stardust highway '73

      Горячий воздух липнет к обратной стороне лёгких. Дышать тяжело, вокруг то и дело поднимается пыльная взвесь.       — Я очень устал, — голос Минги непривычно негромкий, его слова будто крадутся в ночной тиши.       — И я. Но пока можно выдохнуть.       — Ты думаешь, мы поступили правильно?       — Да хер его знает.        Сигареты Хонджуна длинные, сотки, и та, что сейчас в его руках, не думает кончаться, тогда как окурок Минги уже отправлен в банку из-под бобов.       — Нас учили бороться… — спорит не с Хонджуном, а сам с собой.       — Все вокруг сейчас борются. И, по-моему, становится только хуже. Не хочу продаваться или сдохнуть за идею.       Ответа не следует. Они оба пусто смотрят перед собой туда, где парой часов ранее солнце начало прятаться за медно-рыжие скалы.       — На первые деньги волосы покрашу, — Хонджун меняет русло разговора, поняв, что его последние слова были резковаты. Настолько, что Минги заметно осел, и плечи в потрёпанной кожаной куртке округлились.       — Как у Зигги? — уточняет как ни в чём не бывало.       — Ага.        — Тебе пойдёт.       — Честно?       — Наверное, не очень, — с деланной неохотой признаётся Минги, — но ты же будешь улыбаться всякий раз, как завидишь своё отражение. Это главное. Только брови не сбривай.       Поковыряв песок носком кеда, он не рискует продолжить то, что планировал изначально. Но повисшую в воздухе мысль хватает за хвост Хонджун:       — Тебе страшно?        — Очень. Но… с тобой... я знаю, что если мы и пропадём, то вместе, — Минги улыбается слабо и малость вымученно.        — Невероятно оптимистично, передай пепельницу.       — Я знаю, что и тебе страшно. Но меня пугает, что ты ни разу не сорвался. Мало доброго в том, чтобы давить шторм.       — Я не давлю. Это может прозвучать странно, но, когда у тебя есть, о ком позаботиться, ты сам становишься сильнее. Ответственность… нет, это неправильное слово. Я просто тебя люблю. Вот так.       Его слова подхватывает ветер.        — И я тебя люблю.       — Ты же не думаешь, что я что-то скрываю от тебя, правда?       — Может, меня задевает, что тебе всё это далось легче. Может, я думал, что я — бесстрашный зверь, а теперь следую за твоим хвостом, поджав свой. А может… всё это глупости, — Минги снова рассуждает вслух.       — Я всегда буду старшим. Так нас воспитали.       — Не будь сегодня.       — Зачем?       — Я так хочу. Этого мало?       Обняв со спины, Минги наклоняет голову к его шее, кончик носа сразу же становится сырым. Затылок Хонджуна пахнет потом, самым дорогим человеком, а ещё — бензином и табаком. Минги сплёл замком свои руки поверх его плеч: закрывает от их общих невзгод, как может.        На его губы уже надуло песок, но они всё равно самые мягкие и трепетные на свете. Хонджун дарит им нежное и неуверенное спокойствие своим поцелуем. Его пустынный огонёк. Длинные волосы Минги липнут ко рту, и Хонджун пытается их смахнуть, но получается скверно, что вызывает у них беззвучный смех. Такой усталый, что он немного походит на кашель. Не сговариваясь, лезут в карманы, чтобы закурить ещё по одной.       — Я буду скучать по Сан-Франциско, — рассматривая рисунок с адресом бара на коробкé, говорит Хонджун.        — Я уже скучаю. Там будто день и ночь поменялись местами. А здесь всё возвращается на круги своя, и это странно с непривычки.       Они и правда жили по ночам, а днём впадали в коматоз, еле шаркая до следующего вечера в клубе, баре, подвале, где угодно, куда позовут сыграть, выпить и одолжат спичку-другую. Это была не прожжённая жизнь, а жизнь, по-настоящему прожитая.       