20250531

20250531 Джиён ненавидел аэропорты. Он часто мечтал о какой-нибудь научно-фантастической телепортационной машине, благодаря которой он смог бы перемещаться из пункта А в пункт Б за считанные секунды, не боясь папарацци или сильно назойливых фанатов. Ему хотелось быть невидимым. Частью массы, на которую особо не обращают внимания. Раствориться в этом вовсе незнакомом ему социуме простых «безымянных» людей, которые вольны делать всё, чего бы им только не захотелось, не думая о последствиях. Потому что, когда тебя никто не знает – тебя никто не осуждает. И Квона не заботило само осуждение. Нет. Публичное мнение было для него лишь пустой критикой от незнакомцев. Он всегда вспоминал одну цитату: «Если вам есть, что обо мне сказать, то позвоните и скажите лично. А если у вас нет моего номера – вы не знаете меня достаточно для того, чтобы вам было что обо мне говорить.» И это было чистой правдой. За десятилетия в индустрии он не умел жить по-другому. Но очень хотел, чтобы так научился жить Сынхён. Они не виделись уже больше двух лет. А может, и трёх, Джиён старается не вести счёт, чтобы окончательно не потерять рассудок. Но он соврёт если будет настаивать на том, что ещё не сошёл с ума. Потому что Квон Джиён был абсолютно сумасшедшим, если дело касалось Чхве Сынхёна. Квон посмотрел второй сезон «Игры в Кальмара» более трёх раз, каждый раз стараясь наткнуться на новую деталь, касаемо персонажа Сынхёна. Джиён создал фейковый аккаунт в Инстаграме, выслеживая все посты старшего, даже несмотря на редкость публикации. Он оставлял намеки в виде фотографий на своей странице. Постил их совместные песни, лайкал фанатские посты, в которых фигурировал Топ, и просто сходил с ума. Джиён скучал так сильно, что ему хотелось умереть. Он был бы рад раствориться в атмосфере, словно он лишь ничем неприметный сигаретный дым, что в эту секунду слетал с его губ в аэропорту Лос-Анджелеса. Ведь даже здесь всё предательски напоминало Сынхёна. Они были тут вдвоем. В отпуске. Лет десять назад. Специально летели на приватных самолётах, порознь и из разных городов, чтобы никто их не заметил вместе. Уже тогда Джиён понимал, что они вряд ли смогут так продолжать. Он не хотел, чтобы их любовь была невидимой. Он хотел писать о ней песни. Хотел кричать на весь мир о том, как его сердце бьётся лишь для одного Сынхёна уже как почти двадцать лет. Люди говорят – любовь живёт три года. Его любовь жила в десяти минутах ходьбы от него, но они всё равно за эти два с чем-то года ни разу не виделись. И теперь, когда весь интернет гудел об их возможном воссоединении просто потому, что судьба, сыграв с ними жестокую и совсем не смешную шутку, позаботилась о том, чтобы их расписания пересеклись – Джиён просто надеялся, что этого не произойдёт. Квону не о чем с ним говорить. Даже несмотря на то, что один разговор — это всё, чего бы ему хотелось. Он просто боится даже взглянуть ему в глаза, потому что он знает, что утонет, и вряд ли его кто-то оттуда вытащит. Джиёну более комфортно жить в собственной делюзии, в которой они с Сынхёном никогда не расставались. Ему легче засыпать, обнимая подушку, целуя мягкую ткань на ночь, представляя, что его губы ложатся на родные уста Сынхёна. Легче закрывать глаза, надеясь увидеть желанное лицо Чхве во сне. Легче смотреть на него на экране телефона. Вспоминать, как им было хорошо вдвоем, перелистывая альбомы с фотографиями на диване в гостиной. Джиёну было легче жить без него, представляя, что он живёт с ним. В тишине своей одинокой квартиры он иногда представлял, что Сынхён сидит на кухне, и они о чём-то разговаривают. В первое время даже по привычке накрывал стол на двоих, но в какой-то момент перестал. Кошки тоже по нему скучали. Спали в шкафу на его вещах. Тех, что так и остались у Квона в квартире. Он сам часто ходил по дому в сынхёновой толстовке. Даже купил такой же одеколон, которым пользуется Чхве, и распрыскивал его по всему дому, чтобы запах старшего ни в коем случае не выветривался. Джиён держал самого себя за руку, представляя вместо своей ладони сынхёнову. Обнимал себя, когда ему было тяжело, воображая сильные руки старшего вокруг себя. И просто сходил по Сынхёну с ума. Джиён боялся, что если увидит его, если начнёт с ним разговор – то вся эта отчаянно построенная им иллюзия счастья рассыпется словно пепел. Но он стоял перед аэропортом этого чёртового Лос-Анджелеса, зная наверняка, что они с ним встретятся. Он чувствовал. Так, словно уже видел будущее, в котором имя Сынхёна слетает с джиёновых губ и заставляет старшего обернуться, услышав знакомый голос. И он бы хотел зайти обратно в аэропорт и улететь в Сеул первым же рейсом. Но почему-то решил остаться.

