Слабость сильнейшего человека

“Ты не знаешь, что такое любовь, Фернандо. И никогда не узнаешь!” Ошибаетесь, падре. О, как вы ошибаетесь! Фернандо чувствует, как иссыхает на каждом вздохе, от пожара, бушующего внутри. Это не гнев, не жажда обладания, о нет, это чувство - куда сильнее прочего, что он испытывал. Это оно наполняет его душу трепетом, алкающей нежностью, жаждой, которая даже бедуину в пустыне неведома. Может быть, адское пламя, что пророчит ему клирик, сравниться может, но тогда слова падре Тадео тем более бессмысленны - гореть в Аду Фенрандо будет с превеликим удовольствием. Фернандо улыбается, губы облизывая, взгляда не отрывает. Даже смешно, что всё это между ними всё началось с шутки, с очередной партии излюбленной Эскандоном игры - “сломай, чтобы подчинить”. В мире, где он - сильнее всех, так много прекрасных, но хрупких игрушек… Волей-неволей, учишься получать удовольствие не от самой игры, а от того, как будешь их ломать. Ломать кости, ломать тела, но слаще всего - их волю под себя. Кони, мужчины, женщины - не важно кто, но важно как! И падре Тадео, кроткий, благочинный, с лучиками морщинок от вечных улыбок, казался самых хрупким из всех. Хрупче, чем старик-Бернардо с костями словно из мела, хрупче, чем милашка-Ливия, которой хватило пары ударов. Хрупче, чем жестокая Габриэлла, такая одинокая, но сама льнущая под ладонь и пяту… Он, кроткий и добрый до тошноты, казался слабее даже Софии - стального кулака под рыжим бархатом кудрей. Её он тоже сломил, хоть и не сразу и не до конца, однако… О, Фернандо уже вкушал, уже облизывался, представляя, как хрупкое, что хрусталь небесных сфер, самообладание священника лопнет от его слов, но… Он слышит дыхание Тадео, тяжелое, натужное, на грани паники, он опускает веки, предвкушая его реакцию - не важно что, неважно как, но его откровение, не самое мощное по силе, но одно из самых подлых, сломает его, обязательно, но… Но затем Фернандо распахивает глаза в изумлении, слыша… шипение. От гнева голос клирика становится низким, хриплым, страстным. Этим голосом нужно стонать от неги, шептать слова любви, выцеловывая кожу, но… Падре Тадео стыдит его и позорит, клеймит душу, обличая в грезах, а Фернандо в решётку пальцами вцепляется крепче, почти ломая. Но лишь её, а не свою настоящую, внезапно такую интересную добычу. Падре Тадео, в приступе праведного гнева, походит на разъяренную кобру, на ангела, взносящего меч над Содомом, на стихию, сдерживаемую только коловраткой и перезвоном агатового розария. Он - один из тех редких людей, кого гнев красит, а не уродует и… Фернандо чувствует, как желание изуродовать его тело и душу самому, сломить, подчинить, становится таким же твёрдым, как и плоть в брюках от каждого полного ярости шипящего звука. Он знает, что злость пробуждает желания, самые тёмные и злые, самые грешные и сладкие, но Эскандон никогда и не думал, что его мог так возбудить чужой гнев, лишь на него направленный! Одно дело - бессильная, беззубая злоба всяческих ничтожеств, ещё не осознавших, в чьих руках находится власть над их жизнь, но это… Это совершенно другое. Тадео не боиться его, не лебезит, и единственное, что держит его от того, чтобы значительно усложнить жизнь, раскрыв всем правду, или вовсе её окончить, придушив собственноручно, это слово. Слово, данное им Богу, когда тот становился его слугой. Фернандо цокает, недовольно качая головой. Такая преданность, да кому досталась! Разве есть Богу дело до того, что происходит на земле? Ха! Будь оно так, Фернандо поразила бы молния, едва он сделал шаг к Софии после катехизиса. Вот если бы… если бы эта верность, эта приверженность, это рвение досталось ему, о… Фернандо обожает ломать игрушки, но и чинить их умеет - увы, некоторые люди полезнее живыми и без безумия. Тадео стал бы его самым верным, самым близким, самым любимым подчинённым. Умный, сметливый, лишенный жалости, когда это необходимо… Фернандо видит, как дрожат чужие руки, чувствует их хватку на своей шее и то, как восторгом пережимает кадык, а представляет эти руки на своём теле. Хотя… признаться честно, наверное, всё началось несколько раньше - в тот самый мир, когда Эскандон увидел выходящего от Габриэллы её духовника. Увидел густые, даже на вид мягкие смоляные кудри, едва тронутые серебром, чернёную робой стать, живые и подвижные, такие выразительные руки… Он увидел слишком много прекрасного в одном человеке, чтобы продолжать видеть в нём священника. Фернандо сам не помнит, как его колени подгибаются, рука убирает шляпу, обнажая, а голова склоняется, благоговейно касаясь губами тыльной стороны кисти. Кожа сухая и тёплая, сладковатая на вкус от отзвука ладана и чего-то ещё, мужского, но невообразимо… мягкого? Да, только