Пока не спят мотыльки

      — Это же ты недавно проснулся? Не видела тебя раньше среди Дневных.              Торжественно откупориваю бутылку бурбона и наливаю в хрустальный бокал. Выбрала самый красивый. Праздник как-никак.              — Да, — скромно отвечает парень с бровями и ресницами, будто припорошенными снегом. Интересно, он и раньше был настолько прозрачным?              Полминуты раздумий — и еще один бокал стремительно наполняется в честь новой жизни. Почему бы и нет? Кто знает, когда ночь закончится навсегда… Все может перевернуться вверх дном по щелчку пальцев. Мы это уже проходили. Глупо отказываться от маленьких радостей ради… Чего ради, в общем?              Ночь создана для развлечений. Так говорит Лион — мой король и бог. Наш король и бог, который вот-вот выйдет на сцену, чтобы осветить существование всем тем, кто заново родился после смерти прежнего мира. Сегодня дети Луны и дети Солнца празднуют побег очередного мотылька из кокона кошмаров. В наше время это редкость, к слову. Паренек напротив меня — тот еще счастливчик. Или наоборот. У всего есть темная сторона, но не стоит портить атмосферу праздника размышлениями о бренности бытия. Сегодня луна особенно розова и кругла. Сегодня печали убаюкают смех и алкоголь. Король и бог выйдет на сцену с гордо поднятой головой. Хлопайте тем, что осталось от опаленных крыльев!              Мотылек уснул, мотылек проснулся. Мотылек истлел и не вернулся. Луна и Солнце играют в крестики-нолики людьми, пока те крепко спят.              — Я Кристина, — приветливо протягиваю руку.              — Ноэль.              Вот и познакомились.              Софиты вспыхивают над сценой — родной свет Ночных, заменивший солнце. Лион подарил нам этот свет. Наша благодарность — преданность и восхищение. Наш дар — наше ритуальные проклятие. В тенях прячется экзотическая любовь, мерцающая вечностью.              — Смотри внимательно, Ноэль, — киваю в сторону сцены. — Тебе выпал счастливый билет. Сам король Ночи сейчас выйдет под софиты. Такое случается не так уж и часто. Кстати, кто-то ждал твоего пробуждения? — внимательно вглядываюсь в бледное лицо. Нехилый размах крыльев для приветствия вчерашнего незнакомца.              — Да. Сестра, — Ноэль тепло улыбается, отпивая бурбон, и забавно морщится.              Имена и черты в сознании сменяют друг друга, но линии на ладони Ноэля ни к кому не приводят. Хмурюсь. Хмурюсь мрачнее. М-да, никудышная из меня гадалка. Только и умею, что в чужие кошмары заглядывать…              Мотылек исчез и не родился. Он сладко спал и другим снился.              — Как зовут твою сестру? — любопытство открывает рот вперед тактичности. Черное нагло пробирается под кожу белого. Надеюсь, мой длинный нос останется при мне, и его никто не оторвет за излишние расспросы.              — Диана.              Непоследний человек у Дневных, к слову. Волшебница химических соединений и укротительница мензурок и колбочек. Правда, они с братом, словно небо и земля — совсем не похожи. Значит, Ноэль точно не всегда был таким прозрачно-белоснежным, как стерильный медицинский халат. Или призрак. Метель припорошила его недавно. Интересно, наделили ли кошмарные сны Ноэля неоценимым даром за пережитые страдания? Из Колыбели мало кто возвращается живым и прежним. С недавних пор все больше и больше спящих обращаются в прах. Передо мной сидит бесцветное исключение из правил траура.              Кокон сожрал мотылька и выплюнул недоношенные крылья. Кокон стал усыпальницей, а не дверью в новый мир.              — Поздравляю! Получается, тебе крупно повезло проснуться днем. Теперь вы с сестрой вместе, и вас не разделяет ни луна, ни солнце, — поднимаю бокал и осушаю залпом. Хорошо, когда реальность оказывается приятнее снов.              — Спасибо, — застенчиво бормочет Ноэль и ерзает на стуле.              Волчий вой оповещает о начале представления. М-да, размах торжества сегодня, безусловно, фантастический. Замечаю взволнованный трепет припорошенных ресниц и лукаво ухмыляюсь. Мальчик под впечатлением, мальчик все еще до конца не проснулся. Сонный мотылек отвык от ночных песен. Волки поют лишь под полной луной. День отличается от ночи настроением музыки.              — Не бойся, никто тебя не сожрет. Волки — точно. За Лиона отвечать не возьмусь. Иногда мне кажется, что он все-таки нет-нет, да лакомится людскими душами.              Светло-серебристые глаза напротив стремительно округляются. Я не сдерживаю заливистого смеха. Милый сонный мальчик.              — Да шучу я, шучу, — добродушно хлопаю Ноэля по плечу. — Это метафора. Просто приглядись. Посмотри по сторонам. Видишь, неподдельное восхищение на лицах. И ваши, и наши затаили дыхание. Лион умеет ослеплять.              — И сколько… эм-м… ну, сколько людей… — Ноэль перекатывает слова на языке, словно мятный леденец — медленно-медленно.              — Сколько людей поломало ноги по дороге к его сердцу? Бесчисленное количество.              Вернее сказать, раздробило крылья в порошок. Чудотворный порошок.              Изумление поднимает белые брови и взволнованно кусает губы. Я снова смеюсь и качаю головой.              — Расслабься, Ноэль. Это тоже метафора. Наш мир теперь — сплошная метафора. Наслаждайся ночью. Наслаждайся Лионом и его обнажением души. Страшно не будет ни капельки, поверь. Потом увидишь сны слаще цветочного меда.              Церемониально вскидываю руки к потолку. Молитва нашему королю и богу растворится в музыке, экстазе и восхищении. Дар Лиона — прогонять самые зубастые страхи прочь из головы одним взглядом. Пока Лион рядом — тьма превращается в свет.              Наполняю бокал Ноэля до краев. Добро пожаловать в ночь!              Белоснежный мотылек украшает усики янтарем бурбона и забывает про прежнего себя. Мотылек умер, мотылек воскрес.              Волчица и волк вместо правого и левого крыла. Лион парит над сценой под восторженные аплодисменты. И День, и Ночь обожают шикарные представления — просто Ночь не стесняется признаваться в этом громкими криками, а День предпочитает тихую сдержанность. Впрочем, сейчас аплодирует весь зал.              Лиону не нужны ни шест, ни чужие взгляды, чтобы станцевать стриптиз. Лиону не нужна хитрость, чтобы впечатлить публику — он берет откровением. Удивительно, насколько властным может быть человек, добровольно решивший стать развлечением для толпы. Утешением толпы. Под тяжелыми ботинками плавится страх. На обнаженной груди растекается тревога. Демоны, смерти и фобии убивают друг друга под волнистой челкой. Платина забирает грязь тьмы. Кровь обращается полусухим вином и переполняет стеклянные фужеры спокойствием. Король щедр и благороден.              Лион медленно подходит к краю сцены и приветствует толпу. Толпа приветствует его в ответ. Король Ночи любит своих гостей и подданных. Лион кричит: «С пробуждением очередного скитальца!» Улыбка сияет под софитами ярче коварного солнца на небе, с которым мы — Ночные — до сих пор не подружились. Толпа улыбается королю в ответ. Если бы Ноэль мог, уже давно покраснел бы. Сонный мальчик не привык к повышенному вниманию.              Недовампиры, недолюди. Кто мы теперь? Кучка покалеченных душ, проспавших катастрофу.              Да, так все и было. Никто не знает, что произошло с миром на самом деле — во снах нам показывали другие фильмы. Когда мы проснулись, луна и солнце уже поменяли цвет. Кто-то пришел в себя ночью, кто-то днем. Так и родилось два города. Никому неизвестно, каким чудом выжившие оказались на уцелевшем клочке мира… Да и много других «почему» тоже никому неизвестно! Король и бог сказал, принимайте как данность — и мы приняли.              Лион поворачивается спиной к восхищению и плавно шагает на середину сцены. Волчьи хвосты послушно следуют за ним. Животные чувствуют вожака. Два глубоких шрама у острых лопаток до сих пор не побледнели. Лион первым проснулся под розовой луной. Он тот, кому новый мир отдал девственность. Между городами бродит легенда, будто солнце отняло у Лиона крылья. Никогда не спрашивала, правда ли это или выдумки, потому что терять крылья, наверное, очень больно.              Про Мирона, главу Дневного города, тоже много чего рассказывают. Остатки человечества продолжают подпитывать остатки мозга слухами? Некоторые вещи в этой жизни не изменятся даже на грани смерти. Такова природа людей. Слышу голос своего короля и бога в голове и обреченно вздыхаю. Моя душа точно полегла по дороге к свету, исходящему от сердца Лиона. Пускай. Чтобы пожирать чужие кошмары — душа не нужна.              Мне не интересны тайны Мирона. Если честно, я его недолюбливаю. В кошмарах Лиона Мирон закрывает глаза и больше не открывает — ни при розовом свете луны, ни при синем свете солнца. Кошмары Лиона хрустят, как стекло на зубах. Пусть из меня и никудышная гадалка, но я знаю наверняка, из-за кого мой король и бог лишился крыльев. Необязательно коллекционировать сплетни, чтобы понимать — Лиона и Мирона связывает не только настоящее, но и прошлое. Прошлое, о котором никогда не поведают вслух, но каждый крылатый чувствует его на узорах под чешуйками.              У дневных мотыльков яркий окрас с рождения. Ночных мотыльков обжигают яркие краски. Полет под солнцем и полет под луной — будто поочередная молитва вечности. Дневной мотылек ищет ночи, ночной — дня.              Однажды я спросила Лиона:              — Ты же мужчина? Почему так?              