Сердца Пустыни

Ясмин замерла в роскошных покоях, превратившихся для неё в золотую клетку, в пыточную камеру её собственной души. Она была полностью подавлена, её голос исчез. Он не пропал, он просто перестал существовать, потому что слова потеряли всякий смысл. Она больше не говорила, не издавала ни звука. Не поднималась с ложа, которое теперь носило глубокие следы её страданий – шёлковые простыни были пропитаны пятнами крови от её непрекращающихся шрамов, ставших единственным свидетельством её существования. Вся её жизнь сузилась до мучительного, неподвижного, бесцельного ожидания конца. Она знала, Лейла мертва. Осознание этого факта, ужасающая, несмываемая картина пыток, которую её заставили наблюдать, разбили её окончательно, превратив в хрупкую куклу, лишённую нитей. Ей было невыносимо плохо. Боль пронизывала каждую клеточку её измождённого тела, каждая вена, каждая кость ныла, но физические страдания были ничем в сравнении с агонией её души, агонией, которая была глубокой и безмолвной. С каждым днём ей становилось всё хуже и хуже. Реальность рассыпалась на осколки, она перестала различать её. Границы между сном и явью, между мучительными воспоминаниями и настоящим стёрлись, создавая единое, серое полотно кошмара. Её взгляд был прикован к потолку, пустой, стеклянный, не выражающий ничего, кроме бездонной пустоты. Она не реагировала на внешние стимулы: ни на заботливые, но беспомощные прикосновения рабынь, ни на отчаянный шёпот их голосов, умоляющих её поесть или выпить. Она не ела, не пила. Её тело, и без того хрупкое, истончалось, превращаясь в почти невесомую оболочку, кожу обтягивающую кости. Жизнь медленно, но неумолимо уходила из неё, оставляя за собой лишь холодную пустоту. Гуфран приходила к ней время от времени. Её шаги, тяжёлые и властные, были единственным звуком, который, казалось, ещё мог пробиться сквозь плотный туман, окутавший сознание Ясмин. Гуфран говорила, её голос был полон холодного бешенства, порождённого бессилием. Она подходила к самому краю ложа, её силуэт, резкий и угрожающий, заслонял слабый свет, падающий с окна. — Ты думаешь, ты можешь спрятаться от меня? — произносила Гуфран, наклоняясь над Ясмин, её голос звучал тихо, но каждое слово было угрозой. — Думаешь, я позволю тебе ускользнуть так легко? Нет, моя милая. Ты моя. И ты будешь принадлежать мне. Ты будешь жить. Ты будешь чувствовать. И ты будешь страдать. Гуфран снова и снова подвергала девушку насилию, её руки грубо прикасались к телу Ясмин, причиняя невыносимую физическую боль. Гуфран пыталась побоями расшевелить её, выбить из неё хоть какой-то звук, хоть какую-то реакцию, любой знак жизни, любой намёк на то, что душа ещё не покинула это тело. — Ответь мне, Ясмин! — голос Гуфран повышался, становясь резче, в нём звучала раздражённая требовательность. — Смотри на меня! Я твоя хозяйка! Ты слышишь меня?! Или ты стала совсем глухой? Где твоя храбрость, которая позволила тебе укусить меня? Где твой голос? Где твоя гордость, Ясмин? Я хочу видеть твои слёзы, твой страх, твою боль! Покажи мне хоть что-то! Гуфран садилась на край кровати. Её вес заставлял ложе прогибаться, но Ясмин не двигалась. Ни единый мускул на её лице не дрогнул. Гуфран пыталась заставить её подняться, тянула, трясла за плечи, но девушка оставалась абсолютно неподвижной, её тело было обмякшим, безжизненным грузом. Она даже не смотрела на Гуфран. Её взгляд был пуст, устремлён в никуда, сквозь потолок, сквозь сам дворец. — Встань! — приказывала Гуфран, её терпение истончалось, превращаясь в чистую, обжигающую злость. — Встань, когда я говорю! Ты будешь выполнять мои приказы! Или ты хочешь, чтобы я показала тебе ещё один урок, более доходчивый, чем тот, что получила твоя Лейла? Я могу придумать много новых уроков, Ясмин. Ты меня слышишь?! Гуфран теряла контроль. Её лицо искажалось от ярости, а глаза метались в безумии. Она снова сильно избивала девочку. Удары сыпались на голову, на лицо, на грудь, оставляя новые следы на уже истерзанном теле. Ясмин была вся в крови, её лицо было разбито, опухло, но она страдала молча, не издавая ни звука. Ей было всё равно, что происходит с её телом, она не ощущала физической боли, или она была настолько отдалённой, что не достигала её сознания. Её взгляд, устремлённый в пустоту, оставался таким же, безжизненным. — Ну же, кричи! — шептала Гуфран, её голос был наполнен безумием, граничащим с отчаянием. Она хотела реакции, хоть какой-то искры. — Кричи! Умоляй! Я хочу видеть твой страх, Ясмин! Покажи мне хоть что-то! Покажи, что ты жива! Я знаю, ты здесь! Покажи мне это! Но Ясмин никак не реагировала. Её глаза, устремлённые в потолок, не моргали, её тело оставалось неподвижным, словно мёртвым. Ей было всё равно, что делают с её телом. Боль перестала достигать её сознания, её разум отказался воспринимать новые мучения. Перед ней стоял только образ Лейлы, окровавленной, мёртвой, висящей на балке. Этот образ был единственной реальностью, которую она воспринимала, её личным адом, за которым не было ничего. Её душа постепенно отходила далеко, далеко. Она покидала избитое тело, словно птица, выбирающаяся из сломанной клетки. Она улетала туда, где не было ни боли, ни страха, ни унижения. Она просто хотела умереть, раствориться, исчезнуть из этого мира, где единственным, что её ожидало, был бесконечный кошмар. Каждый новый удар Гуфран, каждая попытка причинить ей страдания, лишь отталкивали её ещё дальше, в бездну забвения, в ничто, где не существовало Гуфран, не существовало боли, не существовало даже её собственного имени. Она была лишь оболочкой, ожидающей последнего вздоха, чтобы обрести долгожданный покой.