Запоминалась она вспышками, разводами кислоты на засвеченных плёнках, приходами, пока они лежали, где придётся, и лениво перебирали струны гитар, то в разнобой, то в понятный только им унисон. Просыпаясь, будучи растолканными приятелями или незнакомцами, в пропахшей чёрт знает чем одежде со странными пятнами, с головной болью, но неизменно рядом друг с другом. Уныло шли на свои унылые дневные работы отпугивать перегаром первых посетителей или душить их табачным дымом, отсчитывая доллары с треском в голове вместо мыслей. А с заходом солнца снова возвращались истинные краски: выпивка, друзья на одну ночь и музыка. Много музыки. Безостановочно и жадно, она заменяла собой кислород.        Так они и повстречались: откисавший под Боуи у самого джукбокса паренёк повстречал угрюмого паренька с гитарой за спиной. Несколько вспышек, недель или минут, и они уже дышали одним дыханием на двоих. Снимали комнату, больше похожую на лачугу, и не могли оторваться ни друг от друга, ни от своих кассет, до утра шутливо споря, кто круче: Боуи или Плант. Обычно спор заканчивался тем, что им стоит хотя бы разок переспать или, на худой конец, поцеловаться.       Минги писал мелодии поверх заметок Хонджуна, а тот беспощадно вычеркивал его слова из замаранных чернилами тетрадей. Так между ними начала рождаться их собственная музыка. Куря одну сигарету на двоих, голышом на матрасе, из которого кое-где торчали пружины, они писали. Писали и писали. Их ждали на вечеринках, но они не появлялись, брали дополнительные смены, чтобы скопить денег и разослать демо по студиям.        Но мир покоряется молодым и влюблённым только в глупых фильмах, а в реальности об таких хотят вытереть ноги все, кому не лень, вытянуть эссенцию горячей юности и выкинуть, отправившись на охоту за новой жертвой. Радио штурмовали гимны свободолюбивых вольнодумцев, они формировали поколение, будучи на гребне волны, бушевали поверх уже не спокойного моря, и каждый дядька с толстой сигарой хотел подарить миру ещё одну звезду из подполья. Так и случилось с ними. Ещё несколько вспышек, но не искрящихся, словно диско-шар, а скорее подобных взрыву боеприпаса, и они остались без своей музыки. Казалось, что это просто невозможно: они ведь её написали и исполнили, выстрадали и вылюбили, но буква закона сильнее ноты сердца. Ещё и оказались должны за оказанную им любезность. Минги хотел бороться — поджечь студию и машину босса. Хонджун хотел бороться и судиться. Однако они быстро поняли, что мир не так уж поощряет бунт за справедливость, как об этом поётся в песнях, встроившихся в спирали их ДНК.        Теперь они — два беглеца с сотней баксов за пазухой, блоком сигарет и двумя гитарами в багажнике Мустанга. Неоперившиеся птенцы, выпавшие из пёстрого гнезда Кастро. Гоня по Интерстейту-80, они поняли, что оба никогда не видели ни пустынь, ни песчаных скал. Так Аризона быстро сменила Калифорнию, а прибрежная жара сменилась жарой пустынной.       Путешествие достигло своей цели, но чувства облегчения не последовало. Их не найдут, да и не полезут за границу штата ради нескольких сотен. Но беспокойно не от этого. Они — никто посреди нигде. Завтра непременно наступит, но в нём не будет ничего. Радость выцветает быстро, а мазут печали не вымывается и со слезами.        — Включи какую-нибудь мою кассету, — тихо просит Хонджун, спрыгивая с капота. Тушит сигарету о подошву сапога.        Одного гитарного аккорда достаточно, чтобы узнать альбом, выбранный Минги.        — Другую сторону, пожалуйста.        Доигрывает первая песня стороны Б, и, в предвкушении следующей, Хонджун замирает, начиная покачивать головой в такт ещё не начавшейся мелодии.        — Идеально…        — Громче?        — Нет. Её не надо слушать сильно громко.        Его ковбойская шляпа сползает и теперь держится на шее на шнурке. Бёдра Хонджуна качаются в такт гитарному риффу, напевающему тоскливый глэм-рок. Обречённый, но всё ещё сладкий, тянущий в танец за собой. Минорный синтезатор уносит душу над каньоном, пока его сердце трепещет, разгораясь и затухая вместе с кончиком очередной сигареты.        