Почему он выбрал развлекать и ублажать других, а не править ими? Наш город — это огромный парк аттракционов для взрослых со специфическими вкусами. Хлеб и зрелища поселились у нас раньше людских желаний. Бои без правил, танцы, карусели, современное искусство и остальные стимуляторы для души и плоти. Почему король добровольно снял корону и надел колпак шута? Отчего бог не проповедует, а искушает?              — Именно поэтому. Каждый мужчина жаждет власти.              Честный ответ на мой вопрос осушил недоумение до дна. Грубо и не церемонясь. Даже в разгар апокалипсиса люди ищут тех, кто укажет наикратчайшую дорогу в ад. Власть бывает разной.              Чуть позже, в одну из бесконечно лунных ночей, Лион подошел ко мне, обнял за плечи и сказал:              — Видишь, они улыбаются. Благодаря нам они забыли о страхе. И что ты теперь думаешь? Так уж важна гордость, непорочность и статус? Лучше провести бессонную ночь среди шума, разврата и смеха, чем бояться не проснуться вовсе. Разве имеет значение, кто спасает людей от гибели — шут или король?              Абсолютно не имеет значения. Не имело тогда и не имеет сейчас. Чтобы править — необязательно быть святым. Достаточно пожертвовать крыльями и установить баланс между светом и тьмой. Лион говорит, кто возьмет в руки меч — от меча и падет. День и ночь живут в мире. День и ночь созависимы. Ресурсы меняются на развлечения. День бережет тело, ночь — душу. Король и бог позаботился о безопасности подданных. Равноценный обмен, идеальный баланс.              Художники рисуют картины ученым, певцы успокаивают работяг громкими песнями, неутомимые меряются силами в старой церкви, чтобы упасть в дрему усталости и не видеть ничего, кроме серой пустоты. У нас с Дневными общий враг — смерть ото сна и те, кто не сумел найти понимания того, что войной ничего не добиться. Чего ради воевать, когда мы все еще дышим? Нас и без того осталось «три калеки».              Ноэль пьяно улыбается и зачарованно хлопает заснеженными ресницами. Вот он — тот самый эффект, о котором говорил мне Лион. Страх потерял ценность для того, кто боялся годами. Заклинание достучалось до ушей нуждающегося в исцелении.              — Нравится? — одобрительно хмыкаю и облокачиваюсь на стойку. Нет необходимости в красноречивом кивке — по глазам вижу, Ноэль запомнит эту ночь надолго.              Белоснежный мотылек подсел на лунную пыльцу. Белоснежный мотылек придет в гости к ночи еще не раз. Ждем с нетерпением!              Наш король и бог — мудрый и великодушный правитель. Он научил маленькую фею быть взрослой ведьмой. И правда, если мой поцелуй способен избавить кого-то от страданий — почему нет? Кошмары — не такой уж плохой ужин для черной моли. Щедрые дары луны предназначены для блага страждущих. Губы не сотрутся от нелюбви к солнцу. У черной моли больше девяти жизней. Бродячие кошки завидуют.              Однажды Лион сказал мне:              — Ты как порез о книжную страницу.              Я рассеянно уставилась на него — с каждой секундой все глубже и глубже увязала в темноте радужки, глупо хлопая ресницами, точно Ноэль.              — Кажется, будто тебя легко порвать, сжечь, скомкать, но ты способна ранить гораздо сильнее, потому в тебе — есть история.              — Я… я… Дерьмовая из меня книга, в общем, — кривая ухмылка и взгляд в пол.              — Ты же способна не только пожирать кошмары, но и насылать. Я прав?              На самом деле Лион уже знал ответ.              — Если тебя обидят, не стесняйся пользоваться этим. Даже если обижу я, Кристина. Даже если я.              Запиваю воспоминания нехилым глотком бурбона и выдыхаю в потолок. В черном всегда есть белое и наоборот. Лион никогда не обижал меня. И не обидит, но… его кошмары слишком острые и режут больнее книжных страниц.              Пока я предавалась ностальгии, на сцену успели выйти Рудра и Киран. Братья, близко дружащие с Буддой, высокими шпильками и сальто.              — Ноэль, ты можешь сделать кувырок в воздухе и приземлиться на две ноги, не навернувшись? Уточню, на десятисантиметровых каблуках.              Ноэль озадаченно качает головой.              — А этим двоим — раз плюнуть, — гордо сообщаю я.              Мотыльки питаются пыльцой с одних и тех же цветов. Мотыльки любят любоваться крыльями собратьев под полной луной.              К слову, сегодня луна особенно розова и кругла. Значит, Лион покинет ночь и уйдет в день вместе с Мироном. До встречи следующей ночью. Наглухо тонированная машина уже ждет у выхода. Черный плащ перейдет с плеча на плечо. Меня не интересуют детали их прошлого или настоящего. Если такова цена за мир в новом мире — почему нет? Если Лион не против — я тем более. Я всего лишь родственница страшных снов. Каннибал с уставшим взглядом, жрущий кровных братиков и сестренок. Король волен делать то, что пожелает. Уважение и преданность падают на колени не из-за страха перед величием. Только вот… пожалуйста, пусть он не приведет за собой кошмаров из царства Дня. Всем сердцем ненавижу их вкус.              