***

Даже воздух в городе ангелов был другим. Здесь не пахло тем терпким сеульским осуждением и ненавистью, что успели въесться Джиёну под кожу. Но всё же одна вещь напоминала ему о доме: даже за девять с половиной тысяч километров он искал лицо Сынхёна в каждом прохожем. Видел его в высоких мужчинах, которых узревал сквозь затонированные окна заказанного для него Кадиллака по дороге в отель. Видел его в каждом парне, что в калифорнийскую стужу бродил по улицам Лос-Анджелеса в широком тёмном худи и натянутом на голову капюшоне. Выискивал его в толпе туристов, проезжая рядом с Голливудом. И даже, когда ехал в лифте наверх в свой номер – надеялся встретить его в коридоре отеля. Его номер был большим и просторным, но в нём было тошнотворно пусто. Панорамные окна, с которых открывался вид на вечерний город, визуально расширяли пространство, от чего Джиён чувствовал себя ещё более ничтожно маленьким и одиноким. Дома в Сеуле его одиночество разбавляли кошки или Джэхо, который одно время жил у него после одного неприятного случая. Тут же, заграницей, даже несмотря на то, что он приехал в солнечную Калифорнию с командой людей и даже коллегами по цеху 2ne1 – он чувствовал себя так, словно остался во всём городе абсолютно один. Поэтому, чтобы хотя бы как-то отключить голову, он согласился на предложение Черин пойти в её любимый в этом городе клуб. Ну, чтобы развеяться. Чтобы забыться. Простая бетонная коробка, нарекающая себя клубом, Джиёна никак не удивляла. Он уже бывал тут: в этом заведении их коллеги часто устраивали вечеринки для живущих в «Элэй» корейцев или просто гостей города, которые хотели развеяться в кругу знакомых лиц. Он даже бывал тут с Сынхёном. Думать о нём не хотелось, но как только Джиёну на входе в здание ударил знакомый запах травы, алкоголя и сладких тяжёлых духов – три всадника апокалипсиса любого американского клуба – перед глазами снова предстал образ бывшего. Джиён вспомнил, как они целовались наверху в випе, как занимались сексом в туалете, как уезжали из этого клуба на такси, чтобы продолжить уже в отеле. Он вспомнил его голос, вспомнил его руки, вспомнил даже его член, по которому он скучал не меньше, чем по его душе. Сынхён словно заполнял собой всё пространство этого проклятого жаркого города, заставляя Квона дальше сходить с ума. Черин же была чем-то вроде маяка. Одетая во всё белое, девушка была словно ангелом, спустившимся с небес. Она вела его за руку вглубь клуба, пока он блуждал по нему, словно пьяный. Заказала им выпить и выдернула из руки телефон, когда Джиён получил уведомление. «Новая история от: @ttt» — Я клянусь, — произносит блондинка, держа телефон Квона над головой. — Я его когда-нибудь выкину. Хватит. Его. Сталкерить. — Я не сталкерю. — словно от стыда отворачивает лицо Джиён. — Просто проверяю, в порядке ли он. Он итак почти никогда в сети не появляется. — Вот и скажи спасибо, что не появляется. — Сиэль вскидывает брови и кладёт телефон на стеклянный столик рядом с собой, не собираясь возвращать его Квону. — Хоть страдаешь меньше. Джиён закатывает глаза и тянется за пачкой сигарет. — Я не страдаю. — Зато пиздишь. Рэпер лишь зажигает сигарету и, поднеся фильтр к губам, делает глубокую затяжку. Он позволяет дыму заполнить лёгкие, словно никотин – это панацея. Бальзам, который заполняет каждую трещину его давно надколотого сердца. Черин же тянется к бокалу шампанского и выпивает содержимое до дна. Увидев, что бокал девушки опустел, Джиён, достав открытую бутылку игристого из ведёрка со льдом, наливает ей ещё шампанского. — Всегда обожала то, какой ты джентльмен. — Хоть как-то же я должен компенсировать то, что являюсь твоей самой большой обузой. Девушка лишь хихикает. — И то верно. Музыка в клубе Джиёну не очень нравилась. Диджей крутил какие-то уж слишком новые или очень заезженные треки. Казалось, что он просто включил радио, а сам свалил к барной стойке. — А вообще, — подает голос Черин. — Ты не моя самая большая обуза. — девушка достала аккуратный белый ПОД из сумки и подставила его к губам. — Помню, когда Дара рассталась со своим парнем лет десять назад и целыми днями только ревела и смотрела «Дневник памяти» по пять раз на день. Вот это было кошмарно. Джиён только рассмеялся на это, вспоминая, как они всей старой командой утешали девушку. Он даже вспомнил, как Сынхён подарил ей огромный букет, словно пытаясь показать, что не все мужчины идиоты. От этого воспоминания сердце снова кольнуло. — Только вот было это лет так пятнадцать назад, вишенка. — Джиён снова затягивается, а затем делает глоток шампанского. — Мы то тут не молодеем. — Это ты тут не молодеешь, оппа. — манерно вскидывает руки блондинка. — Я всегда держу форму. — Ну, спасибо. — снова смеется Квон. — Я что, старик по-твоему? — Нет, но ведёшь себя как дед. — Имей уважение к старшим. — Имей уважение к себе. — огрызается Черин. — Сам себя опять заводишь в канаву. Парень лишь глубоко вздыхает, но не отвечает. — Слушай, мы в другой стране. — разрезает неловкую тишину между ними высокий голос Сиэль. — У нас есть время. Спустись вниз, оглядись. Подцепи какую-нибудь девочку или какого-нибудь мужичка. Есть даже вероятность, что они тебя не знают. Даже NDA им подсовывать не придётся. — Я таким давно не промышляю. — А стоило бы. — делает затяжку девушка. — Гляди, и энергия перед завтрашним концертом появится! — девушка завиляла плечами. — Тебе просто нужно хорошенько потрахаться, и все проблемы испарятся. — Как у тебя всё просто. — Так, а кто упростит тебе жизнь, если не ты сам? И в чём-то Черин была права. Джиён уже сутки после перелёта только то и делал, что думал о Сынхёне. Постил странные фотки в Инстаграм, от чего фанаты сами стали спекулировать о его тоске по Чхве. Разглядывал его фотографии. Даже взял у Джэхо телефон, чтобы пролайкать сынхёновы новые посты, будто ещё более жалким быть уже было невозможно. Джиёну и правда нужно было расслабиться. Забыться. Хотя бы на одну ночь. — Я вижу, ты задумался. — ехидно произнесла блондинка. Джиён лишь потушил сигарету и поспешил встать с дивана, схватив со стола свой телефон и пачку сигарет. — Если завтра мой член сольют в сеть – я скажу всем, что фоткала ты. Черин лишь засмеялась и коротко ему подмигнула. На танцполе было жарко. Калифорнийская погода не очень подходила под предпочтения Джиёна. Хоть в Корее тоже бывает жарко, в ЛА почему-то всегда было нечем дышать. Лос-Анджелес действительно был как все те голливудские фильмы, в которых в городе на реке Порсьюнкула всегда сияло солнце и виднелась атмосферная рефракция. Люди были одеты очень коротко. Блестящие мини-платья всех цветов радуги на танцующих под крайне плохую музыку девушках лишь слегка прикрывали ягодицы. Парни же двигались