Снег под кожей

Мы не сказали «останься»,

Мы просто дышали рядом.

Молчание стало ближе,

чем прикосновение взглядом.

И где-то в трещинах света

между случайным «может» —

ты оставалась во мне,

как снег под моей кожей.

***

Невермор зимой был почти беззвучным. Каменные башни казались вытесанными из снега, окна обросли инеем, а воздух в коридорах был таким неподвижным, что казалось, сама школа затаила дыхание. Большинство студентов уехало на каникулы. Осталась лишь тишина, хрупкая и хрустальная, как лёд на пруду за восточным крылом. И Уэнсдей Аддамс. Естественно, она осталась по собственной воле. Родители настаивали на поездке в какой-то мрачный особняк в Карпатах, где «каждое окно — это чёрный глаз семьи Аддамс». Но Уэнсдей отказалась. Она не нуждалась в семейных гробах, чтобы чувствовать себя дома. Ей достаточно было пустой библиотеки, ночных скрипов и собственного дневника. По крайней мере, так она думала. До того момента, пока дверь комнаты не отворилась, и на пороге не появилась Энид Синклер. — Ты шутишь, — сказала Уэнсдей, даже не поднявшись с кровати. Энид стояла в дверях, в пуховике с ярким розовым шарфом, за плечами — чемодан. Снег таял на её ресницах, и дыхание ещё было паром в воздухе. Она молча оценила комнату, потом встретилась взглядом с Уэнсдей. — Я тоже надеялась, что это ошибка, — пробормотала она и шагнула внутрь. — Но, увы. — Почему ты здесь? — голос Уэнсдей был сух, как страницы её дневника. — Моя мать решила, что я должна "встретиться с внутренними демонами". Видимо, она имела в виду тебя. — Твоя мать иронична. — Она больше просто… не любит тратить деньги на тёплые курорты. Энид сбросила пуховик, поставила чемодан и посмотрела на свою кровать. Та стояла в углу, застеленная, как будто никто не уезжал. — Ты оставила мне место? — она прищурилась. — Я оставила тебе пустоту. Используй её с умом. Следующие два дня они почти не разговаривали. Энид ходила по школе, как привидение — появлялась на рассвете в зимнем саду, потом исчезала. В обед она сидела у огромного окна в библиотеке, уткнувшись в книги. Вечером — возвращалась, отряхивала снежинки с волос, принимала душ и ложилась спать. Тихо. Удивительно тихо. Это бесило Уэнсдей. Не потому что ей мешали. А потому что… не мешали. Она привыкла к тому, что Энид была как световая вспышка: шумная, цветная, всегда в движении. Сейчас — будто кто-то убавил её яркость. И это раздражало больше всего. На третий день утром, в столовой, Энид села за её стол. — Можно? — Ты уже сидишь, — отрезала Уэнсдей, не отрывая взгляда от чёрного кофе. — Ты не против, значит. Молчание. — Ты всегда такая молчаливая? Или это моя "лунная энергия" тебя подавляет? — Я просто обрабатываю твой голос, чтобы исключить ненужный шум. — О, ты скучала, — Энид усмехнулась. — Как по отраве. Немного — освежает. В больших дозах — смертельно. Энид вздохнула, отпила чай и посмотрела в окно. — Тут красиво. Тихо. — Это ты о школе или о разговоре со мной? — О погоде. Позже, когда они проходили через атриум, Энид вдруг замерла. — Ты когда-нибудь слышала… что стены дышат? Уэнсдей прищурилась. — Стены не дышат. Они скрипят, трескаются и запоминают шаги. — Иногда… мне кажется, они запоминают и чувства. Уэнсдей замолчала. Ночью она проснулась от того, что кто-то тихо разговаривал. Не словами, а дыханием. В комнате было темно. Снег за окном ложился медленно, будто кто-то ронял его вручную. Энид лежала спиной к ней, поджав ноги, одеяло почти сползло на пол. Она ворочалась. — М-м… нет… пожалуйста… — прошептала Энид. Это был сон. Тревожный. Уэнсдей подошла медленно, почти не веря, что делает это. Осторожно наклонилась, взяла одеяло и накрыла её плечи. Именно в этот момент Энид вздрогнула и инстинктивно схватила её за запястье. — Не уходи, — выдохнула она, глаза всё ещё закрыты. Уэнсдей осталась. Села рядом, позволила пальцам остаться в её хватке. — Я здесь, — сказала она очень тихо. Слишком тихо, чтобы Энид услышала. Но достаточно громко, чтобы стена это запомнила.