Лион скидывает шифоновую рубашку на пол и низко кланяется обожанию. Он никогда не раздевается полностью, но все равно полностью обнажен. Что важнее — тело или душа? Кажется, Мирон выбирает второе. Он сжимает челюсти, когда замечает, как его головорезы смотрят на Лиона. Скажу пару слов в пользу Мирона. Да, он мне не нравится, но достаточно одного едва различимого жеста или холодного приказа разноцветных глаз — головорезы притворяются слепыми котятами. Смотрят куда угодно, но не на Лиона. Смотрят — и ничего не видят. Достойно уважения. Разноцветные глаза возвращают внимание к сцене. Один — темно-синий, другой — белый. Один принадлежит дню, другой — ночи. Вернее сказать… Ладно, не мое это дело. Я всего лишь меч в руках Лиона, за который он никогда не возьмется. Наш король и бог не терпит войн.              Черный мотылек вовеки не проснулся бы без помощи Лиона. Рассыпался бы на пепел и развеялся под луной. Никогда не увидел бы розового яда в небе и не попробовал на вкус.              Лион нашел меня в заброшенном доме под развалинами. Честно, я просто до ужаса боялась выйти за порог уже привычной дремы, так боялась, что звала сон во сне сна — снова и снова. Тихие шаги раздавили страх, словно гнилое яблоко. Тихое «возвращайся» — и вот я уже завороженно смотрю на бледное лицо Лиона. Бескрылый ангел прилетел по мою душу, чтобы забрать с собой в новый мир. Луна в тот день была такого же ядовитого оттенка, как и сегодня.              Кажется, на эту ночь лучше бы расстаться с любовником-бурбоном. Слишком много ностальгии для той, кто должна дарить радость здесь и сейчас.              За спинами Рудры и Кирана маячат огни Руфи. Руфи, которая нежно гладит по лопаткам, когда кошмары выходят из меня противной рвотой. Руфь говорит, всех не осчастливить, но я иногда наивно пытаюсь — устраиваю праздник щедрости. Губы стираются до ссадин, глаза перестают различать реальность и чужие сны. Мне никогда не стать ровней Лиону. Лиону, который опускается рядом на холодный кафель, дрожа от инородного страха, будто от бесконечного мороза, вытирает уголок моего рта озябшими пальцами и просто молчит. В этом молчании заключен смысл многих жизней. В этом молчании скрыты его собственные страхи.              Слепые мотыльки греют друг друга в предрассветный час тишиной и бессилием. Солнце дарит ласку дневным отпрыскам, а ночных пугает и ранит. Таков наш новый мир. Луна сводит с ума ужасными сказками тех, кто летает днем. Солнце калечит предпочитающих звезды.              Шквалу аплодисментов не затушить огни Руфи. Горящие маятники танцуют с ней танго Милонгеро. Руфь выдерживает напор трех страстных партнеров на глазах искушенной публики. Сейчас ее не волнует ничего, кроме яркого пламени. Алый мотылек не боится обжечься. Солнце обжигает сильнее огня. Недолюди, недовампиры. Теперь мы просто странные дети двух светил, играющих нами в крестики-нолики. Ожоги на коже Руфи подарок второго родителя.              Руфь приглашает на танец четвертого партнера. Красная копна волос беснуются под стать ярким всполохам. Волки послушно сидят по краям сцены и воют в такт опасности. Руфи идет быть в центре внимания без меня. Когда же она перестанет видеть в кошмарах, как я сгораю дотла?              Честно сказать, хотя я и постоянно упоминаю наши кошмары, Ночных они преследуют не так уж и усердно. Редко, но метко. Вот Дневных мучают, будто голодные маньяки. Для этого дети Солнца и приходят к нам. Поэтому они и поклоняются городу Ночи. Мы помогаем найти свет в кромешной темноте. Лечим их душу в обмен на сохранность наших тел. Никто не мешает двухметровым амбалам в подчинении Мирона вытравить нас, словно крыс, из нор и отдать на растерзание солнцу. Да, на каждого его тепло влияет по-своему. Не все сразу же превратятся в обугленный кусок мяса или ослепнут окончательно и бесповоротно. Просто на войне все средства хороши, так? Но мы не брали в руки меч. Мы приняли как данность все, что вручил нам новый мир. К слову, я на солнце всего-то падаю в обморок, прожигаю небо закатившимися глазами и… кошмары, кошмары, кошмары. Вроде несмертельно, но, поверьте, очень неприятно.              Подливаю Ноэлю еще бурбона — гулять так гулять! Себя, опять же, тоже не обделяю. Чего ради, правильно?              