под попсу в лёгких рубашках, расстегнутых чуть ли не до половины или в тонких футболках. Джиён успел пожалеть, что нацепил под рубашку тонкую майку, чтобы светлая просвечивающаяся ткань не оголяла его перед окружающими. Квон проходил сквозь толпу, выглядывая людей, словно он тот самый ботан на выпускном, который ищет с кем бы потанцевать. В этот момент рэпер даже почувствовал себя старым. Он не занимался таким уже как лет десять. Он словно забыл, как вообще говорить с незнакомцами. Боялся, что его узнают, сфотографируют или, не дай-бог, потрогают. Тем не менее, он продвигался вглубь толпы, надеясь очутиться где-то у стойки бара, где наверняка сидел кто-то одинокий. Пока не наткнулся на одно до боли знакомое лицо. В толпе танцующих и беседующих людей стоял Сынхён. Джиён не ошибся, это точно был он. Он выглядел почти так же, как в их последнюю встречу. Только волосы были короче и темнее, а острая линия скул даже в приглушенном свете клуба выдавала худобу. Сынхён с кем-то спокойно беседовал. Не особо эмоционально, а больше непринуждённо и обыденно. Он выглядел расслабленным и до умопомрачения красивым. Джиён разглядывал каждую тонкую линию его лица, что можно было увидеть с его расстояния. Смотрел на теперь уже короткие темные волосы, что небрежно спадали на лоб. Смотрел на привычную для Сынхёна круглую черную оправу. Вглядывался в тонкие губы, что были слегка поджаты, пока Чхве вслушивался в слова собеседника. От вида Сынхёна сердце Квона выбивалось из груди так, словно за ним гналась стая гончих. Он сжал зубы и кулаки, словно стараясь удержать самого себя на месте. Пока их глаза не встретились. Сынхён его увидел. Посмотрел на него глазами полными удивления. Так, словно перед ним только что явился покойник. И Джиён не мог этого выдержать. Квон быстро отвел взгляд и поспешил удалиться. Пошёл куда-то вглубь толпы, надеясь спрятаться в туалете. Опустил голову, пытаясь скрыться. Пытаясь убедить себя в том, что Сынхён его не увидел. Дверь за ним закрылась, оставляя его одного в прокуренном туалете клуба. В уборной было намного светлее, чем в основном помещении заведения, но тем не менее свет был не ярким, а слегка приглушенным. В клубных туалетах в Америке всегда пахло странно — смесью дезинфекции и дорогого парфюма. Джиён заперся в одной из кабинок, сел на закрытую крышку унитаза и закрыл лицо ладонями. Ему было тяжело дышать. Он знал, что это тревога, но тут, в Лос-Анджелесе, она имела другой оттенок. Не корейский страх быть узнанным. А более человеческий, словно он боялся снова что-либо почувствовать. Джиён чувствовал себя так, словно он на тонущем корабле, а все спасательные шлюпки давно отчалили. Он был совершенно один в чёртовом туалете того самого клуба, где он в пьяной придури шептал Сынхёну о том, как сильно он его любит. Сидел в той самой кабинке, в которой он когда-то целовал его тонкие сладкие губы. Это горькое дежавю не покидало его ни секунду, всё дальше и дальше заставляя голову кружиться. Пока в дверь не постучали. — Занято, — машинально сказал он на английском, не поднимая головы. — Это я, — сказал голос уже на родном ему языке. — Не пугайся. Джиён замер. Он бы узнал этот голос даже если бы оглох. Даже если бы в мире остался только белый шум — он всё равно бы различил его среди тысяч других. Этот баритон. Это лёгкое шипение при вдохе. Эта неуверенность, с которой Сынхён всегда говорил только с ним. — Как… — начал он, но слова застряли в горле. Он выдохнул. — Твою мать. Джиён открыл дверь, потянув защёлку в сторону, но не поспешил вставать. Перед ним стоял он. Вся его боль, все его страдания и вся его любовь. Чхве Сынхён собственной персоной. На нём была обычная чёрная рубашка и того же цвета брюки. Он выглядел старше, так, словно он в один момент стал более зрелым и серьезным. Но ни одна морщинка, ни одна тонкая линия или незнакомая Джиёну тень на лице старшего не делала его в глазах Квона менее красивым. Джиёну хотелось вгрызться в него, словно он голодающий уже как несколько суток тигр, что почуял запах крови. Ему хотелось дотронуться до него, прижать к себе до хруста в костях, но вместо этого он просто продолжал смотреть на него снизу вверх. Высокая тонкая фигура делала то же самое. Сынхён осматривал Джиёна, медленно, словно нежно касаясь его своим взглядом. — Я… — начал Сынхён. — Прости, не хотел, чтобы ты уходил из-за меня. — И поэтому пошёл за мной в туалет? — всё еще не поднимаясь ответил Квон. Сынхён потёр шею и сделал шаг назад. — Я, честно говоря, не знаю даже зачем это сделал. — старший слегка попятился от неловкости. Даже голос стал едва тише. — Мне это, почему-то, показалось правильным. Джиён лишь помотал головой и наконец поднялся. — Ладно, не важно. Джиён уже стоял у двери, чтобы выйти из уборной. — Подожди, не уходи. — остановил его Сынхён. — Давай поговорим. — Я не думаю, что нам есть о чём говорить. — даже не оборачиваясь ответил младший. — Джиён, я просто… — Что просто? — резко повернулся Джиён. Его голос стал громче, злее. Так, словно он наконец смог выпустить наружу всю ту боль, что таил в себе эти годы. — Ты не появлялся несколько лет. Заблокировал нас всех. Стер наши номера телефонов и игнорировал нас на улице, словно мы тебе всю жизнь сломали, а теперь ты хочешь со мной вдруг о чём-то разговаривать? — Джиён сделал небольшую паузу. В лёгких не хватало воздуха, а сердце билось словно оно сходило с ума так же, как и его владелец. — Я бы очень хотел послать тебя нахуй сейчас, но я воздержусь. — Пошли если хочешь, я заслужил. Но это был единственный способ вас защитить. — Защитить? Ты это так называешь? — Да, защитить. — Какой же бред ты несёшь. Джиён только хотел выйти, как на него понеслась толпа незнакомцев со включенными камерами на телефоне. Его и тут успели найти. Он пытался выйти или хотя бы закрыть дверь, но людей было слишком много, а сил у него не было вовсе. Вместо этого Сынхён взял его за руку и завёл Квона себе за спину, проталкиваясь сквозь толпу фанатов. Он понимал, чем рискует, выводя Джи из туалета клуба за руку. Понимал, что уже через несколько часов об этом узнает весь мир. Но ему было плевать на всё это, лишь бы убедиться в том, что Джиён в безопасности. Всё происходило слишком быстро. В одной руке он держал ладонь Джиёна, а другой уже пытался кому-то позвонить. Через какое-то мгновение они оба сидели на заднем сидении его машины и ехали по ночному городу. — Что это, чёрт возьми, было? — наконец подал голос Джиён. — Фанаты, видимо. — ответил Чхве. — Или журналисты, я не знаю. Но я позвонил в охрану, их задержали. Фотографии удалят. Джиён лишь кивнул, громко вздохнул и повернулся обратно к окну, наблюдая за тем, как за стеклом на скорости меняются картинки. Он даже не хочет спрашивать, куда