкой и улыбкой маньяка. Иногда в её снах был Дазай, тот, кто смеётся, прося вернуть Оду, как будто хочет прыгнуть, но не прыгает. Она просыпалась и злилась. На мозг, на воспоминания, на свои слабости. Эти люди были не настоящими. Они — то, что было бы, если бы она согласилась на жертву. Но она не согласилась. И не пожалела. Потому что жив Ода. Потому что жив Юкичи. Потому что её маленький, узкий, эгоистичный мир — это всё, что она могла контролировать. Она вытерла крошки с губ, легонько ударила Юкичи по ноге, чтобы привлёк внимание. Он посмотрел на неё, оторвавшись от бумаг. Она ничего не сказала. Он понял. Отложил папки. Положил ладонь ей на макушку. Всё хорошо. Они никуда не торопятся. Мир может подождать. Или сгореть. Ей всё равно. Рампо прикрыла глаза. Она слушала, как в соседней комнате тикают часы, как Ода стряхивает пепел в подставку, как Юкичи поворачивает страницы с шелестом, будто ветер проходит по папке. Всё было на своих местах. Она запомнила этот звук — звук защищённого мира. Никакого шума сирен, никаких разрывов, никаких криков. Только спокойствие. И контроль. Тонкая, хрупкая грань между внешним хаосом и её личной тишиной. И она не собиралась позволять никому эту грань нарушать. Никто и никогда не прикоснётся к её миру. Она не допустит этого. Ни взрывами, ни разговорами о долге, ни теми, кто решит, что знает, как «лучше». Они не знают. Никто не знает. Никто, кроме неё, не чувствует, что значит терять. Не рассуждает в таких чётких линиях, как она. Для неё всё просто. Те, кого она любит, должны быть живы. Это закон. Это её закон. И если однажды обрушится Япония, если улицы завалит пеплом и развалинами, если мафия сойдётся с государством, а политики скроются под землю, она всё равно будет стоять между этим миром и своими людьми. Её люди — это её мужчины. Её опора. Её причина. Фукудзава, который стал ей семьёй. Ода, чьё спасение она вырвала из пальцев смерти. Она знает, сколько это стоило. И она не отпустит их. Пусть весь остальной мир сгорит. Пусть столицы падут, пусть герои гибнут на улицах, пусть воздух станет ядом, а вода — золой. Её мужчины будут дышать. Она заставит этот мир остаться в тени. Лишь бы они жили. Она не отдаст. Не обменяет. Не пожертвует. Ни ради чьей-то морали, ни ради чьей-то великой цели. Пусть другие спасают человечество. Она — нет. Она будет спасать только их. Только тех, кто выбрал её. Кто остался. Кто держит её за руку, когда всё рушится. Кто молчит рядом, потому что слова — не главное. Главное — быть. В её мире не будет чужих. Не будет шумных идеологий, не будет новобранцев с горящими глазами, не будет самопожертвований. Только холодный разум, границы, которые нельзя пересекать, и тёплые руки, которые она будет удерживать до последнего.