Минги выстукивает по капоту ритм, смотря за Хонджуном не мигая. Это весточка из старых времен. Беззаботных. Когда мир вокруг ещё можно было без следа растворить в музыке. Ржаво-красные песчаные горы вокруг них теряют свой цвет, становясь пречудно грозными силуэтами на фоне постепенно зажигающихся звёзд.       Всё так же сидя, Минги имитирует гитарное соло. Слышал его тысячу раз и подобрал ещё на первых десятках. Если Хонджуну нравится кассета, он ленту ей сотрёт, прежде чем разлюбит.        Движениями он просит танцевать с ним, подпевает, через строчку затягиваясь. Обычно Минги два раза просить не нужно, но сейчас он почувствовал стеснение, не желая врываться в эту маленькую исповедь. Но раз он сам приглашает…        Волны, на которые способен только его торс, плавно перетекают к его бёдрам, а затем и к бёдрам Хонджуна. Его клешёные штаны сидели высоко, за то рубашка расстёгнута достаточно, чтобы видеть волосы на его крепкой груди, рельеф которой становился ещё привлекательнее благодаря свету фар. Он же подсвечивал кристаллики пота на его шее и клубы песчаной пыли, которую они вздымали своими движениями. Браслеты на руке Минги звенят и побрякивают, стоит ему поднять свои руки, чтобы ненадолго забрать сигарету.       К концу песен Минги тянет Хонджуна за край банданы к губам, словно жеребец отряхнувшись от выдохнутого прямо в него дыма. И встречает его губы своими. После этого спина оказывается на капоте ожидаемо, но всё равно сердце Хонджуна ёкает в ответ. Минги подтягивает его так, что сапоги больше не касаются песчаника под ногами, и Хонджун тут же оплетает свои ноги вокруг его бёдер. Следующий трек уже прогнал его печальный танец нестись дальше по долине, оставив на нотном стане страсть, укутанную бархатным голосом солиста, упавшим на большую глубину, чем обычно.        Пока Минги мурлычет ему в губы слова песни, Хонджун моргает, и за опущенными веками становится действительно темно, а голова на мгновение отключается. Кольца на пальцах Минги проминают его кожу, но подобие боли возвращается с запозданием, а вскоре и вовсе перестаёт возникать.       Сегодня в их тоске больше силы, чем слабости. Скучают по былому те, кому было что терять. Только болваны бегут вперёд, задрав забрало, не испытывая страха. Не позволяют этому себя разбить те, кто знают, что построят не хуже, став хоть на толику мудрее. Они с Минги такие. А как иначе? Этому их учили пластинки в джукбоксах, песни на радио и магнитные ленты кассет. Об этом они писали сами. Не потому что слепо вторили кумирам, а потому что верили в то, что поют.        Минги легко треплет плечо Хонджуна, и тот подскакивает на месте. Под спиной — толстый плед, а не металл машины, да и сам он теперь на земле.       — Поешь, пока горячее, — рябинки на его щеке обнимает тёплый свет костра, — мы с утра ничего не ели.        — Я… когда я уснул?       — Подо мной.       — Ты серьёзно сейчас?       — Абсолютно. К сожалению.       — О боже… прости. Ты сердишься? Эй, ты сердишься, Минги?        — Конечно нет.       Хонджун замирает, чтобы рассмотреть его лицо. За контрастами теней что-то прячется, но это точно не злоба.        — Тело за тебя созналось, что ты устал зверски. Я рад, что ты наконец-то раскололся. Не одному мне тебе плечо солить.        Уголок рта Хонджуна ползёт вверх, а его носа касается аромат поджаренных сосисок и фасоли в кисловатом томатном соусе. Дома они ели не шибко изысканнее.        — Ты мне это до конца жизни припоминать будешь.       — Скорее всего.        Поднимает спину, и голова тут же тянет его вниз жуткой тяжестью.       — Спасибо.        — Тебе спасибо, — Минги садится рядом и передаёт жестяную тарелку с походной ложкой, — за всё. За то, что со мной.       