Волки запрокидывают морды и воют на полную луну за потолком. Лион растворяется в огнях Руфи. Киран и Рудра стучат шпильками по сцене. Еще один кувырок в исполнении Кирана — и я упаду в обморок не по вине солнца, а от обычного головокружения. Наверное, сам Будда помогает Кирану и Рудре не сломать каблуки и шею. В бледных пальцах Лиона мелькают ножи. Клыки волков обнажило предвкушение. Цель лезвий — тотальный восторг. Цель Лиона — тотальная смелость и спокойствие.              Сквозь вой слышу знакомый бас.              — Лолочка! Моя Лолочка! Какого дьявола моя Лолочка на сцене?!              — Лолочка — это белая волчица, — отвечаю на недоумевающий взгляд Ноэля. — А к этим двоим начинай привыкать уже сейчас. Особенно к громкому.              К стойке, словно поезд, сошедший с рельсов, несется Кайто. За ним тащится невозмутимый Доминик. У него нет выбора — поезд безжалостно тащит за собой. Издалека Кайто легко спутать с девчонкой. Только эта «девчонка» укладывает по несколько головорезов Мирона за раз и басит, как старый матрос. Выражается так же.              — Угомони своего поводыря, Доминик. У нас тут виновник торжества в шоке. Реально, какого черта вы держитесь за ручки? Ты разучился ходить самостоятельно? — на меня неторопливо оборачивается пара черных круглых линз. — И почему в очках?              Обычно Доминик предпочитает бинты или ничего. Он по-настоящему слепой мотылек. Слепее всех слепых. Хотя порой мне кажется, что он видит больше десяти зрячих. Высокий, как скала, и непоколебимый, как та же скала. Слепота Доминику ни разу не мешает укладывать на ринге одного соперника за другим. Они с Кайто — наши местные бойцовские псы, так сказать. В старой церкви витражи раскрашены кровью. В старой церкви молятся собственным богам.              — Во-первых, не хочу отпускать свою еду от себя ни на шаг в такой волнительный день, — Кайто ловко запрыгивает на стул и указывает на бутылку рома. Никаких манер. — И ему, и мне.              — Где пожалуйста? — фыркаю, но покорно достаю два бокала с полки.              — Там же, где и твое добро пожаловать. Так вот. Во-вторых, в такой день неплохо и принарядиться для приличия. Вдруг новичка испугают бельма или повязка на глазах. Нас же не оповестили, кто проснулся. Вдруг — ребенок. — Кайто деловито приосанивается, откидывает темно-зеленые волны волос назад, отряхивает пиджак, который скрывает поношенную футболку с логотипом рок-группы MAN WITH A MISSION. Вот и принарядились!              — Ты серьезно? Ребенок. Ага, конечно, почему бы не притащить сюда ребенка…              — Короче, очки я вчера нашел, пока охотился. Скажи же, ему идут! И в-третьих, ты почему не на сцене? Ведьма должна гореть в огне! — громкий смех Кайто заглушает вой. — Лолочка! — смех сходит на нет.              — Боже, снова опомнился, — вздыхаю и разливаю ром на две персоны.              — Прекращай шуметь. Это я разрешил сегодня вывести на сцену Лолиту и Гефеста, — Доминик опускает большую ладонь на плечо Кайто, мягко сжимает и поворачивается к возмущенному лицу.              — Мою Лолочку?! — Кайто изумленно пялится на свое отражение в черных линзах.              Я не сдерживаю хохота. Ноэль тоже. Настала наша очередь смеяться.              — Да, твою Лолочку. Не первый раз. Чего орешь? Говорю же, тише, — ладонь крепче сжимает плечо.              — Не сломай, — шипит Кайто. — Ой, дай волосы поправлю, — он незамедлительно убирает темную челку со лба, проводит пальцами по выбритым вискам. — Так-то лучше. О своей еде надо заботиться, — раскосые глаза хитро сужаются.              — К слову. Ноэль, это Кайто и Доминик. Это проснувшийся Ноэль.              Кайто аплодирует. Доминик поздравляет с пробуждением. Ноэль смущается.              Кажется, сейчас подходящий момент, чтобы рассказать об одном из самых загадочных и — не побоюсь громкого слова — поэтичном воскрешении из живых-мертвых.              Кайто и Доминик проснулись одновременно. Они нашли друг друга то ли по запаху, то ли по песне биения сердца, то ли по следам, то ли их вели навстречу голоса. В общем, черт ногу сломит в этой истории! Шаг за шагом Кайто приближался к Доминику, Доминик — к Кайто. Из разных концов города. Путь Кайто освещал слабый свет розовой луны, Доминик шел на ощупь в кромешной темноте. И когда двое воскресших встретились, первое, что они сделали, — обнялись, а после причастились друг другом. Протянутые вперед руки, зубы на запястьях. Беспрекословное доверие и нетерпящая отказа жажда. Они были ужасно голодными и, как говорит Кайто, ужасно соскучились. Тот факт, что до этой ночи они были незнакомцами, его совершенно не смущает. Такая вот история воссоединения без разлуки и разлуки без воссоединения. История, написанная кровью.               