Тепло лапок

Дождь шел уже несколько часов, и казалось, что он никогда не закончится. Он лился с серого неба лениво, но уверенно, превращая улицы в холодные потоки, в которых тонули бумажки и листья. Рене дрожала. Мелкое, худенькое тело белело на фоне мокрого асфальта, шерсть прилипла к коже, каждая капля дождя была как укол — ледяной и точный. Она пыталась спрятаться — сначала под крыльцом, потом под открытым ящиком, но везде было либо занято, либо слишком сыро. Оставался только один вариант — под машиной. Она юркнула туда быстро, как привыкла за все эти месяцы. Там было относительно сухо. Холодно, но не так, как снаружи. Рене поджала лапки под себя, свернулась клубком и затаилась. В животе ныло от голода, Рене не мяукала, она знала — на улице нельзя быть громкой. Она закрыла глаза и затаилась. Её дыхание слилось с шумом дождя, и на миг показалось, что она — не белый котёнок под машиной, а просто часть улицы. Невидимая и забытая. Сквозь прищур она взглянула в сторону серого здания на другой стороне улицы. Там, за мутным стеклом, тускло горел свет. Приют. Она знала это место. Не по личному опыту — по разговорам, по чужим запахам, по тихим, тревожным звукам, что доносились по ночам. Сейчас ей чудилось, что оттуда веет теплом. Может, там действительно есть миски с едой. Может, кто-то сейчас лежит на подстилке, сухой, с полным животом, и даже мурлычет во сне. На миг кольнуло. Зависть — слабая, горькая, как запах прокисшего молока. Она представила, каково это — не прятаться, не дрожать, не бояться. Но тут же мотнула головой. Мокрые капли слетели с ушей. Нет. Свобода — это холод, голод, одиночество, но она настоящая. Её никто не тронет. Не заставит. Не посадит в клетку. Рене знала цену тепла, если за него платят границами. Она снова свернулась клубком, глубже забираясь в темноту под машиной. Лучше дрожать под дождём, чем мурлыкать за решёткой. *** Ветер немного стих. Дождь тоже, но только с виду — теперь он шёл не стеной, а тонкими, почти невидимыми иглами. Они всё равно пробирались сквозь шерсть, жалили кожу, заставляли тело дрожать, будто в лихорадке. Рене не двигалась. Сколько она так лежала — непонятно. Счёт времени на улице теряется между вздохами и стуком капель. Она уже почти перестала чувствовать лапы, когда услышала шаги. Человеческие. Не торопливые, но и не тяжёлые. Не такие, как у тех, кто пинает или шикает. Эти были мягкие, они остановились где-то рядом. Рене затаилась ещё сильнее. — Боже мой... — тихо, будто себе, сказала женщина. Тень склонилась, и под машину заглянули глаза. Карие, тёплые. Не блестящие, как у других. Уставшие, но живые. Без угрозы. Рене напряглась. Хвост поджался ближе к животу. Она не шипела, не убегала. Только смотрела — в полутьме, исподлобья, словно проверяла. — Всё хорошо, малышка, — прошептала женщина. Присела. Протянула руку. Не слишком близко. Просто… предложила. Как будто ждала, что Рене сама примет решение. Тёплый запах — корица, немного мыла, и что-то домашнее. Не уличное. У Рене не было сил. Ни на бег, ни на борьбу. Она просто лежала и смотрела, пока капля за каплей не превратились в ручей под её боком. Осторожно, терпеливо, но неуклонно — руки подхватили её, заворачивая в что-то мягкое, сухое. Ткань впитала воду. Тепло начало пробираться под шерсть. Она задёргалась в последний раз — больше по привычке, чем от страха. Женщина ничего не сказала. Только прижала крепче — не больно. Просто надёжно. И Рене впервые за долгое время позволила себе расслабиться. *** Руки несли её аккуратно. Сквозь теплый свитер,пропитанный запахом тепла и дома, Рене чувствовала, как грудь женщины поднимается и опускается в такт шагам. Она не шевелилась, только уши иногда подрагивали от новых звуков: щелчка дверного замка, скрипа половиц, приглушённого жужжания чего-то тёплого — может, обогревателя. В доме пахло… безопасно. Не едой — хотя и это тоже, где-то из глубины — а чем-то неуловимым: тишиной, временем, добротой. Это