они едут, ему плевать. В груди была такая дыра, что он был бы счастлив, даже если бы узнал, что его везут прямиком на кладбище. В какой-то момент машина остановилась у высокого небоскрёба, больше похожего на какой-то офисный центр или жилой комплекс. Водитель достал телефон и, быстро переговорив с кем-то на английском, проехал дальше в небольшой тоннель прямо между зданиями, пока они не очутились на подземной парковке. — Извини, нужно было быстро реагировать, так что я решил приехать сюда. — послышался виноватый голос Сынхёна. — Где мы? — наконец повернулся к старшему Джиён. — У меня. — голос Сынхёна всё такой же низкий, как и много лет назад. Всё так же кружит Квону голову, как и впервые, когда он его услышал. — Я снял апартаменты на несколько дней. Так безопаснее, чем в отеле. Джиён снова решил промолчать. Просто кивнул и открыл дверь машины, выбираясь наружу. Он машинально достал маску и солнечные очки из сумки и надел на себя. — Нас тут не найдут, — сказал Сынхён, оказавшись рядом с блондином. — Можешь не маскироваться. Сынхён медленным шагом шёл к большой стеклянной двери на другом конце подземной парковки, а Джиён просто покорно следовал за ним, не понимая, что он делает. Он доверял Сынхёну как себе. Наверное, даже больше, чем себе. Он не возражал, не задавал вопросов, а просто шёл рядом, позволяя старшему указывать Квону путь. Так, как это было двадцать лет назад. Так, как Джиён думал, будет всегда. Они оказались в просторной квартире. В калифорнийских апартаментах Топа было светло и достаточно просто. Ничего особо вычурного или из ряда вон выходящего. Узкая прихожая вела в большую светлую гостиную-студию, где стояло три дивана, стеклянный журнальный столик, на котором расположилась большая ароматическая свеча, и несколько выпусков модного глянца. На серой стене висел телевизор, рядом стояли полки, забитые книгами, а из-под не зашторенных панорамных окон заливались краски ночного мегаполиса, отражаясь в стекле мелкими бликами. — Тебе не холодно? — подал голос Чхве. — Я выключил подогрев пола, но я включу если хочешь? — Нет, всё в порядке. — покачал головой младший. — Не переживай из-за меня. Я сейчас позвоню менеджеру и уеду, чтобы тебя не обременять. — Ты меня не обременяешь. — За эти два года ты дал понять иначе. — Джиён… — Забей. Честно говоря, Джиён думал, что, когда увидит Сынхёна – моментально простит ему все обиды. Прибежит к нему, упадёт на колени и будет умолять вернуться. Станет самым жалким человеком на планете, будет реветь у его ног, схвативши обе штанины в кулаки, словно он маленький ребёнок, лишь бы Сынхён снова был с ним, но гордость была выше и Квон был этому рад. Он даже не хотел тут долго оставаться. Понимал, что с каждой секундой своего нахождения в квартире Сынхёна он становится слабее. Словно всё существо Чхве его гипнотизировало. Заставляло колени подкашиваться, а рассудок покидать тело. Тем не менее, сил хватило на то, чтобы отойти в сторону, пока Сынхён занимался чем-то на кухне. Он достал телефон, но обнаружил, что устройство полностью разрядилось. Какое клише. — Сынхён, — вновь подошёл к старшему Джиён. — Мне немного неловко просить, но я могу позаимствовать твою зарядку? У меня телефон разрядился. — Конечно, — Чхве неспешно кивнул, повернувшись на голос Квона. — Сейчас принесу. Через несколько секунд Сынхён вернулся к Джиёну с белым проводом в руке. — Вот, — брюнет протянул свернутую в клубок зарядку, слегка задевая руку Джиёна своей. От этого неловкого касания оба попятились. — Эмм, розетка тут сбоку. — Сынхён указал на перегородку, отделяющую кухню и гостиную. — Ну или в гостиной, если тебе нужно немного личного пространства. Джиён не стал особо церемониться и просто вставил вилку в первую попавшуюся розетку на кухне, оставляя телефон зарядиться на полу. — Тебя, если что, мой водитель отвезёт. — снова подает голос старший. — Это не проблема. Я, прости, что сразу тебя в твой отель не попросил отвезти. Что-то совсем задумался, видимо. — Все нормально. — Джиён сложил руки на груди. Стоять у Сынхёна посреди кухни было до невыносимости неловко. Он постоянно старался не смотреть на старшего. Разглядывал мраморную плитку на полу или водил взглядом по столешницам и полкам на кухне. — Я, ну, наоборот тебе спасибо сказать должен. Ты меня спас, считай. — Я надеялся всегда это делать. Джиёну не понятно, почему Чхве всё время пытался завести этот разговор. Почему он старался вывести их обоих на эмоции, а главное зачем. Это было чистым мучением для Квона, и он просто хотел побыстрее со всем этим покончить. Тем не менее, в глубине души он понимал, что им нужно было поговорить. Нужно было во всём разобраться и наконец расставить все точки над «И». — У тебя тут есть балкон или терраса? — вместо этого говорит Джиён. — Можно покурю, пока телефон заряжается? — Пойдём. И Джиён снова за ним последовал. Они прошли почти через всю квартиру, чтобы оказаться на длинном балконе, что соединял обе спальни – главную и гостевую. Прохладный ветер проходил сквозь растрепанные пряди Джиёна и оставлял легкие касания на коже в виде появившихся на ней мурашек. Но Джиёну не было холодно. Скорее не по себе от того, как близко он стоял к Сынхёну и как до боли романтичен был этот чёртов момент. Ему сразу же вспомнились вечера с Сынхёном на балконе у него дома или дома у старшего. Как они любили сидеть всю ночь с бокалом вина и говорить обо всём. Теперь же, хоть им и было о чём поговорить, они просто молчали. Джиён застыл от этой неловкости, позабыв о сигаретах. Сынхён же просто стоял рядом. Джиён наконец достал из кармана смятую пачку сигарет. Потянул одну, зажал между пальцами, но вскоре заметил, что зажечь её нечем. — Чёрт, — пробормотал он себе под нос. — Забыл зажигалку в клубе. Сынхён не ответил. Просто развернулся и ушёл вглубь квартиры. Джиён даже не обернулся, просто остался стоять, ощущая, как ветер треплет подол его рубашки и выбивает из груди что-то похожее на обиду. Через полминуты шаги снова приблизились. — У меня только спички. Я бросил, — негромко сказал Сынхён, протягивая ему коробок, в котором едва слышно перекатывались деревянные палочки. — Эти тут, наверное, для свечей лежали. Джиён взял коробок, их пальцы едва не соприкоснулись. Он заметил, как у Сынхёна дрогнули ресницы, но тот быстро отвёл взгляд. — Спасибо. — Он достал спичку, чиркнул, прикрыл ладонью от ветра и закурил. Несколько секунд он просто стоял, втягивая дым, позволяя ему жечь лёгкие, а потом всё-таки заговорил, глядя куда-то мимо: — Почему ты ушёл? Джиён не понимал, зачем это спросил. Слова словно сами слетели с губ, застревая где-то между ними как ком в горле. — Ты же знаешь. — ответил Чхве почти шёпотом. Его голос был наполнен усталостью, как