Доминик и Кайто больше всего близки к вампирам из всех Ночных. Лирика, правда? Только есть нюанс. Если исчезнет один, второй последует за ним, потому что насыщение Доминику приносит лишь Кайто, Кайто — лишь Доминик. Умереть от голода в мире, где умирают во сне — так себе расклад. Поэзия исчезает вместе с волей к жизни. Да, иногда они перебивают аппетит животными, но… Думаю, суть ясна. Эта история трагична в своей поэтичности. Поэтому Кайто и Доминик обычно неразлучны, как сиамские близнецы.              — Ха-ха, наши там в углу слюни роняют! — звонкий хохот маскируется под овации, теряется в восхищении толпы и исчезает в сигаретном дыму. — Доминик, ты совсем всех загонял. По-моему, они стали слишком впечатлительны ко всему, что не касается мордобоя, — Кайто косится на непоколебимое спокойствие под боком и чуть ближе двигает бокал Доминику.              — Не вижу ничего плохого. Впечатления — это хорошо. Пусть развлекаются. В остальное время они должны быть сосредоточены на тренировках. Мир миром, но все мы знаем — зло не дремлет.              — Слушай, мне стоит сейчас пошутить или… Не видит он. Не видит, блин…              Доминик отвешивает Кайто подзатыльник с расчетом силы удара на котенка, но Кайто все равно возмущается так, словно его огрели кирпичом.              — Я предупредила — привыкай, — подмигиваю Ноэлю и подливаю бурбон. — А где твоя сестра?              — Осталась в лаборатории.              — Понятно, — многозначительно хмыкаю.              Праздник — праздником, а работа — работой. Дневные не теряют надежды научиться защищаться от кошмаров, подаренных щедрыми родителями. Луна и Солнце, наверное, ехидно посмеиваются на небесах, но не все принимают как данность игру в крестики-нолики людьми. Достойно уважения.              — Не подумайте… — Ноэль взволнованно качает головой. — Мы уже отпраздновали с ней вдвоем. И… ну… она…              — Тш-ш, не стоит о сложном, — ободряюще улыбаюсь. — Сегодня твой день. Не напрягайся. Кстати, почему ты не идешь к своим?                    — Там еще больше шума. Я пока не очень привык ко всему.              Мотыльки танцуют под ярко-розовой луной. Мотыльки прячутся в коконах от танцев. Иностранцы изучают язык иностранцев.              — Погодите, то есть… У него есть сестра из Дневных? Счастливчик! Кто?              Пытливый мозг Кайто загрузился с опозданием. Удивительно. Неужели засмотрелся на сцену? Пф-ф, там же Лолочка! Проглатываю язвительные реплики, приходящие на ум, и предоставляю право ответа виновнику торжества.              — Диана.              — Ух ты, еще и лабораторная чародейка! Она уж тебя в обиду не даст. Заболеешь — вылечит. Если что, обидчиков отравит к чертям собачьим!              — Диана умная. Еще раз поздравляю с пробуждением. Диану тоже поздравляю, — Доминик поворачивается к Ноэлю круглыми линзами, в которых моментально отражается благодарность.              — Не знал, что у нее кто-то был в Колыбели, — Кайто задумчиво прикусывает губу.              Колыбель — место на границе Дневного и Ночного города, где покоятся спящие. Живые мертвецы. Как я уже говорила, не каждому дано право на новую жизнь. Всё больше и больше коконов обращается в пепел. Человечество продолжает вымирать от полночи до рассвета, от рассвета до полночи — и так вновь и вновь. Мотыльки — крайне хрупкие создания.              Мы — остатки прежнего мира, примерившие на себя крылья нового. Не всем позволено летать, но некоторые не просят позволения — летят, потому что умеют с рождения. Кайто и Доминик живой пример метаморфозы, украденной у мироздания. Пример с одной парой кровавых крыльев на двоих.              — Откуда тебе знать? Вы там не бываете. Вам и вдвоём хорошо.              — Не завидуй, злая ведьма. Это моя еда. Мой кровавый кусок мяса! Мой.              В неконтролируемом порыве собственничества Кайто почти успел кинуться на шею Доминику — почти. Тот успел поймать его за шиворот раньше. Опять же — как котёнка.              — Почему он называет едой человека? — тихо спрашивает меня Ноэль, пока Кайто ожесточённо отбрыкивается от мёртвой хватки Доминика. Смелости спросить странную парочку напрямую еще не хватает. М-да уж, к этим двоим за полчаса точно не привыкнешь…              — Думаю, скоро сам увидишь. Скорее всего, Кайто голодный — вот и дебоширит. Выдохни, а то глаза сейчас выкатятся. Ты же и сам понял, что большинство проснувшихся — с особенностями. Не поверю, что сестра тебя не просветила, — внимательно рассматриваю припорошенные ресницы. — Ладно, у этих очень-очень особенные особенности. Привыкнешь. Рано или поздно привыкнешь, — отмахиваюсь от удивления сладкими обещаниями. Бурбону не повредит ложка сахара.              Ноэль задумчиво вращает дном бокала по стойке. Скромный сонный мальчик.              — А у Мирона почему рожа такая кислая? Праздник же.              