Воистину воскресе

Сан Вуконг сидел на опушке. Закатное солнце слабо проникало сквозь листву. Оно местами пятнало персиковым его золотистый мех, украшало мимолётным багрянцем глаза и разливалось негой по бессмертному телу. Прислонившись к стволу, Царь Обезьян пил сладкий нектар, сочетаясь в одно с пением птиц и шорохами животных; с дыханием земли и шелестом вековых дерев. Интересно, много ли здесь осталось его ровесников? Тех, кто запомнил его не Мудрецом, Равным Небу, не Великим Царём Обезьян, а хотя бы странствующим пилигримом, вынужденным пренебрегать немногочисленными званиями и обширной, необузданной гордостью. Таким, смиренным, Небеса приняли его: украсили чело незримой короной, сняв вполне осязаемый обруч, даровали почёт и признали бессмертие. Ему дали титулы – будто имя нечейной зверушке. Вернут ли титулы жизнь? В напитке шёл кругами и отражался закат – смерть настоящего дня. Ею пах воздух, ею дышала земля и пела вода в аккуратной пиале. Вуконг боялся вспоминать пламя, бушевавшее здесь веками раньше. Такое же рокотало внутри него несколько столетий после победы: "как можно было?!", "это справедливая расплата!", "это не моя вина". Год шёл за час, и спустя двести таких пламя угасло, уступив место тёмной пустоте. Теперь у каждой мысли стоял знак вопроса. "Это не моя вина?" Тогда...чья? День – территория Вуконга – оставлял этот мир. Сумерки укрывали верхушки елей плотным одеялом, обнимали травы прохладной росой. Она легко щекотала пятки, скатывалась с листьев и иголок на ткань одежд, расплываясь на ней мокрыми пятнами. Одна упала каменной обезьяне на нос и скатилась в нектар. Вуконг чихнул. Ночь чужда тому, чья шерсть отливает золотом. Это Его время. Того, кто сливается с тенью. Царь обезьян знал, чего ищет. Булыжник в центре опушки, объятый цветами и кореньями. Этакое подобие Горы Цветов и Плодов. Вуконг помнит, как сам их выращивал – в начале неумело, иногда резавшись о черенок лопатки, но бережно, с благоговением. Этот сад – испытание его терпения. На совершённой им смерти он создал жизнь, напоминающую о цикле лишь на задворках. Вуконг тихо подошёл к камню, ставя пиалу на его поверхность, зажёг благовоние – одно из тех, что лежит тут сезонами. Зажёг и присел, склонив голову и закрыв глаза. – Привет, Мак... С недавних пор приветствие стало традицией. Новый Вуконг стучит перед тем как войти в дверь. Хотя бы в дверь к мертвецу. – С днём рождения. Он помедлил, позволяя словам раствориться в сгущающейся тьме. Заженное благовоние всё больше напоминало его самого: неутомимую искорку, смеющуюся ярче рядом с его Тьмой. На лице выступила лёгкая улыбка и, расслабляясь, царь обезьян сел на землю, сложив ноги крестом. Теперь он смотрел на камень так, будто возведенный алтарь сможет поддержать беседу. – Ты знал, что у Пиф и ДБК появился сын? Он как кончик красного перца: маленький, а жжется – мама не горюй, – Вуконг усмехнулся, проворачивая меж пальцами душистую палочку, – Небеса наверняка не примут его за своего, но, поверь мне, – глаза сверкнули озорством, и с губ сорвался краткий хохот, – он сможет за себя постоять. Вуконг воткнул палочку в землю и взял едва опустошённую чашу. Нарастающий ветер разносил душистый дым благовония по лесу. Одинокая обезьяна подняла ёмкость над землёй и, на мгновение вздрогнув, воскликнула: – За тебя! Вуконг с озорством сделал глоток, а остаток вылил в землю. Обычно желают долгих лет жизни и процветания. Что ж, процветание правда было – процветание герани и гортензии. Из-под них виделся алый шарф: потрёпанный дождём и ветрами, он тут же оказался в руках Вуконга – тот обмотал его вокруг шеи и опёрся на свободное от цветов пространство надгробия. Давным-давно он установил традицию приходить сюда раз в год, разделяя с мертвецом сладкий нектар и воспоминания. Когда год пролетает так же незаметно, как день, такие свидания могут