так, а не иначе. Замершие на миг было тёмные помыслы зашевелились клубком змей, стоило лишь поднять взгляд, встречаясь с другим - светлым, лучистым, кротким. И каждый раз внове клеймя эту кожу поцелуем, Эскандон не может не думать - сколько же людей делают также, одновременно в мыслях представляя, как то развращают этого святошу, то выгрызают ему глотку? Фернандо упивается своей маленькой, грязной подлой тайной. По сравнению с прочими его грехами эта - сущая мелочь, но такая приятная, такая сладостная и тёплая, что Эскандон не может выбрать, что принессёт ему больше радости: таить её как можно дольше, или, выбрав самый неподходящий момент, в подробностях рассказать падре о том, в каких позах и видах он его представляет, когда целует его руку? И, казалось бы, после первой, чудовищной в своей честности исповеди, всё должно измениться, но… нет! Кто же знал, что посвящать кого-то в свои грехи, свои проступки и ошибки - так прекрасно?! О, это ощущение разделённой тайны, этот ужас осознания, этот миг ускоряющегося пульса и бешенство жилки на виске! Это упоение от того, что кто-то сам, добровольно, позволил себя сломить. Пусть не до конца, не особо удачно, но… У Фернандо Эскандона, сильнейшего средь людей, столько грехов, что имей они вес сломали бы хребет слону, и даже святого заставили бы браниться. Падре Тадео не святой. Фернандо отказывается так думать, святость и праведность - слишком скучно. А клирик интересен, интересен почти также, как босоногих сорванцов тянет найти самый тонкий и незаметный прутик, чтобы заглянуть под рясы молоденьких монахинь, проверить - а под ними действительно ничего нет? О, Фернандо бы с удовольствием стащил сутану со своего маленького священника, даже просто полюбоваться! Он подвижный и стройный, поджарый, изящный, словно дикая кобыла-трёхлетка, объезжать его, нагого, дикого, наверняка будет ещё приятнее. Поэтому-то, Эскандон касается его как можно чаще - как удержаться-то можно? Да и зачем?! Он чувствует, с его-то чутьём на слабину, на надлом, на разрыв, голод чужой души. Голод до прикосновения, до ласки. Не потому ли падре так дружелюбен и участлив к каждому, так добр, мил и тактилен, так часто касается, словно невзначай, поддержку даря, что сам слишком сильно жаждет чужих объятий? Фернандо взглядом оглаживает нити серебра в тёмных кудрях, жмурится, вспоминая - а ведь Тадео на год его младше. Это ж как нужно себя не ценить, сердце разбивать на кусочки ради людишек, которые ради тебя и твоего Бога ни пальцем не пошевелят, пока мир к стенке не припрёт и им что-либо от них не понадобиться? Вот тогда - да, и на колени падают, и мольбы часами тарахтят, и лбы об пол разбивают… Всегда бы так, только не Богу, а тому, кто действительно имеет власть и может помочь. Ему, например. Но если так, если он желает именно этого, преклонения, унижения, власти, то… Почему колени сами сгибаются, в предвкушении и жаре, целуя собой с равной значимостью что прохладный мамор церковного пола, что землю, почему руки тянуться, лишь бы удержать чужую, увенчанную перстнями длань, облобызать, едва удерживаясь от того, чтобы пройтись по коже кончиком языка? Почему сердце от гневного взора замирает так сладостно и жутко? Почему так и хочется продлить эти странные, опасные, на грани боя, встречи, почему хочется обнажить не только тело, но и душу? О, падре Тадео… Если Фернандо Эскандон, сильнейший их людей, проявит слабость и снова согрешит, винить в этом стоит только себя - потому что нельзя быть таким желанным! Это даже бесит - насколько этот несносный, излишне благостный и нежный человек стал важен. Фернандо стискивает шляпу от страстного, даже для себя боязливого влечения к тому, кто может уничтожить всё, чего он так долго добивался. Но, может быть, именно поэтому Тадео так ему желанен - он непредсказуем, он непонятен, он опасен. А потому - привлекателен. Фернандо не знает, насколько тот силён, но это уже глупо отрицать. Как нельзя отрицать и ту обиду от осознания, что… Тадео, пожалуй, единственный человек, который никогда не станет его целиком и полностью. Также, как и сам Фернандо Эскандон не сможет стать только его. Падре Тадео - слишком щедр, чтобы владеть чем-то, кем-то всецело. Может быть, когда-нибудь эта тяга, это желание, которому не суждено воплотиться, переродится в другое, более тёмное и злое. Может быть, Тадео всё же добьётся своего и действительно станет настолько опасен и у него не останется другого выбора, кроме как самолично забрать его жизнь, но… Сейчас Фернандо наслаждается своей враждой. И своим врагом, каждой встречей, каждым мигом, каждым взглядом и фантазией. Ведь это - единственная слабость, которую сильнейший человек в мире может позволить себе в отношении к нему.