Академия

             Его «застукали» так, будто он был первокурсником, который впервые понял простую вещь: у коридоров Академии есть слух, а у слуха — длинная память.       Абао шёл к крылу демонов и всё ещё ощущал во рту чужие голоса — как привкус, который не смывается ни водой, ни молчанием. Здесь звук держался цепко: камень принимал шёпот, кристаллы подхватывали его своим ровным, холодным светом, и на каждом повороте казалось, будто сказанное возвращается тебе в лицо с чуть иной интонацией. Его имя легко сделали поводом для улыбок — и эта лёгкость злила сильнее любого взыскания.       Память о банкете липла к коже, как духи, которые не выветриваются до утра.              Новый год пах жаром: сладкими напитками, пряными ароматами, горячей пищей и распущенной духовной энергией, щедро разлитой как по демонической, так и по человеческой частям зала. На стыке было пространство для общения. Там играли в статус, обменивались взглядами, вымеряли — кто кому сколько должен, и кто достоин быть замеченным хотя бы на секунду. Чуть поодаль открывалась площадка для танцев.       Юэ Е стояла у стены, в полутени, где свет кристаллов становился мягче. Она не пряталась — просто держала дистанцию так спокойно и безукоризненно, будто расстояние было частью её этикета. От этого спокойствия у Абао начинало зудеть под ногтями: хотелось сдвинуть её с места, заставить дрогнуть, дать залу увидеть, что и она не всегда выбирает холод.       Как назло, сестра не выполнила его просьбу изображать подружку Лунной принцессы, чтобы он смог подойти без лишних объяснений. Красное платье Лэн Сяо мелькало где-то среди танцующих, но он так и не понял, кто был её партнер.       Скрипнув зубами, он подошёл к Юэ Е так, чтобы это увидели.       — Танец, — сказал он.       Юэ Е подняла на него глаза и задержала взгляд ровно настолько, сколько требовала вежливость.       — Хорошо.       Ответ прозвучал гладко, официально — как разрешение, выданное без лишних эмоций. Ни намёка на ту дрожь, которую он привык вызывать одним присутствием, ни единой уступки.       Ладонь Абао легла ей на талию туда, где положено. Пальцы почувствовали ткань, тепло под ней и ровный, дисциплинированный пульс — будто даже тело у неё подчинялось внутренней линейке. Её рука на его плече оказалась лёгкой и точной, как печать на документе: касание без обещаний. Он повёл — и она пошла без задержки.       Юэ Е двигалась чисто, слишком чисто; в каждом шаге слышался контроль, а контроль всегда воспринимается одинаково — как напоминание, что ты здесь чужой.       Абао наклонился к её уху, оставляя на лице улыбку для зрителей.       — Ты даже не смотришь, — прошептал он.       — Я вижу достаточно, — ответила она. — И этого хватает.       Музыка унесла их дальше, и танец закончился так же безупречно, как начался. Он отпустил её с той же демонстративной аккуратностью, с какой взял, а Юэ Е лишь наклонила голову и вышла из его ауры так спокойно, будто закрыла за собой дверь и не сочла нужным обернуться.       Внутри у Абао поднялась злость — густая, горячая, с привкусом унижения. Ему хотелось, чтобы зал понял: отказ не оставляет на нём следов. Что его всё равно выбирают.       Ситри он заметил сразу после.       Розовые волосы, взгляд, который держал расстояние без робости. Она стояла ближе к боковому проходу — там, где обычно оказываются те, кто умеет вовремя исчезать и так же вовремя появляться, когда воздух уже предвещает продолжение.       Абао пошёл к ней нарочно, по широкой траектории, выбирая линию так, чтобы Юэ Е это увидела: он не останется один, он не позволит оставить себя в пустоте.       Ситри встретила его улыбкой — тонкой, спокойной, будто заранее знала, какую роль ей сейчас предложат.       — Ты зол, — произнесла она, вскинув точёную бровь.       — Ты внимательна, — ответил он, подхватывая её тон.       Она приблизилась на полшага. Абао ощутил её ауру: сладкий слой духов и тонкую горечь под ним. В этой горечи не было подростковой обиды; она пахла уверенным расчётом.       — Мне не нравится быть игрушкой для твоего настроения, — сказала Ситри тихо, не меняя выражения лица.       Абао улыбнулся шире, медленно, почти лениво. Спиной он чувствовал любопытство и внимание зала.       — Тогда будь той, кто выбирает.       