было почти чуждо. Слишком непривычно. Женщина положила её на мягкое полотенце, постеленное у стены в углу комнаты. Там, где не сквозило и не било светом по глазам. Уложила, словно знала: слишком ярко — плохо. Слишком громко — страшно. Рене долго лежала, не двигаясь. Глаза были приоткрыты, она слышала, как в соседней комнате капает чайник, как переступают шаги, как где-то в углу включается лампа. А потом пришла женщина снова. Медленно присела рядом и поставила перед ней маленькую миску теплого молока. Рене не набросилась на него, все ещё сомневаясь в безопасности этого места, но после нескольких минут осторожно поднялась, подошла и понюхала. Сделала глоток. Потом ещё, и ещё. Когда она насытилась, Рене подошла к женщине. Неуверенно, низко опустив голову, как будто всё ещё не верила, что за это не последует окрик, удар, толчок. Женщина сидела на корточках. Молча. Не шевелясь. И тогда Рене потёрлась о её ногу. Нежно, медленно. Один раз. Потом ещё. Выражая нечто, с чем не умела обращаться — благодарность. Нежность. Доверие. Она посмотрела вверх. Женщина улыбнулась. *** Прошло несколько дней. Рене всё ещё не привыкла. Дом был тёплым, спокойным, безопасным — и именно это пугало. Как будто за каждой лампой скрывалась ловушка, за каждым ласковым словом — ошейник. Но женщина — хозяйка, как Рене начала звать её про себя — не требовала ничего. Не ловила, не закрывала двери, не пыталась держать рядом. Она просто была. Иногда говорила с ней — негромко, как будто боялась спугнуть. Иногда оставляла еду в миске и не смотрела, как та ест. Иногда, проходя мимо, опускала руку и едва касалась Рене между лопаток. Легко. Почти невесомо. И Рене осталась. Она спала на старом кресле, вылизывала лапки на подоконнике и слушала, как играет музыка в дальней комнате. И всё же внутри неё жило нечто неспокойное — привычка к тревоге, желание проверить границы, пульс свободы, который не давал по-настоящему осесть. Однажды утром она снова оказалась у окна. Солнце было блеклым, но всё же светом. Оно падало на подоконник полосками, а за стеклом — улица. Там всё ещё были дождь, ветер, мусор, запах железа и кошачьи следы. Где-то там была она. Та Рене, что не доверяла ни людям, ни дому, ни миске с молоком. Её взгляд скользнул в сторону — и остановился. Приют. Он стоял на противоположной стороне улицы, как и тогда, когда она дрожала под машиной. Только теперь его вид не вызывал страха. Он вызывал… странное притяжение. Рене помнила о приюте ещё с улицы. Это было место, о котором шептались другие кошки — особенно старые, прожжённые жизнью. Они говорили об ужасных клетках, о голосах, что звучали с угрозой, о запахе слишком чистого пола и слишком чужих рук. — Там нет выбора, — однажды сказала ей хромая кошка с двора. — Там только тишина. И железо. Но были и другие голоса. Мягкие. Говорили, что там дают еду, что там тепло, что кто-то оттуда даже нашёл дом. Истина растворялась где-то между. Но Рене знала одно — приют был местом, где заканчивается свобода. И всё же, в этот день… что-то было иначе. Она спрыгнула с подоконника. Мягко. Почти бесшумно. Пробежала по коридору, едва коснулась дверцы, ведущей в сад. Хозяйка как раз проходила мимо и, как всегда, без слов приоткрыла дверь. Рене выскользнула. Её шаги были лёгкими, шерсть — чистой, лапки — тёплыми. Это было непривычно. Но улица приняла её сразу, как будто она никогда и не уходила. Она бежала по знакомым тропинкам, мимо мусорных баков, под переливом труб, сквозь запахи дождя и старой рыбы. Но в этот раз её не тянуло обратно в старые закоулки. Её влекло к приюту. Зачем? Она не знала. Может, убедиться, что сделала правильный выбор. А может… часть её искала тех, кто остался. Таких же. Уставших. Голодных. Мокрых. Кого-то, кто всё ещё дрожал под машиной. Она подошла не сразу. Сначала спряталась в кустах через дорогу. Посидела. Осмотрелась. Приют был, как всегда, серым. Ни красивым, ни страшным. Слишком... ровным. В