В тех снах ты не враг

Дом был тих. Слишком. Словно затаил дыхание. Гермиона стояла в гостиной, напротив дивана, на котором когда-то они всей семьёй смотрели новогодние фильмы. Сейчас здесь царила пыль, как память. На каминной полке — перекинутые книги и перекосившаяся фотография её родителей. Она повернула её лицом к стене. Не потому что стыдно. Просто… больно. Где-то глубоко в ней сидел голос матери, ласковый, домашний, немного ироничный: «Ты упрямая, Гермиона. Как гроза летом — шумная, нужная, но всегда приходишь неожиданно». И другой, тихий, почти неуловимый — уже не из памяти, а из сна: «Ты пахнешь дождём. Даже когда рядом нет ни капли воды». Сны пришли после Министерства. Гермиона считала их следствием шока — болезненных воспоминаний, страха, недосказанности, грани безумия. Она думала, что это — искажённая травма. Но сны не уходили. Становились глубже. Ярче. Теплее. Они были о ней. О Беллатрикс Лестрейндж. Во снах Беллатрикс не смеялась. Не издевалась. Не убивала. Она смотрела— молча, тихо. Глазами, в которых — ни тьмы, ни света. Только внимание. Глубокое, почти болезненное. Во снах она стояла босиком, волосы падали на лицо, прикрывая ее бледность. Она никогда не касалась Гермионы — но этого касания хотелось сильнее, чем воздуха. Во снах Гермиона не плакала. Потому что там, в этом странном пространстве между страхом и реальностью, её видели. А ещё — во снах она чувствовала: Беллатрикс не враг. Хлопок воздуха был мягким. Словно из комнаты вытянули тепло. Беллатрикс появилась у входа, как будто выплыла из тьмы. В темноте её фигура была почти призрачной, но взгляд — как всегда — режущий, сосредоточенный, слишком живой. Она не поздоровалась. Не объяснилась. Только посмотрела. Гермиона впервые увидела: лицо Беллатрикс было иссечено мелкими ранами. Губа рассечена. Под глазами — синеватые круги. Она не прятала это. Не гордилась. Просто — была. Как будто и не человек вовсе, а тень от собственной боли. — Ты вся в крови, — прошептала Гермиона. Беллатрикс чуть качнулась. Не от слабости. Оттого, что голос Гермионы прозвучал… неожиданно заботливо. — Не твоя кровь, — ответила та сухо. — И не твоя забота. — Ошибаешься. Беллатрикс усмехнулась. Не злобно. Просто… будто от привычки. — Я пришла не за тем, чтобы разыгрывать исповедь. Я пришла с предупреждением. Она подошла ближе. — Темный Лорд — параноик. Он ищет крысу среди своих, возможно следующая встреча будет не скоро. Пока он не узнает, кто предатель, каждый под угрозой. — Это он с тобой сделал? Молчание. Долгое. Глухое — Но почему? — Потому что я больше не убиваю. И потому что он… знает или догадывается, что я больше не с ним, не как раньше. Что что-то ломает меня. Пауза. — Он не знает, что именно. Гермиона сделала шаг вперёд. — Беллатрикс… — Уходите. До рассвета. К северу. Отряд идёт с юга. Если останетесь — вас найдут. — Зачем ты спасаешь нас? Беллатрикс стиснула челюсть. И впервые за всё время — в глазах мелькнула боль. Не злость. Не ненависть. Настоящая боль. — Я не «вас» спасаю. Только тебя Именно это было страшно. Молчание было долгим. Дом дышал сквозняками, а время, казалось, застряло между шагами. — Ты тоже видишь сны, — сказала Гермиона. — Не будем, — резко. — Это ничего не меняет. — Значит, ты видишь. — Я вижу. — пронзительно, с болью в каждом слове — Каждую ночь. С тех пор, как оказалась за решеткой в Азкабане. Пауза. — Там все выжигается изнутри, каждое счастливое воспоминание. Но сны… они остались. Даже там. Твоя кожа, твой голос… ты стоишь в углу моей камеры, и я не знаю, сойти ли с ума или молить, чтобы ты осталась. Гермиона смотрела прямо на неё. Горло сжалось. — Почему ты не сказала раньше? — Потому что я — не герой. Потому что я — убийца. Потому что всё, что я умею, — это разрушать. И ты — последняя, кого я должна хотеть защитить. Но ты же знаешь, Грейнджер. Ты — моя. Ты — та, кого мне нельзя было никогда знать, но я знала. Ты — мой конец и моё наказание. Впервые с их тайных встреч Беллатрикс ей открылась, произнесла больше пару фраз и все еще стояла перед ней, измученная, но гордая — истинная Блэк. — Уходи с нами, — прошептала Гермиона. — Я не дам тебя убить. Орден, Гарри, мы… — Это ничего не решит, мой финал уже исписан моими же поступками. Но я сделаю так, чтобы ты жила. Я не могу быть на вашей стороне. Но я могу быть твоей. Пока живу. — Я спасу тебя после войны. — это была последняя надежда, Гермиона не могла оставить все как есть. Беллатрикс посмотрела на неё. Глубоко. Долго. Слишком пронизывающе. — Не обещай, — сказала она почти шёпотом — Ты не сможешь. Даже если вы победите, даже если его имя забудут… Все что я сделала не забыть, не стереть. Меня будут судить за всё, что я сделала до того, как узнала, что ты — моя. Гермиона подошла ближе. Не зная зачем. Просто чтобы быть ближе. Чтобы слышать дыхание. Сердце разрывалось от всей этой безысходности, от их ролей в этой войне и взгляда Беллатрикс — такого далекого, но того что приходит к ней в каждом сне. — Я боюсь, — тихо сказала она. Расстояние между ними сократилось, теперь они стояли так, что можно было почувствовать дыхание, ощутить тот столь знакомый запах и если протянуть руку, можно коснуться этой бледной кожи, уловить трепет сердца. — Я тоже, — ответила Беллатрикс — Но не за себя. Она подняла руку — медленно, будто боясь, что движение разрушит всё — и осторожно провела пальцами по волосам Гермионы. Они еще нежнее чем во сне. — Ты пахнешь дождём, даже когда в доме тепло. Ты пахнешь жизнью. И я не хочу, чтобы твоя — закончилась из-за войны, в которой я погрязла до самого сердца. И прежде чем Гермиона успела сказать хоть слово, Беллатрикс шагнула назад. — Уходите на север. До рассвета. — Подожди… — Прощай, Гермиона. Если ты выживешь — считай, что я любила тебя. Хоть немного. Хоть однажды. И исчезла. Без шороха. Без хлопка. Без следа. Утро пришло слишком рано. Гарри ещё спал. Рон бормотал во сне. Гермиона сидела у окна и смотрела на небо, где скоро появится солнце. Она не плакала. Слёзы были бы слишком лёгким выходом. В ней — только пустота. И чувство, что они еще встретятся.