Он положил ладонь ей на спину — чуть ниже, чем позволил бы себе на публике с «приличной» демонессой. Пальцы нашли изгиб бедра и задержались, будто отмечая границу дозволенного. Ситри вдохнула глубже и не отступила.       Её ресницы дрогнули, когда он наклонился ближе.       — Один танец, — сказала она. — И ты мне должен.       — Ты умеешь ставить условия, — прошептал Абао.       — Я умею не проигрывать, — выдохнула она ему в шею.       Её ладонь скользнула по его рукаву и остановилась у запястья — там, где пульс выдаёт желание без масок. Она сжала чуть сильнее, чем требовала формальность, и удержала это давление ровно одну лишнюю секунду.       Абао не собирался долго кружить с ней в танце, через пару движений он повёл её по направлению к боковому проходу. Шаги стали тише; кристаллы на стенах светили ровно, и от этого ровного света всё происходящее казалось слишком отчётливым, слишком легко читаемым, будто он вышел из внимания толпы, но всё равно остался на виду.       Он толкнул её к выходу, туда, где возвышались телепортационные устройства. И не доходя, впечатал в стену.       Ситри прижалась плечом к поверхности так, словно сама выбрала удобную, правильную точку. Камень был холодным, а её кожа рядом с тканью — горячей и живой.       Абао наклонился, перехватил её подбородок двумя пальцами и заставил поднять лицо. Это не было грубостью — скорее привычной уверенностью того, кто не умел спрашивать дважды.       Ситри улыбнулась уголком губ.       — Тебе так нужно доказать всем, что тебя выбирают.       Слова задели — метким, почти ласковым шипом. Внутри у Абао вспыхнуло. Он впился в её губы резко, в один порыв, за удар сердца, который невозможно остановить. Её губы раскрылись почти сразу; вкус оказался сладким и пряным, вызывающим. Она ответила так, будто и здесь решила не уступать: вцепилась пальцами ему в ворот, потянула ближе, забирая дистанцию себе.       Абао прижал её крепче, даже камень стены отозвался на этот жест глухим звуком. Дыхание Ситри сбилось, стало горячим и неровным. Её пальцы прошлись по его шее, задержались, и коготок — почти ласково — оставил тонкую линию на коже, как знак: «я тоже могу оставлять следы».       Абао усмехнулся прямо в поцелуй.       Его ладонь поднялась к её бедру, скользя под ткань, сжала так, что Ситри выдохнула. Этот звук уже трудно было назвать приличным. Это был тот стон, к которому он привык. Её аура вспыхнула на секунду — ровно настолько, чтобы погрузить в омут похоти любого.       И он не стал исключением. Его рубашка оказалась распахнута, ремень упал на пол, прохладный воздух коснулся кожи на бедре…       Но именно в тот миг, когда Абао уже решился наплевать на все приличия и взять прямо тут это горячее, податливое тело, послышались шаги.       Он не отпрянул и не ослабил хватку; наоборот, удержал Ситри ближе — ровно настолько, чтобы тот, кто появится из-за поворота, увидел картину и дорисовал остальное без подсказок.       Ситри поняла сразу. Её губы скользнули к его уху, а длинные ногти нырнули под ткань на ягодице.       — Ты играешь, — прошептала она.       — Я показываю, — ответил Абао, прижимаясь ещё сильнее.       Она прикусила его мочку — коротко, остро, почти больно, и в тот же миг за поворотом раздался голос:       — О-о… вот это подарок.       Дальше всё покатилось быстро: свет кристаллов, поворот голов, чья-то нарочито громкая усмешка. Кто-то уже бежал за протоколом. Кто-то уносил эту сцену обратно в зал — словами, которые по дороге обязательно станут ещё сочнее.       Абао разжал пальцы на бедре Ситри и только тогда отступил на шаг, поправляя брюки. Ситри опустила подол медленно, словно ей было приятно, что её видели, и она вовсе не спешила прятать это удовольствие.       Абао перевёл взгляд через коридор туда, где угадывался выход в зал.       Юэ Е он не видел прямо — но чувствовал ауру. Её присутствие ощущалось холодно и ровно, собранное до прозрачности; аура не дрогнула ни на волосок, и тишина вокруг неё казалась такой глубокой, что в ней было легко захлебнуться.       И именно тогда Абао впервые подумал, что перебрал.       О его похождениях говорили и раньше — с этим он умел жить.       Но сейчас он сам, своими руками, положил Юэ Е в ладонь доказательство, которого она не просила.              