окнах тускло горел свет. Ветер колыхал табличку над входом. Рене замерла, глядя на стекло. Её отражение было мутным, тонким. А потом — движение. За окном что-то мелькнуло. Или кто-то. Неясный силуэт. Слишком быстро, чтобы понять. Слишком заметно, чтобы забыть. Рене сделала шаг ближе. Она подошла ближе, не спеша, будто сама не до конца понимала, зачем идёт. Асфальт у крыльца приюта был неровным, пах старой влагой и каким-то забытым летом, застывшим в лужах. Рене остановилась у стены, вытянулась вверх и осторожно заглянула в мутное окно, слегка поджав уши, как будто боялась увидеть что-то, что нельзя развидеть. Внутри было тускло. Свет приглушённый, будто день там не наступал вовсе. Полы вылизаны до блеска, запах чужой — резкий, больничный, не похожий ни на дом, ни на улицу. Вдоль стены стояли клетки. Металл поблёскивал, создавая ощущение холода даже сквозь стекло. И всё было как-то... слишком тихо. Но в одном из этих квадратов — в углу, где тень съедала свет — она его увидела. Он лежал, свернувшись, почти не двигаясь. Чёрный котёнок, худой до прозрачности, с шерстью, будто наэлектризованной от напряжения. Голова опущена, глаза щёлками. Он не спал. Он ждал. Шерсть была сбита в некоторых местах, на шее тускло поблёскивал старый ошейник. От него тянулась короткая, потёртая верёвка, не дающая ему подойти даже к краю клетки. Верёвка натянута, будто и в тишине кто-то всё ещё держит за другой конец. Рене замерла. Он поднял голову резко, будто почувствовал взгляд. Их глаза встретились. В них не было страха. Ни мольбы, ни печали. Только чистая, жгучая злость — колючая, как проволока. Он зашипел мгновенно, как удар. Не громко, но отчётливо. Без предупреждения, без попытки казаться другим. Рене отпрянула — не от страха, скорее от неожиданности. Уши назад, лапы чуть согнуты, будто готова была рвануть, если потребуется. Но Жан уже не смотрел на неё. Он снова опустил голову, словно её не существовало, словно встреча была неважной, как вспышка света за стеклом. И всё же Рене ещё пару секунд стояла неподвижно. Не уходила сразу. Она смотрела на него — не с жалостью, нет. Жалость ей была чужда, особенно к тем, кто всё ещё может шипеть. Скорее, с тихим интересом, будто пыталась понять, кто он. Почему он здесь. Почему один. И почему не боится. Потом шагнула назад. Оглянулась на приют, на клетки, на приглушённый свет — и вдруг почувствовала, как что-то внутри кольнуло. Она развернулась и быстро побежала прочь, сливаясь с улицей, как будто и не приближалась вовсе. Но в голове, где обычно была тишина, теперь остался чёрный силуэт с глазами, полными огня. *** На следующий день Рене снова оказалась у окна. Она сидела на подоконнике, вылизывая переднюю лапку, будто совершенно случайно оказалась здесь, будто её взгляд не искал ничего конкретного. Но когда он скользнул к знакомому зданию через улицу, в её теле будто что-то щёлкнуло — едва ощутимо, как смена порыва ветра. И она снова спрыгнула на пол. Хозяйка открыла дверь без слов. Рене молча скользнула наружу и побежала по уже знакомой тропинке, крадучись, лавируя между лужами, словно сама не хотела признаться, куда и зачем идёт. Приют встретил её тем же серым безмолвием. Она подошла ближе, вновь заглянула в окно. Он был там. На том же месте, в той же клетке. Чёрная шерсть слиплась на боках, глаза по-прежнему кололи взглядом. Когда он заметил её, не прошло и пары секунд, прежде чем он снова зашипел. Резко, хищно, будто между ними не было стекла, будто он мог броситься и вцепиться зубами, лишь бы не подпустить. Рене не шевельнулась. Она не ушла. Просто замерла, смотрела в ответ — не дерзко, не вызывающе, а спокойно, как смотрят те, кто явно что то знает. Потом развернулась и ушла. На следующий день всё повторилось. И снова. И снова. И снова. Каждое утро она возвращалась, будто по маршруту, что уже проложился внутри неё. И каждый раз он шипел. Иногда громче, иногда лишь сжимал тело, готовясь к нападению, но