Принцесса с кассы

— Ты же понимаешь, что это было чересчур? — буркнул Чонгук, закрывая за собой дверцу машины. — Ну не цветы же, — пожал плечами Тэхён. — Хотя… у меня в багажнике есть полбутылки лимонада. Хотел оставить тебе, как трофей. — Надеюсь, в следующей жизни у тебя будет роман с фикусом. Только он оценит твой стиль ухаживаний. Юнги и Чимин тихо хрюкнули от смеха сзади. — Да не бойся ты. Мы просто покатаемся. Без планов. Без сюрпризов. — Тэхён завёл двигатель, и машина плавно тронулась. — Значит, просто катаемся. — Чонгук посмотрел в окно, будто проверяя, не похищают ли его. — Просто. Катаемся, — подтвердил Тэхён. — Ну, может, ещё кое-где поужинаем. Я знаю точку… — Если это шаверма в гараже, я выйду с машины в движении. — Ну ты и вредный, а. Прям… вкусный. Чонгук резко повернулся: — Что? — Говорю, характер вкусный, — усмехнулся Тэхён. — Такой, с хрустом. Хочется грызть, пока не сдашься. Чонгук отвернулся. Щёки у него, возможно, не покраснели. Просто вечер был тёплый. И окна закрыты. И давление скачет. — Мы долго ездить будем? — спросил он. — Пока ты не попросишь остановиться. Или не уснёшь у меня на плече. — Ты больной. — Безнадёжно. — Ну что, молодые, мы вас оставим, — лениво протянул Юнги, когда машина свернула в спальный район. — Да, у нас есть дела. Сон, например. Очень важные дела, — добавил Чимин, вытягиваясь. — А ты, Тэх, веди себя прилично. Принцессы — народ нежный. — Я не… — начал Чонгук, но Чимин уже подмигнул и вылез из машины. Юнги, выходя, наклонился к окну и бросил: — Если что, звони. Если сбежишь — тоже звони, мы тебя подберём. Мы своих не бросаем, даже если они с ума сошли и поехали с этим психом. — Спасибо, — буркнул Чонгук, не зная, то ли смеяться, то ли нервничать сильнее. Машина снова тронулась, и в салоне стало тихо. Только музыка играла — не ором, а будто бы даже аккуратно. Старый трек. Что-то про ночной город и несказанные слова. — Они хорошие, — тихо сказал Чонгук, глядя в окно. — Самые, — кивнул Тэхён. — Но сейчас — только ты и я. Без свидетелей. Он повернул куда-то за рынок, потом ещё раз, и выехал на небольшую возвышенность. Город раскинулся внизу, как светящийся ковёр. Машин почти не было. Только ветер, музыка и огни. — Ты часто сюда ездишь? — спросил Чонгук, когда машина остановилась. — Иногда. Когда хочется… тишины. Или когда не могу тебя выкинуть из головы, — сказал Тэхён, не глядя на него. Чонгук замер. Что-то в этом голосе было не театральное. Без шуток. Без игры. Он посмотрел на Тэхёна. А тот — впервые за вечер — выглядел по-настоящему уязвимым. Не наглым. Не дерзким. Просто — человеком, которому нечем защититься, кроме правды. И в этой тишине, посреди дешёвой романтики и ночного города, что-то в Чонгуке тоже… дрогнуло. Тэхён открыл капот, достал из багажника плед — мятый, но тёплый — и жестом пригласил: — Садись, Принцесса. Не бойся испачкаться. Ты ж теперь из наших. Чонгук закатил глаза, но всё же уселся. Сначала неловко. Потом — ближе. Ветер трепал волосы, музыка играла тихо — будто и она понимала: тут говорят важное. Тэхён протянул ему банку лимонада. — Я думал, ты пошлёшь меня. После всей этой показухи. — Почти послал, — честно ответил Чонгук. — Но ты слишком громко кричал. Соседи бы потом на меня жаловались. Тэхён усмехнулся. — Я не сразу понял, кто ты. Тогда, у магазина. Ты будто… сбил меня с курса. Обычно я знаю, кто передо мной. Кто опасный. Кто прикольный. Кто фальшивый. А ты стоял… как будто из другого мира. И смотришь так, будто видишь всё — и при этом не хочешь ничего. Чонгук молчал. Он держал банку в руках, чувствуя, как от неё идёт прохлада. И только через минуту сказал: — Я просто хотел жить спокойно. Без… этого всего. Без громких слов, показухи, пафоса. А потом ты появился. С лимонадом. С бумером. С этим… "танцуй для меня, моя принцесса"... — Прости, — сказал Тэхён. — Я не умею по-другому. Я… всё всегда делаю на грани. И срываюсь, когда не могу остановиться. — А ты бы хотел, чтобы тебя остановили? Тэхён повернулся. И их взгляды встретились. — Только если это будешь ты. Молчание. Долгое. Тёплое. Как редкий случай, когда никто не врёт. Даже себе. — Ты не похож на того, за кого себя выдаёшь, — тихо