Все те, кто трезвонит в ночи

Телефонная трубка кажется странно тёплой для раннего утра. Ещё темно, и для Курортного холодно. Был бы Боков чуть помоложе — руки бы дрожали, а не тянулись к стертым цифрам таксофона. Страшно, что человек ко всему привыкает. — Я звоню узнать, как Шо. Даже к хорошему. — Нет, не поэтому. — Из динамика доносится длинный, почти старческий хрип. Он звонит в свою квартиру, чтобы услышать Валерин голос. Это немыслимо. Это единственное, что держит его в здравом рассудке. — Нет, поэтому. — Женя прижимает трубку ближе к уху, оставляя дешёвый пластик между своей ноющей ключицей и крепкой линией челюсти. — Ты с ним погулял? Его правда интересует пёс. Верный, маленький, самый ласковый на свете пёс Шо. Ему правда важно услышать, что все нужды его питомца исполнены. Даже свойственное собачьим свободолюбие — Шо любит смотреть на московские звëзды, а ещё убегать, когда не связан поводком. А ещё Шо любит Валеру, но это совсем неважно, и Боков не помнит, как смешно лежат седые кудри зализанные большим шершавым языком. Женя с Шо похожи больше, чем Жене хотелось бы признавать. Он серьёзный следователь, он начал носить эти идиотские пиджаки, перестал цеплять на глаза чёрные очки, почти бросил курить, и выходки своего коллеги он точно ненавидит. Его не должен успокаивать этот голос. — Он сделал свои дела на какой-то слишком опрятный газон, я чуть не отхватил от яростной пенсионерки. — Козырев посмеивается с дьявольской уверенностью, что ксива позволяет ему все те мелкие пакости, которые не должны быть доступны простому народу. — Но да, я с ним погулял. Шо в порядке. Валера в порядке. Развалился сейчас, наверное, на диване, и мечтательно держит трубку в пальцах, онемевших ото сна. Бокову очень хочется думать, что Козырев и спит именно на этом диване, потому что если он помимо всех его мыслей занимает ещё и его спальное место, это повод задуматься. Вычеркнуть из своей жизни наглеца, любящего Пушкина. И кого ещё там, Высоцкого? Кажется, великий бард пел, что он не любит, когда стреляют в спину. А Женя, сглотнув возмущения, думает, что не любит, когда Козырев занимает его подушку, потому что в квартире только один квадрат гусиных перьев. И они всё ещё живут не вместе. — Хорошо. — Сыграть радость за любимого пса не получается. Хотя Женя пытается, насильно тянет губы вверх, к глазам, совсем стеклянным. — Пока. У него три минуты и не так много мелочи, чтобы предаваться сентиментальности. Не так много времени, чтобы интересоваться хоть чем-то, кроме нового дела, которое приплыло в руки совершенно случайно. А ведь если бы его не показали по телевизору, сейчас вместо железного, плотного провода его джинсов касались бы наглые руки. — Не смей. — Валера хмыкает, нарочито громко, слишком показашуно. Приказывает. Как-будто от их разговора что-то поменяется. Делу его профессиональные навыки разводить руками и ужасно петь точно не помогут. Но Боков чувствует, что действительно не смеет положить трубку. — Всё в порядке? — Вопрос уточняющий, гнетущий. На фоне скулит Шо. Женя сжимает губы, пытаясь не думать о том, что его маленькие лапки наверняка грязные. Грязные лапы на импортном диване. Чёртов Валера на его любимом импортном диване, допустивший это безобразие. Как обычно забывший помыть малыша после уличной пыли. — Нет. — Правда. Выдох. Слишком мало кислорода. Он снова сказал не то, что надо. Женя пытается выкрутиться: — В смысле, да. Сейчас по всей стране так. Не то, что надо, лишь потому что вопросы у Козырева дебильные. Невысокие хилые дома красят первые лучи рассвета. Им с самого утра работать. Снова порознь, и это не страшно, но непривычно. А всё непривычное вызывает раздражение. — А я не про страну спрашиваю, я про тебя спрашиваю. — Валера тоже вздыхает. Наверное, за компанию. А ещё ударяется затылком об стену, для общего драматизма. Боков хочет посмеяться, возразить, что по профессии его абоненту надо ставить страну выше, чем его, но Женя помнит, как в амбре кроваво-ванильных мозгов свалившихся с вычурных зданий чиновников, Козырев правда заметил, что у него новый одеколон. Дешёвый и горький. Но ему он понравился. Даже на вкус. Молчание затягивается. Ещё немного и связь прекратится. Что ему ответить? Похитили ребёнка, прямо как в дешёвом боевике. Отец разбился по случайности. Мать обезумела от горя и скорее всего уже мертва. Младшая дочь провела последние часы жизни в челночной сумке. Другую не нашли — это приоритет его расследования и главная головная боль. Не хочется выносить весь ужас из черепной коробки. Хочется, чтобы Валера