Абао вынырнул из воспоминаний резко, как из воды: грудь на миг стала тесной, горло обожгло сухим воздухом. Он заставил себя идти дальше, потому что остановиться означало слушать собственную злость — как она шуршит под рёбрами и ищет выход.       Коридор по направлению к демоническому крылу, казалось, позабыл оттенки того праздника. Каникулы выскоблили из него шум, оставив только дежурный свет кристаллов и холодную геометрию стен.       И потому он заметил его сразу.       Эту ауру света не узнать было трудно. Но в то же время она изменилась. Свет казался собранным, сведённым в плотный, ровный слой, как клинок, который держат в ножнах, но не выпускают из пальцев. Такой свет не бывает у тех, кто просто поднял уровень развития. Он требовал структурного перестроения.       Лун Хаочень шёл по коридору — на стыке путей, где демоническое крыло кончалось и начиналось человеческое. Не оглядываясь, не выискивая глазами, не стараясь выглядеть невинным — он двигался так, будто Академия обязана уступать ему дорогу.       Абао замедлил шаг, чтобы не выдать себя, но и не признать значимость увиденного: он не собирался дарить такое признание ни стенам, ни кристаллам, ни случайным взглядам.       Хаочень был один.       Где девчонка, где этот скользкий Гриффин, где их привычная связка? Значит, парень шёл туда, куда не берут «свидетелей». Значит, встреча будет с теми, кто не любит лишних ушей.       Башня Эликса.       Абао почувствовал, как в груди поднимается знакомое раздражение — быстрое, горячее, с металлическим привкусом, будто он уже прикусил язык, лишь бы не сказать вслух лишнего. Ему хотелось выкрикнуть что-то даже не Хаоченю, а возмутиться самим порядком вещей, в котором человеческий мальчишка снова оказывался рядом с узлами, где решается власть.       Хаочень прошёл мимо перекрёстка коридоров, и на секунду его аура коснулась пространства рядом, как край плаща. Абао поймал этот отпечаток — и в нём было то, чего не должно быть у первокурсника: спокойная, взрослая собранность, которую невольно хотелось проверить на прочность.       Он вспомнил, как отец произносил имя Эликса редко и без эмоций — так говорят не о простом враге, а о факторе, который ломает расчёты одним своим существованием.       Абао направился было туда же — и тут же остановился.       Пойти следом означало признать интерес. Оставить след в протоколах. Дать кому-то повод улыбнуться ещё раз — и он уже знал, чья улыбка будет самой довольной.       Он просто смотрел, как Лун Хаочень пересекает стык коридоров и исчезает в направлении башни Эликса, унося за собой свою гадкую ауру света.       «Значит, он пошёл сразу к нему», — отметил Абао и проглотил злость так, как проглатывают зелья, чувствуя, как они горечью царапают горло.       Лун Хаочень исчез за поворотом, и коридор снова стал пустым. Абао ещё секунду стоял, слушая, как удаляется чужая аура, как затухает тонкая вибрация в воздухе — и как на её месте снова разрастается тишина, слишком звонкая, почти вызывающая.       Свет у этого человека был странным.       Да вся их компашка была с приветом.       Та же Цайэр…       Шэн Цайэр — та, о которой среди демонов ходило слишком много слухов.       И этот парень путался с Шэн Цайэр.       Она за него встала на разбирательстве.       Он вытащил её из Зала Снов.       Значит, он теперь находился ещё и под защитой её статуса, а не только под крылом Некроманта. Значит, он действительно «ценный».       Последнее слово было самым неприятным. «Ценный» — значит, его будут тянуть в разные стороны. Отец, очевидно, тоже.       Абао почувствовал, как поднимается злость — и в ней не было ревности. В ней было другое: ощущение, что кто-то без спроса передвинул фигуру на доске, и теперь надо заново пересчитывать ходы, которые вчера казались надёжными.       Лун Хаочень пропал на десять недель. Вернулся. И сразу пошёл к Эликсу.       Вот что было видно. Вот чего было достаточно, чтобы сделать вывод: этот человеческий первокурсник уже стал чьим-то инструментом. Или ключом. Или проблемой.       Абао медленно выдохнул и заставил себя отвести взгляд, будто отводил руку от огня, который обжигает слишком глубоко.       Он не стал идти следом. Сегодня лишний след в протоколах был бы подарком тем, кто любит улыбаться. Продолжение зависит от вас...