сказал Чонгук. — А ты не похож на того, кого я когда-то боялся потерять, даже не зная имени, — ответил Тэхён. Где-то внизу кто-то ругался, проехала машина, вдалеке гудел ночной трамвай. Но здесь, наверху, было почти тихо. Так тихо, что Тэхён слышал дыхание Чонгука. Не ровное — немного урывистое, как будто тот всё ещё держится, не позволяя себе уснуть до конца. Но всё же — тёплое. Живое. Близкое. Тэхён не двигался. Только смотрел на небо — впервые за долгое время не в поисках ответов, а просто… чтобы быть. Просто — рядом. Он чувствовал вес Чонгука на своём плече. Тот не был тяжёлым. Наоборот — будто бы слишком лёгким. Слишком осторожным. Как человек, который не привык доверять. И всё же — доверил. — Ты странный, — прошептал Чонгук сквозь полудрёму. — Шумный… тупой… громкий. Но рядом с тобой как будто не страшно. — Я стараюсь, — ответил Тэхён, улыбаясь. — Для тебя — стараюсь. Ответа не было. Только дыхание. Глубже. Спокойнее. Он уснул. Тэхён сидел, не шелохнувшись. И в этой тишине, где город продолжал жить своей чужой жизнью, а на его плече спал тот, кто не спал ночами от одиночества, он понял: это не игра. Не каприз. Не очередная история. Это — что-то своё. Такое, которое не отпускаешь. Даже если весь мир против. Он проснулся от холода. Спина заныла, шея затекла, а свет бил в глаза — неоновый, уличный, но уже другой. Город просыпался. Чонгук поднял голову и понял: он спал. Прямо на капоте. Прямо на Тэхёне. — Прекрасно… — прошептал он. — Просто идеально. Тэхён не спал. Он сидел с абсолютно убитым видом, как будто только что пережил три землетрясения и одно философское прозрение. — Ты в порядке? — У меня затекло… всё, — хрипло выдавил Тэхён. — Даже те мышцы, о существовании которых я не знал. Я — буквально шея на колёсах. — Но ты спал. Так что всё было не зря. Они ехали молча. Тэхён периодически моргал разными глазами, как будто не был уверен, что они оба открыты. Чонгук смотрел в окно и чесал затылок: сон на плече оказался и тёплым, и кривошейным. Возле подъезда Чонгук уже держал ключи. Собрался выйти. Но вдруг услышал: — Слушай… Я могу просто… посидеть? — Ты серьёзно? Сейчас шесть утра. — Именно. Я не доверяю утру. Оно слишком светлое, чтобы в нём оставаться одному. — Заходи, — выдохнул Чонгук. На кухне было тихо. Они пили чай. Сидели напротив. Иногда взгляды пересекались — и тогда каждый делал вид, что срочно вспомнил, что чай очень интересный. — Ты всегда так… заботишься? — спросил Чонгук, не глядя. — Нет. Только сейчас. Только о тебе. — Ты не знаешь меня, — сказал Чонгук, положив ложку. — Зато хочу узнать. Без шоу. Без понтов. Просто — тебя. — Хм. Ну удачи, — пробурчал Чонгук и зевнул. — Мне бы самому себя узнать... Он не помнил, как уснул. Но проснулся — в ад. Телефон орал. Вибрировал. Бесился, как будто сам учится в хореографическом и опаздывает на пару. — Восемь... пятьдесят семь? — он подскочил. — Чёрт. Я должен быть в институте! Он вылетел из комнаты с растрёпанными волосами, в одной носке и… в кофте Тэхёна — на два размера больше. Тэхён, растянувшись на диване, даже не открыл глаз. — Ты бежишь на лекцию или от демонов? — Это одно и то же! Где мои штаны?! Почему я в твоей… это что, ты реально спишь в этом? — Ну, если ты в ней проснулся, значит, теперь это твоя. — Это не романтика, это грабёж личности! — Приятный, надеюсь, грабёж. Через пять минут Чонгук вылетел из квартиры с рюкзаком, хлебом в зубах и одним носком другого цвета. А Тэхён, лежа на диване с чашкой кофе, тихо сказал себе: — Хорошо. Очень хорошо. Пусть хоть сто пар пропустит — лишь бы утро было таким. Он не ушёл. Тэхён остался. Когда в квартире снова воцарилась тишина, он поднялся с дивана, потянулся и простонал — спина отвечала болью за всю романтику. На кухне был завтрак из ничего: батон и шоколадная паста. Он ел прямо с ножа, разглядывая чайник, как будто тот собирался ему что-то сказать. Потом нашёл листок бумаги, вырвал угол и нацарапал: "Не переживай. Я ничего не трогал. Кроме твоей кофты. И сердца — кажется, тоже. P.S. У тебя отличный чай." Он приклеил записку на зеркало. Снова вернулся на диван. Снова уснул. И в этом был он — чужой, наглый, нежный. И теперь — вдруг родной.