глаза выдавали не злость — страх. Привычный, острый, впитавшийся в кости. Она узнала его. Потому что сама срослась с таким же когда-то. Она не приближалась к стеклу слишком близко, не садилась, не вылизывалась при нём, не показывала расслабленности. Просто приходила, стояла, молчала. Иногда её взгляд блуждал по клеткам, иногда — по его морде. Она не ждала ничего. Не просила. Не пыталась заставить. Он не привыкал — но и не забывал. Его шипение постепенно теряло остроту. Оно всё ещё было — как щит, как привычка, как последнее, что он мог предложить в ответ. Но оно уже не било по нервам, как прежде. Уже не было реакцией на сам факт её появления. Теперь он шипел, только если она делала резкое движение — поворачивала голову слишком быстро, поднималась слишком резко. Тогда его уши прижимались, лапы сжимались в тревожный комок, и он снова превращался в того, кто не верит ни в одно доброе прикосновение. Но если она стояла спокойно — он лишь смотрел. Долго, напряжённо. Не признавая, но и не отвергая. Так прошло несколько дней. На последнем — он не зашипел сразу. Только слегка дёрнул ухом и проследил за ней взглядом. А потом, впервые, слегка наклонил голову вбок. Совсем немного. Как будто спрашивал: «Почему ты всё ещё приходишь?» *** На следующее утро Рене не вышла к двери. Она проснулась, как обычно — с первыми звуками кухни, с мягким шорохом шагов, с теплом под потолком, от которого начинался её день. Но всё было иначе. Шагов не было, кухня молчала, дом словно затаил дыхание. Рене поднялась с кресла и прошла по коридору, стараясь не шуметь. Осторожно заглянула в комнату, где спала женщина. Она лежала, укрытая до подбородка, щёки бледные, губы приоткрыты, дыхание — неглубокое, прерывистое. На столике стояла чашка с недопитым чаем, а рядом — таблетка, не вытащенная из упаковки. Воздух в комнате был сухой, пах постелью и потом. Болезнью. Рене замерла в дверях. Она не понимала, что именно происходит, но чувствовала: что-то пошло не так. Внутри возникло знакомое, щемящее беспокойство. Оно было не как тогда, на улице — не про голод, не про страх, — а про другое. Про связь. Про то, как один дыхательный ритм может влиять на твой собственный. Рене медленно подошла. Прыгнула на край кровати. Не к ней — рядом. Осторожно, чтобы не потревожить. Женщина не открыла глаза, но тихо выдохнула — будто почувствовала. Рене свернулась калачиком. Шерсть её была чистой, сухой, но внутри клокотало. Не тревога, привязанность, новая и непривычная, но уже настоящая. Она не знала, чем может помочь. Но знала, что не уйдёт. Утро прошло тихо. День — тоже. Когда на стекле окна появилась полоска вечернего света, Рене не дрогнула. Не подалась к двери, не вышла, не пошла привычным маршрутом. Она осталась. Приют был там, по другую сторону улицы. Он не исчез. И Жан был всё так же за решёткой. Она чувствовала это, но сегодня ей нужно было быть здесь. Она лежала, прислушиваясь к каждому вдоху женщины, к едва слышному движению простыни, к треску старой батареи. Время тянулось, и впервые за много дней она не следила за ним. Просто была рядом. За окном шелестел вечер. Внутри дома пахло болезнью, но не страхом. А Рене… Рене никуда не спешила. *** Она осталась ещё на день. А потом ещё на один. Хозяйка почти не вставала. Говорила редко, чаще просто шевелилась под одеялом, иногда — кашляла, хрипло и сухо, так, что у Рене поднималась шерсть на загривке. Она никогда не слышала этот звук раньше. И не знала, опасен ли он. Только одно было ясно: ей нельзя уходить. Рене почти не отходила от её постели. Ложилась в ноги, потом перебиралась ближе к подушке. Следила. Не спала по-настоящему, даже когда казалось, что глаза её закрыты. Любое движение, любой новый запах — и она уже настороже. Маленькое белое тело — как тревожный страж, который не мог ни лечить, ни успокаивать словами, но был рядом просто потому, что не мог иначе. Иногда хозяйка приоткрывала глаза. Не всегда смотрела на