будто он тысячу раз прокручивал этот разговор у себя в голове. Он посмотрел в сторону, не в силах выдержать взгляд Джиёна. — Я устал быть чьим-то стыдом. И я не собираюсь менять одно проклятье на другое. Лучше я буду сгорать заживо от собственного одиночества, чем смотреть, как ты горишь в этом горе вместе со мной, расплачиваясь за мое спасение. Он проглотил ком в горле, отвернулся обратно к ночному городу. Джиён не хотел снова возвращаться к этой теме. Не хотел слушать объяснения Сынхёна, которые для Квона не имели никакого смысла, поэтому, сделав ещё одну затяжку, он просто промолчал. — Как дела у ребят? — разорвал эту неловкую тишину низкий голос Сынхёна. Он уже сам решил перевести тему, как будто старался убежать от собственных чувств. — Не очень. — честно ответил блондин, всё так же вглядываясь в ночное небо над вечно бодрым городом ангелов. — У всех сейчас камбэки. И мы готовим песни для юбилея группы в следующем году. Но все ждут тебя. Джиён говорил медленно, по слогам, будто каждый из них был слишком тяжёл, чтобы просто сказать и отпустить. — Ясно. В голосе Сынхёна горечь. Скорбь. Он звучит так, словно кто-то водит смычком по перетянутой струне. — Я смотрел «Игру в Кальмара». — теперь в наступление шёл Джиён. Их диалог был максимально неловким. Словно они абсолютно незнакомые друг другу люди без общих интересов. — Ты хорошо сыграл. Настолько хорошо, что я даже обрадовался, когда тебе в шею вилку воткнули. — он усмехнулся сквозь вылетающий с уст дым, криво, почти печально. Сынхён горько усмехнулся, услышав этот комплимент. — Ты просто сам хотел бы это сделать. — Сынхён сказал это, глядя в сторону, но уголки губ дрогнули, будто он хотел, чтобы Джиён всё-таки опроверг это. — Не правда. — ответил младший, наконец повернув на брюнета голову. — Я никогда не хотел тебе навредить. И вряд ли захочу. — он говорил искренне, но тихо, будто боялся, что правда его чувств окажется слишком громкой. — Я бы не удивился, если хотел. Я сделал тебе больно. — Если ты это понимаешь, почему тогда не возвращаешься? Сигарета в руках Джиёна уже догорала. Он просто забыл о ней, держал её меж пальцев, пока пепел сам слетал куда-то вниз с балкона. — Я не могу. — Сынхён, тебя все ждут. Дэсон, Ёнбэ. — он делает небольшую паузу. — Я. — Я знаю. Сынхён сжал пальцы в кулак, будто хотел удержать себя на месте, не сбежать обратно внутрь. — Тогда я не понимаю. Неужели ты смог возненавидеть нас так сильно, что любое упоминание о нас для тебя как выстрел в ногу? — О чём ты? Я никого не ненавижу, наоборот. Я лишь хочу вас всех защитить. Я тебя хочу защитить. — Ты меня этим не защитил, Сынхён. — он повернулся к старшему почти вплотную, голос дрожал, но не срывался. Джиён сдерживался. Он держал себя в руках, хотя внутри всё горело. — Ты меня этим окончательно уничтожил. — Но всё могло быть хуже. Если бы я остался, на тебя могла бы вылиться волна критики, тебя бы могли уничтожить в медиа, ты… — Я себя убить пытался, — перебивает его Джиён. — Кухонным ножом. — На лице грустная улыбка, словно он скорбел по самому себе в этот момент, вспоминая ту ночь на полу в кухне. — Меня Джэхо нашёл. Он телефон у меня дома забыл и вернулся забрать, код то на двери знает. — Джиён, господи, ты… Сынхён делает шаг ближе, будто хочет дотронуться, но не смеет. Его голос надломлен. — Это было в тот день, когда ты заблокировал мой номер. Я не понял, что произошло. Даже поехал к тебе, подумал, что что-то случилось. Звонил в дверь, а потом просто решил зайти сам. Но ты сменил код. Сынхён просто молчал, пытаясь каким-либо образом переварить только что услышанную им информацию. Он смотрел на Джиёна, как на призрак, как на что-то хрупкое, что он сам и разрушил. Джиён хотел умереть. Из-за него. Сынхён чуть его не лишился. Он чуть его не убил. — Так что не нужно говорить мне о защите. — продолжил Квон, стараясь поймать во взгляде Сынхёна хоть что-то. — Не нужно говорить о спасении. Я бы принял любую судьбу, лишь бы быть с тобой. Но ты дал мне понять, что я тебе не нужен. Ты принял это решение без меня. Ты решил так, чтобы обезопасить себя, но не нас. — он выдохнул, как будто признание это было последним воздухом, что он держал в лёгких всё это время. — Прости, но я вижу это именно так. Голос Джиёна не дрогнул ни на мгновение. Он произносил каждое слово с неописуемым спокойствием, будто они говорили о чём-то абсолютно обыденном, вроде погоды или работы. Сынхёну же сказать было просто нечего. Ему было стыдно, больно и так обидно за то, что Джиён считал его эгоистом. Он понимал, что Джиён так это воспримет. Знал, когда пошёл на это. Но услышать это из уст человека, которого он любил больше собственной жизни, было по ощущениям так же мучительно, словно его только что целиком кинули в костер. — Честно говоря, — снова подает голос Джиён после длительной паузы. — Я не очень понимаю, почему я тут. — Джиён говорил почти шёпотом, хоть в груди и бушевал ураган. — Почему ты пошёл за мной в клубе, почему привёз к себе. Ты сделал всё для того, чтобы никогда меня больше не видеть, а теперь сам объявился. — Потому что я очень сильно тебя люблю. Ответ Сынхёна не был выпаленным на эмоциях. Он был простым и честным. Таким же, как и сами чувства Сынхёна. Он действительно очень сильно его любил. Любил до смерти. Любил так сильно, что был готов уйти из жизни Джиёна, только чтобы удостовериться, что младший будет в безопасности. Любил так отчаянно, что не показывался никому на глаза несколько лет только лишь для того, чтобы его грязное имя не касалось имени Джиёна. Это для него была любовь. В самопожертвовании. В самоотдаче. И Джиён это знал. За все те годы, что они провели вместе, Джиён успел выучить каждый миллиметр его души. Но он почему-то не хотел понимать Сынхёна. Не хотел, чтобы любовь выражалась молчанием и отдалением. Он хотел, чтобы о ней кричали. Чтобы за неё дрались. Чтобы она не исчезала с рассветом, словно иней от первых лучей солнца. Но Джиён устал бороться. Они сходились и расходились миллионы раз. Они прошли через сотни тысяч «Я тебя люблю» и десятки «Я не хочу тебя видеть», но всегда оказывались в объятиях друг друга. И даже если им не суждено, даже если не сейчас, не сегодня, не через месяц, Джиён хотел насладиться хотя бы тем, что было дано ему в эту самую секунду. Поэтому, грустно улыбнувшись, вглядываясь Сынхёну в глаза, он положил обе ладони на его щеки и накрыл губы старшего своими. Медленно, растягивая момент, словно у них было всё время на свете. И Сынхён ответил тем же. Он прижал его за плечи немного ближе к себе и целовал его так, словно не целовал ещё никогда. В этом поцелуе не было голода или страсти, была лишь чистая любовь. Сынхён гладил Джиёна по волосам, по спине. Накрыл одну из