Интерны в реальности номер 66

Известная и лучшая больница, где главврач — Кисегач, парила в космосе в виде медузы. Она вальяжно плыла между созвездиями Игоря и Валентина Будейко. Её щупальца всасывали всё подряд — от тюбиков мази до спутников разведки. А гравитация в ней работала только по расписанию. Исключительно по средам. И только с 9:02:34 до 9:02:35. Именно в этот зловещий момент, по внутреннему календарю Любочки, начался обход. Андрей Евгеньевич свалился в коридор, пройдя сквозь стену, будто родился заново. Халат сегодня был сшит из обрывков дипломов и, возможно, квитанций за аренду шкафа. На шее — частица Фила. Буквально. Он её как-то срезал с прошлой реальности и теперь таскал как амулет. — Кто, мать твою, перевёл гравитацию в режим слэээээй?! — прокартавил он, шлёпаясь по полу, как обидевшийся червяк. От этой слэээйной волны из горшка вылетел Левин. В руках — планшет с диагнозом: “пациент возможно умер от избыточной слэээйности”. — Простите… я писал стих про богиню Аппендикс… — сказал он, немного расфокусировавшись. Быков посмотрел на него, как будто видел внутри него картофельное пюре. Но вдруг пришла она. Черноус Варвара. Волосы — с анимешным отблеском. Глаза пикселились. На лице — кошачья улыбка, за которую можно было получить бан в 12 системах. — Андрей Евгеньевич, я проанализировала прошлую реальность. Вы трижды умерли, дважды были на свадьбе Левина и Любы, и один раз стали Богом. Это нормально? — Инфузория туфелька, это более чем нормально. Марш переписывать реальность номер три, пока она нас не переписала! — скомандовал Быков. Левин в этот момент выковырял что-то из носа. Это оказался мозг. Он посмотрел на него и убежал. Дверь лифта открылась с таким скрипом, будто там кто-то родился. Оттуда вышел Романенко. На голове — няшные кошачьи ушки. Сзади — хвост. Вид у него был максимально твинковый. Чисто милашный хаос. — Кто украл мои подавители от течки?! — крикнул он, и по медузе пронёсся страх. Тишина. Тише. Тихий храп. Кажется, это был Лобанов. Он сидел в позе лотоса, медитируя с выражением «я давно ушёл отсюда морально». — Кажется, это был я… но это не так важно, — пробормотал кто-то. Мимо прошёл Пациент №16. Ничего не сказал. Только подмигнул Быкову. А Быков… подмигнул в ответ. Такого никто не ожидал. — Раз уж вы тут, значит, слушаем. У нас чрезвычайная ситуация. Кабинет №89 взорвался. По всей медузе — шприцы с мочой Купитмана. — Этого… этого не может быть… — прошептала Варя и почему-то сделала ахегао. — Они ведь были пьяны… — добавил кто-то. — Нет, это, кажется, ты пьяна, Черноус. Бегом спасать больницу! — скомандовал Быков, щёлкнув по воздуху так, что в стене образовалась новая дверь. --- Палата 404. Полы вымыты до блеска, потолок — небо в горошек. Интерны и Быков стоят перед ордой шприцов. Они мерцают, пьяня, и как будто дышат. Один из шприцов писал на стене: > мы вводили нас вводили жало — не для счастья сердце стерильно но душа полна страсти... Варя заплакала. Левин уже молился Быкову. Романенко встал. Хвост дрожал, но он говорил твёрдо. — Я… я один из вас. В воздухе застыло напряжение. Даже Лобанов, залезший на люстру и жующий чью-то историю болезни, замер. Варя всхлипывала. Один из шприцов сделал реверанс. — Меня тоже использовали… но я собрал себя. Я стал человеком. Присоединяйтесь ко мне. Вместе — мы сила. И немного натрия хлорида. Ситуация ухудшалась. Шприцы повернулись к ним лицом. Один даже достал гитару. Но тут… Фил. Он спустился с неба, медленно, как варёный пельмень в бульон. На нём — футболочка с надписью "hug me, i'm sterile". В глазах — щенячий блеск. — Д-давайте просто… обнимемся? И все заплакали. Включая стены. Варя — обнималась со шприцами. Лобанов — слэээйно мурчал на древнегреческом. Левин — обнимал воздух. Быков — молча достал фляжку и пошёл к Купитману. А Купитман, между прочим, в этот момент только-только проснулся в капсуле с надписью "режим Моча: включён". Он абсолютно ничего не понял. Так закончился первый день. По подсчётам Фила, завтра должна прийти Тори Фокс. Или Тоби Фокс. Возможно, это будет только в другой реальности.