Желающая вернуться ко сну голова Хонджуна ложится на плечо Минги сначала несмело, но потом располагается увереннее, забавно покачиваясь, когда настаёт пора жевать.        Костёр продолжает трещать, ночь ласково накрывает усыпанным звёздами покрывалом их плечи, а пустыня молчит. Не равнодушно, а так, как друг, которому ты наконец решаешься выговориться.        Хонджун просыпается, в этот раз не разбуженный ничем, кроме внутреннего порыва. Голова больше не болит, Минги сопит рядом, приоткрыв рот. Проводит рукой по его растрепавшимся волосам, приглаживает их, укладывая на одну сторону.        Осторожно пробирается к выходу из палатки и замирает. Моргает несколько раз, протирает глаза с усилием, но увиденная картина не исчезает. Нижняя челюсть сама по себе ползёт вниз.       Небо над ними превратилось в пруд, в котором плещутся десятки громадных карпов кои. Полупрозрачные, словно очертания неизвестных ему созвездий. Больше песчаных исполинов вокруг, те для них — камушки на дне.        В предрассветном небе, разноцветные, но неизменно сияющие, они неповоротливо толкаются, заполнив собой весь бескрайний небосклон. Их пятнистые плавники и хвосты, золотые, красные, белые, изредка синие, переплетаются тесно, лишая контуры рыб чёткости. Везде, докуда взор Хонджуна дотягивается, плещутся эти карпы, ищут неизвестно что, колышут собой небосклон. Суетятся безразлично и величественно.       Он оборачивается на Минги, положившего свою руку на пустое место, где должен был лежать Хонджун. По щеке скатывается одинокая, но ничуть не горькая слеза, и он отворачивается обратно, чтобы посмотреть на карпов ещё раз, прежде чем показать их Минги.        Но на небе вместо рыб снова звёзды.        Рука в темноте пытается нащупать сумку, где непременно отыщется блокнот и огрызок карандаша. Странные, неподатливые слёзы режут глаза, пока он выбирается из палатки и садится рядом. Закуривая, ломает первую спичку, чуть не схлопотав занозу.       Пусть перед глазами до сих пор стоит красно-золотое свечение, он может не вспомнить этого, когда проснётся снова.        Карандаш шустро выделывает крючки на бумаге, пока Хонджун петляет между языками — языком его предков и языком его кумиров. Он сплетает их вместе так, как плавники и хвосты огромных рыб переплетались в своём необъяснимом волшебстве. Левая рука перебирает в воздухе аккорды, и Хонджун набрасывает их обозначения поверх строк, тихо напевая.       Сигарета, догоревшая до половины, давно потухла. Под одежду забралась зябкая прохлада утра. Хонджун смотрит на исписанные листы с гордостью и благоговением. Будто он вдохнул немного звёздной пыли и излил то, что она ему открыла.        Скоро Минги проснётся, и он всё ему расскажет. Тот совсем не верит в приметы и знамения, да и сам Хонджун далёк от этого, но это был хороший знак.        Абсолютно точно.       Хонджун пока не знает, что Боуи станет коммерчески успешной суперзвездой и отречётся от Зигги, бисексуальности и кокаина.       Минги не знает, что Led Zeppelin распадутся через семь лет, потрясённые смертью своего участника от алкоголизма, успев записать всего три новых альбома.        Через несколько лет бары родного им Сан-Франциско, а затем и всю страну накроет эпидемия, которая на долгие годы поставит на их любви клеймо низменной маргинальности и страха смерти.       Возможно, нас тоже ждут страшные события. Возможно, мы уже потеряли что-то безмерно дорогое сердцу. Возможно, мы только на пороге того, чтобы потерять. Но пока есть, с кем идти по хайвею из звёздной пыли, ничего из этого не имеет значения. Пока есть кому раздуть угли сердца — другу, любимому, голосу из колонки — оно не погаснет.        Подними голову перед рассветом, и, быть может, карпы кои напомнят и тебе, что ты не одинок.