ладоней младшего своей и поглаживал нежную кожу большим пальцем. Они позволили друг другу утонуть в этом бесконечном океане нежности. Сплелись друг с другом словно две ветви, выросшие в сторону друг друга сквозь все бури, сквозь засуху, сквозь зиму — и, наконец, встретившиеся. В этом сплетении не было боли. Не было прошлого. Не было будущего. Только это хрупкое, живое «сейчас». Джиён вдохнул глубже, уткнувшись лбом в плечо Сынхёна. Его пальцы чуть дрожали — то ли от холода, то ли от того, как сильно билось его сердце. — Я так скучаю по тебе. — прошептал он. Сынхён не ответил словами. Он просто крепче прижал его к себе, будто мог защитить от всего мира. Он знал, что не заслуживает прощения. Знал, что, может быть, этот момент — последний. Но если так, он хотел запомнить каждое мгновение. — Давай побудем вместе хотя бы сегодня. — говорит Квон, всё так же прижимаясь к сильной груди брюнета. — Я не ожидаю ничего, просто хочу провести с тобой хотя бы немного времени сегодня. Умоляю. — Джиён медленно отстранился, глядя на него всё тем же внимательным, немного опустошённым взглядом. Словно спрашивал — «можно ли?» Будто заранее прощался. Сынхён кивнул, не проронив ни слова. Просто провёл пальцами по щеке Джиёна, запоминая каждый новый изгиб, будто касался чего-то священного. А потом осторожно взял его за запястье и повёл в спальню, так словно боялся потерять его по дороге. Они не торопились. Не срывали с себя одежду. Не пытались быстрее перейти к делу, а совершенно наоборот. Они растягивали каждую секунду, стараясь превратить её в час. Они медленно раздевали друг друга, аккуратно складывая вещи на краю кровати. Они целовались между расстегиванием пуговиц и снятием брюк. Гладили друг друга по волосам, смеялись, когда Сынхён спросил может ли он остаться в очках, потому что совсем ослеп. Так, словно ничего и не было. Сынхён и правда остался в очках. Джиён только фыркнул и поцеловал его в переносицу, прямо под мостиком – совсем нежно, почти с благодарностью. Ему нравилось видеть его таким: немного нелепым, смущённым, до боли живым. И они оба были до ужаса возбуждены. От этих медленных поцелуев, от прохладного ветра, проходящего сквозь открытую на балкон дверь и ложащуюся на оголенную кожу. Они хотели друг друга. Хотели наконец-то быть друг с другом. — У меня нет смазки. — сквозь поцелуй виновато шепчет Сынхён. — Не важно. — отвечает Джиён, поглаживая Сынхёна по щеке. — Нам не впервой. Сынхён лишь кивнул на это и слегка отстранился от Джиёна. Почему-то он нервничал. Они знали тела друг друга вдоль и поперёк, но именно сейчас он боялся его касаться. Боялся спугнуть, боялся сделать что-то не так. И Джиён это прочувствовал. Увидел это в дрожащих руках и разбегающихся глазах старшего. — Хочешь, я сам себя растяну? — сказал Джиён, взяв растерянного Сынхёна за запястье. Это звучало даже не как вопрос, а больше, как компромисс. Опция. — Нет, нет, я просто… — начал вдруг отрицательно кивать Сынхён. — Я не хочу тебе навредить, и у меня после тебя никого не было, и я давно не… — У тебя после меня никого не было? — голос Джиёна дрожал от удивления. — Не было. — спокойно отвечает Чхве. — А у тебя был? Джиён виновато кивнул. — Я думал, ты никогда не вернешься. — внутри Джиёна что-то отпустило. Последняя сдерживающая нить лопнула беззвучно, и на её месте осталась пустота, которую тут же заполнила боль. Он не шевелился, не дышал, только позволил слезе скользнуть вниз по лицу, предательски выдавая всё, что он так долго хоронил в себе. — Прости меня, я… — Ты не обязан извиняться. — Сынхён смахнул слёзы большим пальцем со щек Джиёна. Он касался его аккуратно, словно дотрагивался до античной фарфоровой куклы, которую слишком легко разбить. — Я всё понимаю. — Я тоже люблю тебя, Сынхён. — Джиён говорит это, словно ещё никогда и никому в этом не признавался. — Никогда не переставал. На этот раз не отвечает Сынхён. Он лишь целует Джиёна и укладывает его на взбитые подушки, нависая над хрупким телом младшего. — Подожди, у меня в кошельке где-то был презерватив. — вдруг вспомнил Джиён, присаживаясь в кровати, от чего Сынхён тоже садится, сложив колени под себя. — Я же говорю, я ни с кем… — Но я. — перебивает Джиён. — Я клянусь, я чист, но может тебе неприятно или гадко, и я… — Джиён, я доверяю тебе даже больше, чем себе самому. — Сынхён дотрагивается до щеки Джиёна, а затем оставляет мягкий поцелуй у младшего на носу. — И мне бы никогда не было с тобой гадко или омерзительно. Никогда даже не думай об этом, пожалуйста. Джиён снова ответил на слова старшего поцелуем. Это даже и не поцелуй вовсе, а что-то сродни невесомому касанию. Словно он ставит штамп на них. Скрепляет на его губах свое доверие. Отстранившись, он снова опускается на мягкие подушки, слегка прикрывая глаза в ожидании. — Раздвинь ножки. — просит Чхве, слегка дотрагиваясь до худых колен Джиёна. И Квон повинуется. Сынхён устраивается между тонких ног и смотрит на идеальное тело Джиёна. Он больше не такой худой, каким он был в их последнюю встречу. Он не выглядит болезненным или измучанным. Он выглядит идеальным. Тело подтянуто, кожа идеально мягкая и до ужаса гладкая. Он оставляет лёгкие и короткие поцелуи на ляжках, целует и каждое колено по отдельности. Затем Сынхён, намочив пока лишь указательный палец слюной, медленно проводит им по пульсирующему колечку мышц, но не торопится вводить. — Скажи, если будет больно. — Мне без тебя было больнее. Сынхён смотрит как его палец медленно исчезает в Джиёне, заставляя того выгнуться до хруста в позвонках. Слушает, как с губ младшего слетает тихий стон. Чувствует, как Джиён под ним дрожит. Медленно двигаясь пальцем внутри него, Сынхён добавляет второй, наблюдая за тем, как Джиён сжимает простыни в обоих кулаках. Он узкий и его бёдра буквально содрогаются от растяжки. Чтобы немного успокоить Джиёна, Чхве гладит его по колену, и нежно целует татуировку на ляжке, когда Джиён, не в силах держать ноги согнутыми, кладет одну на кровать. Пальцы на ногах тоже сжимаются от этой смеси боли и удовольствия. В какой-то момент Сынхён наклоняется и оставляет поцелуй на головке налитого кровью члена Квона. Он целует член вниз по основанию, а затем берёт разгоряченный орган в свободную руку и дотрагивается языком до дырочки. Он слизывает стекающую смазку и снова целует, вслушиваясь в то, как Джиён выдыхает его имя, вжимаясь в подушки. Не меняя медленного темпа внутри Джиёна, он берёт член Квона в рот и с такой же амплитудой двигает головой, чувствуя, как кончик ударяется о ребристое нёбо. Квон Джиён под ним просто умирает и рождается вновь. Он сгорает от двойной фрикции, всё его тело трясёт, и он просто молится, чтобы не кончить прямо сейчас. В этот момент Сынхён вводит третий