надоесть. Вуконг уже рассказал ему обо всём странствии с пилигримами, пережив их смерти здесь же, рядом с лучшим другом; обсудил сам с собой судьбу Братства, вёл дискуссии о политике Нефритового Императора и плакался о том, как тяжело восстанавливать Гору Цветов и Плодов после многолетнего запустения. Вуконг поселился здесь, как во втором доме, когда настоящий отдавал непривычной пустотой. Её не могли скрасить даже бессмертные обезьянки, сворачиваясь рядом с Вуконгом пушистым гнездом. И хоть братства уже не было, Мак составлял отличную компанию в нетленных пирах. Конечно, не такую роскошную, как при жизни, но... Веки медленно закрывались, и, укутанный от всех бед в шарф, Вуконг засыпал Он очнулся – будто вынырнул – в гигантском помещении. Окрашенное чёрным и фиолетовым, помещение вмещало в себя трёхметровый стол, а по далёким стенам были развешаны разные аксессуары: там и тут находились черепа; ими же было украшено огромное зеркало, отражающее книжный стеллаж на стене напротив, а рядом висели гигантских размеров жезл, аркан и меч в ножнах. Вуконг умирал из-за бьющегося в висках пульса, пока не перевёл взгляд на полки с гигантскими книгами: одна подсвечивалась красной, и, не думая, Царь обезьян подпрыгнул к ней. Корешок был пуст Но прикосновение к книге ощущалось как прикосновение к целому миру К Братству К Пилигримам К Нему Вуконг застыл, проживая вспышку надежды. Сердце отдалось меж рёбер единственным стуком и будто провалилось в ноги – те подкосились, заставляя обезьяну упасть на колени. На глаза навернулись слёзы Он может всё изменить Он нарушит Правило Чёрт подери, пусть Небеса объявят ему войну, пусть лишат почестей и прикажут заковать в цепи – Вуконг вернёт Его! Утерев рукавом глаза, Сан Вуконг поднялся. Поднялся в свете новой надежды, и его лицо впервые за века воссияло. Используя жезл как рычаг, он достал гигантскую книгу с полки и опрокинул её на возвышение стола – та приземлилась ровно в центр и раскрылась примерно посередине. Вуконг удовлетворённо стукнул посохом – опыт не пропьёшь – а после спикировал на стол и достал перо из складок одежды. Того раньше там не было, но Мудрец, Равный Небу, опустил это в нетерпении к новой авантюре Он облизнул палец и прикоснулся к Книге Судеб По наитию отлистал почти в начало и тепло улыбнулся, взглядом пробегаясь по судьбе Люэра Михоу. Ему показалось, будто буквы сочились родной тьмой, обхватывали ею пальцы и бились жизнью под руками. Просили. Кричали. Громче, чем кричало посмертное молчание Мака: вопль пустоты, никогда не уходящей из недр собственной души, не сравнится с Его мольбой о жизни. Отлучив ладонь от листа, Сан Вуконг взял в руки перо, лёг на книгу и, болтая в воздухе ногами, начал писать: "Отдохнув у кипящих источников, Шестиухий Макак возвратился к своему..." Спешно дописывая, Вуконг не мог видеть, как на другой странице переплеталась его собственная судьба. Как меняются строки его Традиции, нарушая привычный ход вещей. Нет, он слышал тяжёлые шаги Ямы, из-за чего последние слова получились наспех кривыми – Бог Смерти приближался к своему кабинету. Вуконг поставил точку и спрыгнул со стола с пылающим чувством азарта как раз в тот момент, когда Яма распахнул дверь. Он сделал шаг, и Царь Обезьян обессилел, провалившись пылью сквозь черные половицы Он вскочил на рассвете, стукнувшись затылком о надгробный камень. Лес молчал, замеревший в Новом Рождении – лишь вдалеке, будто под весом дождевых капель, шуршали листья. Вуконг, ещё не отошедший ото сна, уткнулся в чужой шарф – попытался, но упал носом в пустоту. Дождя не было. Алой ткани тоже. Вуконг сморгнул сон. Алтарь окружали следы, – знакомые, чуть больше, чем его собственные, хотя невероятно похожие, – а после терялись в лесу. Вуконг улыбнулся разливающемуся в груди теплу и ладонью зачесал растрепавшийся мех за ухо. С него упала веточка. Голубая гортензия.