заткнулся. Но он говорит приторно ласково, как три кубика сахара в праздничную маленькую чашечку: — Ты можешь не говорить, если не хочешь. И связь обрывается. Нужно прийти в себя, повесить трубку на ободранный держатель, заняться делом, но Женя бросает ещё одну крупную монету. Набирает свой номер, те простые цифры, которые всё никак не хотел называть Козыреву, умоляющему не словами, но грустными глазами. Когда искажённые волны доходят до его слуха, он отвечает, намеренно грубо: — Ты сам спросил. А он всё-таки ответил. С передышкой, с материальными затратами, скрипя зубами и всем положением тела. Поскрипывая кожаной курткой, ëрзающей по стене. — Про тебя. — Валера чешет Шо за ухом, тот скулит ещё громче, прорываясь сквозь настойчивый и насмешливый человеческий шëпот. — Я спросил про тебя. Это игривая интонация. Насколько она вообще может быть игривой в четыре утра у человека с давлением, явно выходящим за норму. Жене всё ещё стыдно признать, что он об этом так заботливо думает. Что чувствует что-то не негативное, когда Валера подбивает на флирт. — Не очень. — Мягко сказано. Вынужденно мягко сказано, ещё немного честности и Боков займёт этот таксофон до полудня. Спустит всю зарплату, всю скорость расследования и последние нервные клетки, чтобы объяснить, что с ним не всё в порядке. — С тобой работать проще. И не только работать. Выгуливать собаку, например. Не вместе, конечно, а со спокойным сердцем отпускать Шо с Козыревым, пока телевизор проигрывает очередную глупую, но интересную передачу. Получать на работе от начальника не только выговоры, но и кофе. Противный, растворимый, дешёвый, но размешанный аккуратно и с любовью. Ещё наклонять голову на помятое плечо пиджака, когда совсем тошно, но это редко, и только в те моменты, когда Валера не раздражает. — Ты скучаешь? — Даже дня не прошло, а Козырев спрашивает. Ему по-садистски нравится длинное, неловкое молчание. Женя не скучает. Разве что совсем чуть-чуть, но по псу, а не по тому, кто его выгуливает. По Москве, совсем слегка, потому что дороги там немного безопаснее. И по знакомым лицам, потому что он не может положиться на неизвестное плечо. Точно не по Валере. — Тут молодой следователь с неустойчивой психикой, и эта начальница... — Последнее ему особенно не нравится. Неужели она не могла догадаться, что там, где большие деньги, дети и странные цифры на пейджере — нет места бытовой ссоре. Женя совсем нехотя признаёт: — С тобой привычнее, ты предсказуемый и слушаешься. Не то что Ваня-следователь. Может быть, зря он над ним, прижатым к капоту, нависал. Мало ли что подумает, когда очухается. Вот над своим совершенно покорным начальничком он бы такой номер повторил, но Валера не согласится. Боков улыбается, впервые по-настоящему, без приказа мозга изображать благополучного человека. Валера не согласится, у него спина вечно болит. — Ты скучаешь. — Не попытка переубедить, констатация факта. Козырев всегда знает лучше, даже через старенький таскофон. — А ещё соврал, что бросил курить, по тембру слышу. Он помнит тембр без сигарет, помнит его с сигаретами. Наверняка помнит, как сам предлагал закурить, как вместе, в еле-живой стиральный машине полоскались их рубашки, испачканные импортным пеплом. Одна зажигалка на двоих, одно решение — бросить. Женя так и не понял, зачем Валера тоже пытался. Но сам он бросал, чтобы немного дольше раздражаться от аристократически заумного голоса в телефонной трубке. — Я скучаю... — Женя признается перед искажённым отражением в грязном, исписанном гадостями, коротком стекле. — По Шо. Валера молчит. Опирается о что-то твёрдое, звук почти не слышен, но Боков различает, как длинные пальцы, особенно безымянный, с невидимым шрамом от обручального кольца, стучит по твёрдой обложке. Он снова читал, поэтому не звучал сонным. Он снова, блять, читал, ожидая звонка и не ложась спать. Ещё шелест — кажется, Козырев смотрит на часы. Не на большие, а на наручные, которые снимает только по праздникам, или когда Боков заставляет. Смотрит на время, бегущее слишком быстро и говорит искреннее, оттого и коротко: — Береги себя, Жень. Больше нет смысла оставаться на линии. Не всё окупилось — черт с ними, деньгами, разговор окончен, Женя побеждён, Валера забрал у него всё: способность возразить, его привередливое сердце и любимую собаку. И телефонная трубка в месте общественного пользования, наверное, грязная, но его это совсем не волнует. Одними губами, в переставший откликаться динамик, как единственному источнику связи с тем, о ком не хочется думать, Женя шепчет: — И по тебе тоже. Скучаю.