палец, немного скрестив указательный и безымянный под средним, чтобы форма больше напоминала цилиндр и ему не было так больно. Тело Джиёна уже приспосабливалось к пальцам внутри него, но его всё ещё слегка трясло. Сынхён выпускает член изо рта, не позволяя Джиёну кончить так рано. — Сынхён, — голос Джиёна сбитый. Он больше похож на громкий шёпот, когда воздуха в лёгких совсем не хватает. — Пожалуйста, я хочу почувствовать тебя в себе. Войди в меня, умоляю. Молебные стоны Джиёна заставляют Сынхёна медленно сходить с ума, и он так же медленно вытаскивает пальцы из тела младшего, наблюдая за тем, как подрагивают его колени. Сынхён устраивается между ног Джиёна, приподнимая лежащую на кровати ногу, взявшись за нее под вспотевшим коленом. Квон лишь раздвигает ноги так широко, как может, позволяя Сынхёну войти в него. Умоляя Сынхёна войти в него. Подставив головку своего возбуждённого члена к уже раскрытому колечку мышц Джиёна, Сынхён слегка надрачивает себе, чтобы снять напряжение, а затем медленно входит. Когда он вошёл в него - это было почти как прикосновение к истине. Не страсть, не желание. А возвращение. Медленное, тяжёлое, но неизбежное. Их дыхания спутались, кожа к коже, и каждый новый толчок был не движением, а признанием. Сынхён гладил его лицо, вглядывался в его глаза, не отводя взгляда, словно искал в нём прощение. А Джиён не отворачивался, просто принимал всё. Молча и глубоко. С губ младшего снова слетает имя Чхве, теперь уже громче. Он пытается набрать в лёгкие побольше воздуха, но его просто не хватает, и он сдается, вздыхает коротко и обрывисто. — Давай перевернёмся. — шепчет Джиён. — Возьми меня сзади. Ты знаешь, как я люблю. И Сынхён слушается. Он медленно выходит из тела младшего, позволяя тому лечь набок, а сам устраивается у него за спиной. Сынхён опять вводит свой член, с той же скоростью, что и до этого, слегка расставив две половинки, чтобы лучше уместиться, а затем кладёт руку Джиёну на грудь. Квон сразу же переплетает их пальцы у себя на груди и сам старается насадиться на Сынхёна. Целует ладонь Сынхёна, поглаживает её своим пальцем и ближе прижимается к нему спиной. — Я так сильно тебя люблю. — срывается с губ Джиёна. — Я никогда не перестану тебя любить. Он шепчет это так медленно, так мягко, словно пробуя слова на вкус. Словно стараясь придать им ещё больше смысла. Его любовь к Сынхёну была бесконечной. Она не заканчивалась ни на каком конфликте, не прекращалась ни после единой ссоры и не испарялась даже спустя столько лет. Говорят, любовь живёт три года. Его любовь жила уже двадцать лет и становилась сильнее с каждым годом. Его чувства к Сынхёну можно было сравнить с хорошим алкоголем, что дозревал и со временем становился всё лучше и ярче. Словно он выстаивал эту любовь в своем сердце лишь для одного Сынхёна, не желая отдавать её никому кроме него. Он мог быть с кем угодно. Спать с кем угодно, но с каждым другим мужчиной, с каждой другой женщиной он всегда лишь видел силуэт Сынхёна за закрытыми веками. Слышал его голос в чужих стонах. Чувствовал его тело под собой. Потому что он считал, что любить кого-то кроме Сынхёна - просто невозможно. Будто Чхве за него выбрало его сердце. Его душа. Его тело. И никто никогда не смог бы оспорить этот выбор. — Я тоже тебя люблю. — шепчет Сынхён в ключицу младшего. — Я очень сильно тебя люблю. Прости меня. — Всё хорошо, хён. — Квон снова оставляет почти невесомый поцелуй на ладони Сынхёна, что он всё так же крепко держал в своей руке. — Всё хорошо. Джиёну было так больно от того, что они, возможно, видятся в последний раз. Он понимал, что время, что было им дано – лишь условно. Оно закончилось бы рано или поздно. Но Джиён хотел, чтобы оно не заканчивалось никогда. Он хотел чувствовать своего Сынхёна всем своим телом. Ощущать его своей душой. И от этой медленно накапливающейся в его теле эйфории, что вот-вот закончится, с его глаз снова потекли горячие слёзы. Они стекали по щекам словно раскалённый свинец, наполняя всё его сердце болью от осознания происходящего. Он был с Сынхёном прямо сейчас. Насаживался на его член, что в этот самый момент был в нём. Но должен был его отпустить. Должен был позволить им когда-нибудь стать счастливыми друг без друга, потому что так было правильно. Потому что весь мир твердил им, что только это и есть правильно. Вот только Сынхён и был для Джиёна всем его миром. И от этого было ещё тяжелее. Когда возбуждение в Джиёне достигало своего апогея, он взял руку Сынхёна и положил на свой член, тем самым прося его закончить дело за него. Сынхён тут же стал ему надрачивать, но в том же ритме, что и двигался внутри него. Всё это было мучительно медленно, но до боли нежно и правильно. Они не трахались. Они занимались любовью. Наполняли ею тела друг друга, не позволяя ей вырваться наружу. Это было похоже на акт обмена энергией. Словно они обмениваются ею до того момента, пока не смогут увидеть друг друга снова. Они подзаряжаются от тел друг друга, чтобы жить порознь и не зависеть от внешнего мира. Тело Джиёна не выдерживало двойной фрикции. Он просто дрожал в объятиях Сынхёна, ёрзая на хлопковых простынях пока не кончил ему в руку. Когда его тело начало содрогаться от головокружащего оргазма, он сам слегка ускорил темп, насаживаясь на член Сынхёна немного быстрее. — Кончи в меня. — в голосе Джиёна снова мольба, от которой всё тело Сынхёна будто ударили током. — Пожалуйста. Он хотел дать Джиёну только самое лучшее. Ублажить его так, как не смог бы никто другой. Оставить на его теле свое имя. Поэтому он и не ускорял темп. Мучал самого себя, но не ускорялся. Продолжал так же медленно двигаться внутри него, входя до самого основания. Он обнимает Джиёна крепче, прижимается грудью к его спине, впитывает этот дрожащий, ранимый жар, что пульсирует между их телами. Двигается медленно, как будто каждое движение — это обещание. Как будто каждое проникновение — это клятва, которую он не в силах больше произносить вслух. Он весь внутри него, не только телом, но и тем, кем стал благодаря этой любви. Благодаря Джиёну. Сынхён чувствует, как Джиён всё ещё подрагивает, как его дыхание сбивается, будто каждый вдох – это борьба с тем, что неизбежно. Сынхён знает, что Джиён не хочет отпускать. И сам он не может. Но понимает, что придётся. — Ещё чуть-чуть, — выдыхает он, шепчет в изгиб шеи. — Я с тобой. Я всегда с тобой. Он сжимает руку младшего в своей, их пальцы снова переплетены, как последний узел, связывающий их в этом мире. Он чувствует, как в Джиёне всё сжимается. Как он всё ещё просит всем своим телом. И тогда, наконец, Сынхён отпускает сдерживаемое. Позволяет себе глубже втолкнуться, чувствовать всё до последней грани. И кончает. Глубоко, горячо, медленно, как будто