***

Утро выдалось особенно тихим. В столовой пахло гвоздикой, свежим хлебом и пылью — словно здание само пыталось казаться обитаемым. Энид сидела за столом, кутаясь в свитер, с чашкой травяного чая, пальцы обхватывали кружку, как якорь. Уэнсдей наблюдала со стороны, не садясь сразу. Она просто стояла, прислонившись к косяку, в своей чёрной рубашке и свитере, с растрёпанной косой. Энид заметила взгляд. Наклонила голову чуть набок. — Хочешь горячего? — спросила она. — Или ты питаешься энергией чужого отчаяния? — Сегодня — дистиллированной досадой. Ты идеально подходишь под меню. Энид улыбнулась. По-настоящему. Тихо. Усталость в глазах стала чуть мягче. — Подсядешь? Уэнсдей не ответила. Просто села. Как будто этого было достаточно. Позже они вместе бродили по западному крылу, и снег за окнами стекал по стеклу, как слёзы. В одном из заброшенных кабинетов Уэнсдей открыла старый комод, в котором пылилось зеркало в серебряной раме. — Думаешь, оно магическое? — спросила Энид, разглядывая собственное отражение. — Возможно. Но сомневаюсь, что оно отразит то, что ты хочешь. Энид повернулась к ней. — А ты? — Я не смотрюсь в зеркало, чтобы найти себя. Я смотрюсь туда, чтобы помнить, кого надо бояться. — Я тебя не боюсь, — мягко сказала Энид. — Это опасное заблуждение. — Возможно. Но… когда ты ночами сидишь у окна с книгой, свет только от свечи… Мне не страшно. Мне спокойно. Уэнсдей посмотрела на неё, и впервые за несколько дней её лицо дрогнуло. Почти незаметно. Её взгляд стал более… тихим. Ближе к вечеру они оказались в обсерватории. Под куполом, где почти не было света, а воздух был ледяным и звёздный свет падал на пол, как разбитое стекло. — Здесь красиво, — прошептала Энид. — Холодно, — буркнула Уэнсдей, но не ушла. Они сидели рядом. Так близко, что их плечи почти касались. И вдруг… прикосновение. Энид сдвинула ладонь ближе. Ненавязчиво. Медленно. И только когда её мизинец коснулся мизинца Уэнсдей, та обернулась. — Зачем? — Просто… интересно, почувствуешь ли ты. — Я чувствую. Я просто не всегда реагирую. — Это больно — знать, что касаешься, а тебя игнорируют. — Я не игнорирую. Я… анализирую. — Всё время? — Особенно, когда ты рядом. После ужина они устроились у камина. Он был старым, почти вымершим, но тепло от него всё ещё дышало в комнате. Энид сидела на полу, спиной к креслу. Уэнсдей — напротив, на ковре. Между ними — тень огня и расстояние вытянутой руки. — Я помню, как ты меня оттолкнула в первый раз, когда я тебя обняла, — сказала Энид. — Тогда я подумала, что ты просто не умеешь. А потом поняла, что ты умеешь. Просто не хочешь. — Я… не хочу делать это неправильно. Энид удивлённо подняла брови. — Что? — Я не боюсь прикосновений. Я боюсь, что они будут значить больше, чем я смогу вынести. Молчание. Долгое. Только треск дров. Потом Энид встала. Подошла. Села рядом. Не вплотную. Но так, что их колени почти соприкоснулись. — Я не требую значений, — прошептала она. — Я просто… рядом. Уэнсдей медленно протянула руку. Неуверенно. Пальцы коснулись локтя Энид. Та не шевельнулась. — Впервые ты не холодная, — сказала Энид. — Это не ты согреваешь. Это я перестаю прятаться. Они сидели в тишине. Долго. И когда Энид положила голову ей на плечо, Уэнсдей не отстранилась. Когда её волосы коснулись щеки, она не вздрогнула. И когда их дыхание совпало, Уэнсдей подумала, что впервые за долгое время… ничто не тревожит. — Почему ты это делаешь? — спросила Уэнсдей шёпотом. — Что? — Рядом со мной. Ты же знаешь, я отравлена. — Потому что я хочу попробовать яд. Медленно.