неё. Иногда просто в потолок, бледными, усталыми глазами, в которых был свет — слабый, но живой. А бывало — встречалась с её взглядом, и тогда уголки губ чуть подрагивали в попытке улыбки. И этого было достаточно. На второй день Рене поняла, что скучает. Мысль пришла не в форме мысли. Скорее — как лёгкое движение в груди, когда она в очередной раз подошла к подоконнику и посмотрела на улицу. Солнечный свет прыгал по лужам, отражаясь в стёклах машин. Деревья трепетали листьями. Ветер был свежим, тёплым, звал. И где-то там, в другой части улицы, за пыльным стеклом… он. Жан. Рене вспомнила, как он смотрел на неё в последний раз. Наклонённая голова. Вопрос во взгляде. Не шипение — просто тишина. И как в этой тишине было больше ожидания, чем угрозы. Она опустила уши. Её лапы помнили путь. Тело знало, когда надо выходить, в какой момент утреннего шума можно пересечь двор, чтобы быть там, у окна. Но она осталась. Села у изножья кровати, обвила лапы хвостом и замерла. Он подождёт. Он не знал, что она привыкла возвращаться. Не знала и она сама, почему это стало важно. Но теперь знала, что это — часть неё. На третий день хозяйка наконец уснула спокойно. Дыхание стало ровнее, кашель утих. В комнате пахло травяным чаем и свежестью — не улицей, но уже не болезнью. А Рене лежала на подоконнике, следя за солнечными бликами, и думала, что, может быть, завтра, она снова пойдёт туда. *** Утро было тёплым, с ленивым солнцем, плывущим между облаками, и влажным воздухом, напитанным ночной росой. Хозяйка уже вставала, голос у неё стал крепче, в движениях меньше дрожи. Когда она открыла дверь, Рене посмотрела на неё — долго, чуть в бок, не в глаза, а потом осторожно вышла. Шаги по мокрому камню были неслышными. Она двигалась быстрее, чем обычно, но не бежала — будто пыталась сохранить чувство, что просто гуляет, просто идёт. Что не спешит туда, где может быть больно. Но всё внутри уже знало: там что-то изменилось. Окно приюта казалось тусклее. Пыль на стекле размылась полосами — кто-то провёл по ней лапой или носом. Рене подкралась ближе, привычно замерла в тени — и только потом подняла глаза. Он был там. Жан. Сидел в том же углу, обвитый той же верёвкой. Только теперь не смотрел сразу — не как раньше. Его глаза встретились с её взглядом медленно, будто он не верил, что она действительно здесь. И в этом взгляде не было злости. Было что-то другое. Как будто он пытался понять, что случилось. Почему её не было. Почему она исчезла, не сказав. Как будто он ждал — а теперь не был уверен, стоит ли ждать снова. Рене замерла. Она не подошла ближе. Просто смотрела. И видела: его уши не прижались, хвост не дрожал. Только глаза — зеленоватые, яркие — были чуть шире обычного. Не от страха, от растерянности. От тихого, ни на что не похожего разочарования. Не упрёк, нет. Он не был зол. Он был… потерян. Как будто что-то хрупкое внутри него начало складываться — и рассыпалось, пока её не было. Он смотрел, не отводя взгляда. И не шипел. Рене опустила голову, шагнула чуть ближе — осторожно, чтобы не спугнуть. Но он не двинулся. Не отступил, но и не подошёл. Просто смотрел. Слишком тихо. Слишком прямо. И в этой тишине было всё: ожидание, обида, смутная надежда — как если бы она уже что-то значила, а теперь... снова стала чужой. Рене села. Не уходила. Он тоже остался. Они сидели молча — каждый по одну сторону стекла. Рене не пыталась приблизиться слишком быстро. Она просто была. Снова, как раньше. И этого было достаточно, чтобы воздух между ними начал меняться. Прошло какое-то время — может, полчаса, может, вся жизнь — прежде чем она заметила: клетка Жана не закрыта, не совсем. Дверца была прикрыта, но не задвинута. Замок не щёлкнул. Кто-то, может быть в спешке, может, по невнимательности, оставил её так, как будто собирался вернуться. Но не вернулся. Рене напряглась. Ощутила, как внутри поднялась тревожная дрожь — не страх, а сосредоточенность. Внимание, натянутое как