растворяется в нём. Как будто оставляет себя навсегда внутри Джиёна. Он тяжело дышит, прижимаясь к его спине, позволяя своему телу утихать рядом с тем, кого он любит больше жизни. Они лежат так ещё немного, сплетённые друг с другом. Грудь Джиёна быстро и высоко поднимается, от того, как отчаянно он пытается заглотить побольше воздуха. Когда через открытое окно в комнату начинает влетать холодный ночной ветер, по коже Джиёна проходят мурашки. Прочувствовав это, Сынхён молча поднимается и закрывает дверь на балкон, а потом на мгновение пропадает в ванной. Старший возвращается с коробкой салфеток и снова возвращается на кровать. Он достает одну и мягко дотрагивается ею до члена Джиёна, а затем вытирает его и сзади. — Привстань немного. Послушавшись Сынхёна, Джиён садится на кровати, а старший в свою очередь просто закутывает его с головой в одеяло. Тихо, бережно, будто это не взрослый мужчина перед ним, а ребёнок, которого нужно защитить. Он гладит Джиёна по голове сквозь ткань, проводит ладонью по щеке и оставляет мелкие поцелуи по всему лицу. Сначала целует нос, затем лоб, обе щеки и в конце оставляет невесомый поцелуй на пересохших губах. Сынхён не справляется с нахлынувшей на него нежностью и просто обхватывает Джиёна в объятия, устроившись у него на коленях и позволяет себе разрыдаться. Сынхён окончательно сдается. Ломается. Внутри него больше ничего нет кроме этой бесконечной боли и невыносимой любви. Джиён ничего не говорит. Только гладит его по волосам, выпуская руку из-под одеяла. Его ладонь немного дрожит от того, как сильно он старается не разломаться вместе с Сынхёном. Он не отталкивает его. Не уговаривает не плакать. Просто сидит, позволяя хёну быть слабым. — Так нельзя, — первым нарушает тишину Джиён. Голос хриплый, сорванный, в нём больше тишины, чем звука. — Мы не можем так... делать вид, будто всё хорошо. — Нет ничего хорошего. — Ну и чёрт с ним. — отвечает Джиён, оставляя поцелуй на макушке Сынхёна. — Посмотри на меня. Брюнет поднимает голову и встречается со взглядом двух карих глаз. Джиён смотрел на него так, словно он — весь его мир, и ему хотелось убить самого себя за то, что, возможно, видит этот взгляд в последний раз. — Я тебя люблю. — снова повторяет Квон, взяв лицо Сынхёна в обе руки. — Очень. Так сильно, что готов пожертвовать всем, что у меня есть, лишь бы быть с тобой рядом. Но я знаю, как тебе тяжело. Знаю, что ты не сможешь себя простить. Знаю, что будешь думать, что вредишь мне только своим присутствием. И знаю, что как бы не пытался, не смогу убедить тебя в обратном. — Джиён наклоняется и оставляет аккуратный поцелуй на щеке старшего. Слезы теперь снова текли по лицу блондина, но он даже не старался с ними бороться. — Но я буду ждать. Всю жизнь, если понадобится. Потому что для меня никого кроме тебя ещё никогда не существовало. И никогда не будет. Сынхён старался взять себя в руки. Он выпрямился, стер слёзы со щек и сделал глубокий вздох. — Прости меня. — говорит старший, вглядываясь в простыни, на которых еще пару минут назад они с Джиёном занимались любовью. — Что бы я не сделал, я никогда не смогу заслужить тебя. — Тебе не нужно. Я уже твой. Сынхён лишь ответил на это коротким поцелуем. На этот раз страстным, быстрым, сильным, болезненным. Он будто пытался умереть, целуя его губы. Впился в него, как будто на них яд, а он ужасно отчаялся. И Джиён ответил тем же. Сжал его лицо своих ладонях, чувствуя, как острые скулы впиваются в руки. Они целовались, пока лёгкие не начали гореть от недостатка воздуха. Пока рассудок не стал снова затуманиваться нахлынувшей на них страстью. — Я тебя люблю. — шепчет Сынхён в губы младшего, словно это молитва. — Я так тебя люблю. — И я тебя. Джиён усмехается в его губы, а затем обнимает, в последний раз наполняясь этой нежностью. — Пообещай мне кое-что. — говорит младший, устроившись у брюнета на плече. — Что угодно. — Не забывай меня. Я не прошу встреч или чего-то коммерческого. Просто иногда пиши мне. Короткого отчёта раз в полгода мне хватит. Даже если просто смайлик отправишь. Пожалуйста. Сынхён кивает в его плечо. — Хорошо. Джиён отстраняется. Встает с кровати, молча натягивает на себя одежду и быстро умывает лицо, остановившись в ванной. — Думаю, мой телефон уже зарядился, — говорит Квон уже в дверном проёме. — Пойду позвоню Джэхо. — Давай я попрошу водителя тебя отвезти. — Сынхён поднимается с постели и в спешке натягивает на себя брюки. — Он всё равно в это время ещё не спит. Не тормоши Джэхо в такое время, он итак не высыпается. — Ну ладно. — кивает Квон. — Но не нужно ехать со мной. — Хорошо. Сынхён тянется к телефону на тумбочке, пока Джиён скрывается на кухне, чтобы, видимо, забрать свой. Вернувшись в спальню, он протягивает Сынхёну свернутый зарядной кабель. — Держи, спасибо. — Не за что. — отвечает Чхве, забирая устройство у младшего из рук. — Я позвонил Роберту, он ждёт внизу. Я тебя проведу. — Не стоит. — Ну, хотя бы до двери. — Хорошо, до двери, так до двери. Оказавшись в прихожей, Джиён на прощание подошёл к Сынхёну вплотную и оставил лёгкий поцелуй у того на щеке. — Будь счастлив, хорошо? — Джиён улыбнулся, погладив старшего по лицу. — Ты этого заслужил. И удачи завтра. — И тебе. Уверен, ты отлично выступишь. — Спасибо. Джиён отступил в сторону, взглянул на пол и, попятившись, произнёс: — Тогда, может быть, до встречи? — Может быть. — ответил Сынхён и остался смотреть, как за любовью всей его жизни закрывается дверь.

***

Шум за сценой глухой, как будто сквозь вату. Все носятся туда-сюда, кто-то поправляет грим, кто-то перекрикивает друг друга в наушниках. Джиён сидит на складном стуле в углу гримёрки, один, отрешённо глядя в пол. На коленях у него — концертный костюм, он лениво расстегивает пуговицы на рубашке, чтобы переодеться, когда рука вдруг нащупывает в кармане что-то тонкое и плоское. Коробок спичек. Белый, слегка потёртый. С какой-то надписью на французском. Джиён замирает. Кончиками пальцев он проводит по крышке, будто боясь, что если откроет, то он исчезнет. Он улыбается. Нежно, почти неуловимо. Он берёт одну спичку, вертит её в пальцах, подносит к лицу, вдыхает запах дерева и серы. Не поджигает, а просто держит. Он не грустит. Не злится. Этот маленький коробок остается как маленькое напоминание такого мимолетного счастья, что было дано ему этой ночью. Где-то сзади снова кричат: — Джи, выход через пять! Он не отвечает. Смотрит на эту спичку, как на нечто живое, а затем берёт телефон, делает фото коробка в ладони и спички между пальцев. Для себя. На память. Затем осторожно возвращает спичку в коробок, будто укладывает воспоминание спать, и запихивает коробок в карман костюма. Пусть будет с ним. Пусть греет его. Так же, как грел Сынхён.