***

Уэнсдей проснулась в тишине. Лёгкое дыхание Энид заполняло комнату — ровное, почти музыкальное. За окном метель продолжала рисовать по стеклу свои узоры, превращая башню в снежный шар, встряхнутый чьей-то уставшей рукой. Она не спала почти всю ночь. Лежала, прислушиваясь. К ветру. К голосу школы. К себе. Энид лежала на боку, отвернувшись, но ближе, чем обычно. И одеяло — общее. И подушка одна на двоих. И ни одна из них не возразила. После позднего завтрака Энид затеяла прогулку — по заснеженным коридорам, мимо окон с промёрзшими рамами, в сторону библиотеки. — Я думала, ты не любишь дневной свет, — сказала она, идя рядом с Уэнсдей. — Я не люблю то, что под ним обычно ползает. Но с тобой… можно сделать исключение. Энид хмыкнула. Потом остановилась у старого зеркала в коридоре. — Смотри. Оно искажает. — Она шагнула ближе. — Мы в нём… чуть ближе, чем на самом деле. Уэнсдей встала рядом. Их отражения действительно стояли ближе, чем они были в реальности. Как будто зеркало знало, чего они боятся приблизить в жизни. — Иногда искажение — честнее правды, — сказала Энид тихо. Уэнсдей посмотрела в зеркало, потом — на неё. Отражение почти коснулось её плеча. Она сделала полшага вперёд. И в отражении — оказалась ближе. Позже, в библиотеке, тишина была другой. Не гнетущей, а… терпеливой. Они сидели на старом диване у дальней стены, окружённые книгами, запахом пыли и чернил. Энид читала, прислонившись плечом к Уэнсдей, которая перелистывала страницы своего дневника. — Ты не боишься писать о настоящем? — спросила Энид, не поднимая головы. — Я боюсь забыть то, что не осмеливаюсь произнести. — Произнести — страшнее? — Произнести — значит сделать это реальностью. А реальность требует… действий. — А ты боишься действовать? — Я боюсь... чувствовать, — Уэнсдей сказала это почти шёпотом. Энид закрыла книгу. Медленно. — Можно я задам вопрос? — Полагаю, ты всё равно это сделаешь. — Что ты чувствуешь, когда я рядом? Уэнсдей закрыла дневник. Пальцы сжались на обложке. — Словно кто-то осторожно ввинчивает нож между рёбер. Без боли. Но с осознанием: если чуть глубже — всё рухнет. Энид ничего не сказала. Только опустила голову. Их плечи касались. И она не отстранилась. Вечером они снова оказались у камина. Это стало традицией. Молчаливой, но твёрдой, как холод. Уэнсдей сидела на полу, спиной к креслу. Энид рядом. Ковёр мягкий, тепло от огня медленное, вязкое. — Иногда мне хочется... остаться здесь навсегда, — тихо сказала Энид. — Просто так. В этой тишине. Без всего. — Ты же ненавидишь тишину. — Только когда в ней пусто. Сейчас — в ней ты. Уэнсдей обернулась. Медленно. И Энид смотрела на неё. Уже не с улыбкой. Не с легкомыслием. А с чем-то... хрупким. — Я чувствую, как ты отступаешь каждый раз, когда мы приближаемся, — сказала Энид. — Ты будто отмеряешь шаги назад заранее. — Я не убегаю. — Нет. Ты просто всё ещё стоишь на краю. Молчание. Огонь треснул. Воздух стал густым. Уэнсдей приподнялась на колени. Ближе. Рядом. Их лица — на расстоянии дыхания. — Энид... — Да? — Я… не знаю, что делать, если ты приблизишься ещё на сантиметр. — А если я не приближусь? — Тогда... я сделаю это сама. И она потянулась. На секунду. На одну секунду их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось. Губы... в полусантиметре. И вдруг — Уэнсдей отстранилась. Не резко. Медленно. Как будто извиняясь. Энид ничего не сказала. Только вздохнула. И положила ладонь поверх её. — Всё в порядке. Мы не спешим. И эта ладонь осталась. До самого сна.