струна. Она медленно поднялась и, крадучись, обошла здание сбоку, где была щель в сетке. Она знала эту дорогу. Видела, как другие коты пробирались туда — на короткое время, прежде чем их заметят. Сквозь дырявую сетку, мимо пустых мисок, по знакомому запаху — она двигалась без звука. Он увидел её, только когда она оказалась у самой клетки. Его глаза распахнулись, он прижался к стенке, но не зашипел. Только дернулся. Почти по привычке. Рене остановилась. Снова тот же взгляд: удивление, испуг и непонимание. Что она делает? Зачем здесь? Почему вошла? Она медленно подошла к нему, не дотрагиваясь. Смотрела на верёвку — грязную, грубую, с узлом у ошейника. Странно, что он до сих пор её носил. Странно, что никто не снял. Но, может, и неудивительно. Рене наклонилась. Проверила зубами, насколько крепко завязано. Жан замер, не шелохнувшись. Он мог бы вырваться, укусить, ударить лапой — но не сделал ничего. Лишь дышал быстро, широко раскрыв глаза. Верёвка была старая. Ослабленная. И на третий раз, когда её зубы впились особенно глубоко, она хрустнула. Не громко. Но достаточно, чтобы всё изменилось. Жан не сдвинулся. Он стоял — ошейник ещё на шее, но уже не связанный. Смотрел в одну точку, прямо перед собой. Будто ждал, что сейчас… верёвка натянется. Ударит по горлу. Вернёт назад. Но она не возвращалась. Он сделал шаг. Один. Слишком медленно, слишком неуверенно. Будто лапы не верили земле под собой. Будто она исчезнет. Потом ещё один. Голова низко опущена, уши чуть прижаты. Он дрожал. Не от страха — от непонимания. От свободы. Рене стояла рядом. Не приближалась. Только смотрела. Жан сделал ещё один шаг. Верёвка лежала сзади, безжизненная. Он обернулся. Смотрел на неё, как на что-то важное, что он никогда не понимал. А потом он посмотрел на Рене, взгляд был растерянный, и в нём не было ни шипения, ни злости. Только тишина, в которой впервые что-то начало прорастать. *** Рене побежала первой — лёгкая, быстрая, как ветер, что впервые за долгое время казался ей добрым. За ней — Жан, ещё неуверенный, будто каждый шаг вызывал у него сомнение, но он не останавливался. Его лапы колебались, он то и дело прятался за её спину, цепляясь взглядом за каждое движение, словно боялся, что свобода — это обман, и кто-то сейчас потянет его назад. Они мчались через двор, преодолевая знакомые трещины в асфальте, пробегая мимо машины — той самой, под которой Рене впервые укрылась от дождя и впервые взглянула на приют. В её глазах мелькнуло лёгкое воспоминание, смешанное с новым решением. Дверь дома была уже близко. Рене с легкостью запрыгнула на крыльцо, в то время как Жан замер на пороге, сжавшись в клубок, словно боялся, что мир вдруг изменится и здесь. Его глаза сузились, а тело дрожало, когда он спрятался за Рене, пытаясь стать незаметным. Рене повернулась к нему, и в её взгляде читалась вина — за все дни, когда она оставляла его одного, за все мгновения, что он ждал, но также и надежда. Она тихо потерлась о его бок, будто говоря: «Я с тобой. Всё будет хорошо». В этот момент из дома вышла женщина. Её лицо озарила мягкая улыбка, полная понимания и тепла. Она смотрела на двух котят — белую и чёрного, и произнесла тихо, но с нежной добротой: «Так вот где ты пропадала все это время…» Женщина медленно отошла от двери, приглашающе распахивая её, давая пространство, чтобы не напугать робкого Жана. Она не торопилась, не наступала на границы маленького котёнка, а просто стояла, словно тихая гавань, к которой можно прийти после долгого пути. Жан, всё ещё сжавшись в клубок, сделал осторожный шаг внутрь, едва касаясь лапами пола. Его глаза бегали по новым углам, запахам и теням — он был насторожен, но не убегал. Женщина только мягко улыбнулась, не делая резких движений, позволяя ему привыкнуть к пространству и не чувствуя необходимости торопить события. В этом тихом мгновении было всё: терпение, понимание и нежная забота — то, чего так долго не хватало обоим котятам.