Хорошо, что Мирон не слышит комментариев по поводу внешнего вида своей рожи. Конечно, бешеного пса с зелёной шерстью так просто не обидеть, но… Лучше никому не покупать билеты на подобное зрелище. В разноцветных глазах живёт праведный гнев.              Когда кто-то не приходит на ринг каждую ночь субботы — это ещё не значит, что этот кто-то слаб. Слабаки не управляют городами.              — Кто знает, — безразлично пожимаю плечами.              Я знаю, но не стоит лезть в дела давно минувших дней. В дела, меня не касающиеся. Государи сами разберутся со своими коронами. Я — всего лишь крематорий для кошмаров.              На сцене неугасаемый огонь, индийский буддизм и душевный стриптиз смешались в коктейль, который пьют либо перед долгой спячкой, либо перед торжественной смертью. В разноцветных глазах тают старые ледники — и из талой воды вырастают новые. Головорезы Мирона замерли и едва дышат — чувствуют бесконечный холод главаря. Шоу искусно вальсирует к финалу. Замерли не только головорезы — весь зал будто впал в гипноз.              Трупы сотни изувеченных страхов расплющило под тяжёлыми ботинками, но единственный вечно мерзнущий призрак застрял взаперти темно-синего и белого айсберга. Лион бросает со цены красноречивый взгляд в разноцветное — согревает и баюкает лёд. Айсберги становятся океанами.              Не каждому дано общаться без слов, но лунными ночами я такое вижу частенько.              Вот и сейчас — от одного безмолвного диалога к другому. Кайто пристально смотрит на Доминика. Слепому не нужно ни зрение, ни просьбы, чтобы понять, чего от него хотят. Он доверчиво протягивает руку Кайто.              Пей. Ты голодный.              Разрешение прочитано по губам. О некоторых вещах не говорят вслух.              Сакральность не стесняется зрителей. Громкие звуки превращаются в шелест крыльев.              Кайто наклоняется к жилистому запястью — плавно, не позволяя себе ни одного резкого движения. Сдерживается из последних сил. Я замечаю электрические всполохи в воздухе. Кайто действительно очень голоден, но сдерживает не только голод — но и молнии нетерпения под кожей.              Аккуратный укус больше похож на первый поцелуй, чем на родственника боли — несмелый, едва ощутимый. Глоток. Острый кадык дёргается, будто ленивая птица в силках — попробовала разок взлететь и угомонилась. Доминик убирает выбившиеся тёмно-зелёные прядки за уши Кайто и довольно ухмыляется. Доминика жрут, а ему весело. У вампиров свои развлечения.              Я тысячи раз наблюдала за этой картиной, но до сих пор впечатляет. К некоторым вещам невозможно привыкнуть — тем более к тем, о которых не принято говорить вслух.              Кайто блаженно жмурится и облизывается, будто кот вдоволь налакавшийся молока. Торопливо закатывает рукав и протягивает обнажённое запястье Доминику. Спешка вместо «спасибо». Обоюдное молчание — доверие, съеденное на ужин. Длинные пальцы гладят венки и браслеты судьбы, впечатанные в кожу. Жадный укус прогоняет первый поцелуй и приглашает опытного любовника. Доминик и Кайто меняются характерами во время еды. Один смакует нежность, другой — глотает страсть.              Обычно такие откровенные сцены избегают наблюдателей. Обычно чей-то ужин не вызывает настолько глубоких и смешанных чувств. Вены зачитывают стихи биению сердца. Вены рассказывают о чем-то своем без слов.              Приличные люди посчитали бы правильным отвернуться — но запретная магия крови не дает права выбора между правильным и неправильным. У крови нет моральных ценностей. Остается лишь завороженно смотреть и наслаждаться частичками бессовестно украденного волшебства. Чего ради отворачиваться, когда перед тобой — прекрасное? Никто же не убегает прочь от звездопада, цветочных полей или красивых историй.              Вот и Ноэль сидит точно заколдованный — не моргает и не дышит, будто боится спугнуть чей-то секрет. Будто застукал кого-то с поличным.              Ритуальная зависимость допивает ром и бурбон из чужих бокалов и уходит в ночь. Слепой вампир отрывается от зрячего вампира и выдыхает благодарность благоговейным шёпотом. Кажется, в этот момент живые трупы в Колыбели переворачиваются в своих коконах.              Мне не нужно пробовать на вкус кошмары Доминика или Кайто, чтобы понять, чего они боятся больше, чем вечного сна. Удивительно, но иногда конец света дарит слишком дорогие подарки и не просит ничего взамен. Иногда дары равноценны проклятиям.              Багряные ранки на двух запястьях затягиваются одновременно, словно никогда и не появлялись. Нет, Доминик и Кайто не неуязвимы — просто не могут причинить настоящую боль друг другу. Шалости розовой луны не дано понять жалким смертным. Лучше принять как данность. Лион прав.              — Нашёл ответ на свой вопрос, Ноэль? — иронично ухмыляюсь.              — Они… они на самом деле… Такого мне не рассказывали, — изумлённый вздох скользит по краешку бокала и тонет в бурбоне.              — Они ещё минут пять будут сидеть, словно под кайфом. Можешь приходить в себя. Привыкнешь.              Ласково треплю Ноэля за макушку — шёлковый снег под ладонями пахнет вербеной. Именно поэтому Ноэль теперь такой бесцветный… Он — холст для диких растений. Мои пальцы пропитывает сиреневый, голубой и жёлтый. Одёргиваю руку и прислушиваюсь к шипению красок. Никудышная гадалка порой попадает в точку, не попробовав тайну на язык. Я не всегда безразлична розовой луне.              Мотылёк купается в пыльце маков и записывает сказки жгучим соком лепестков на крыльях. Дневного мотылька зовут цветы, распускающиеся под созвездиями Кассиопеи, Пегаса и Андромеды.              — Ты слышишь цветы, я права? Ты говоришь с ними.              Ноэль в сотый раз за ночь отлетает в объятия недоумения на припорошенных ресницах.              — Ты рассказал Диане? Это ценный дар. Ты можешь помочь с делами в лаборатории. Да и в целом, — рисую улыбку ароматами спокойствия, которые почувствовали кончики пальцев под снегом. Бесцветный мальчик пахнет весной.              — Я не знал, как сказать. Наверное, не осознал, насколько многие изменились после пробуждения, — Ноэль косится на захмелевших от долгожданного ужина Доминика и Кайто.              — Наверное, ещё не проснулся полностью, — улыбаюсь шире. — Обязательно расскажи. Диана обрадуется. Если понадобятся ночные растения — я помогу.              — Спасибо, — искренность светится в серебристых глазах. Таким глазам нравятся ландыши.              Синее солнце тоже не скупится на подарки своим детям.              Кайто и Доминик медленно обрезают кровавые нити транса, до конца понятного лишь им двоим. Осторожными прикосновениями находят подтверждение существования друг друга и только потом ищут подтверждение существования реальности. Кайто осоловело таращится по сторонам, Доминик слепо повторяет за ним. Вероятно, в крови больше градусов, чем в роме.              — Мне показалось, или я слышал о разговорах с цветами?              Кайто рисует указательным ромашку на барной стойке. Линия стебля переползает на предплечье Доминика. Никогда в жизни добровольно не загляну в кошмар, созданный новым миром для двоих. Листья нарисованного цветка — очередное доказательство того, что сиамский близнец рядом. Проснуться одновременно дано не каждому — слишком щедрый дар. Слишком изощренное проклятье.              — С каких пор тебя волнуют цветы? — насмешливо фыркаю и отмахиваюсь от утомительных объяснений. В другой раз. На сегодня достаточно впечатлений. — Могли бы для приличия потерпеть со своими вампирскими штучками. У нас тут человек только недавно проснулся, а вы… ни стыда, ни совести, — наигранное возмущение не задевает бессовестных.              — Впечатлён? — наглый оскал и кошачий прищур от Кайто — дополнительный бонус к полученным впечатлениям Ноэля.              — Он больше не мог терпеть. Был очень голодным, — спокойно говорит Доминик. Настолько спокойно, что шум в зале на мгновение исчезает в силе этого непоколебимого спокойствия, способного дрогнуть лишь от вкуса крови Кайто.              — Молчу, — сдаюсь без боя. Чего ради разыгрывать спектакль без финала? Пошутили — и хватит. — Главное — никого вокруг не жрите.              — Фу-у! Ты издеваешься? Я не питаюсь всякой гадостью, — Кайто морщится так, будто я поставила перед ним кусок тухлого мяса на праздничном блюдце, а не предложила воздержаться от каннибализма.              — Видели мы, чем ты питаешься, — прыскаю и качаю головой.              Мотылькам некогда скучать лунными ночами. Лунными ночами они делятся осколками себя с другими — собирают новые крылья по кусочкам.              Волчьи лапы перегоняют каблуки. Рудра и Киран шагают к барной стойке в сопровождении Лолиты и Гефеста. Звёздный час тех, кто поёт песни Луне, окончен. Сегодня без впечатлений не остался никто. Даже хвостатым досталось.              — Лолочка! — Кайто вскакивает с места и несётся к белой волчице, словно ребёнок к матери. Впереди него несётся электрический шарик. Лолита не оставляет без внимания любимую игрушку и от радости вываливает язык. Только бы этот высоковольтный никого не поджарил ненароком… Ладно, электричество не по моей части. Я по части кошмаров.              — Наконец-то тебя отпустили, моя лапочка! Моя звёздочка, моя умница, — кажется, Кайто вот-вот поцелует довольную волчицу взасос. Хорошо, что Доминик не видит, чьей кровью питается… кровью бешеного пса.              К слову, Доминик уже успел нарисоваться рядом с Кайто, забрал поводок Гефеста из рук Рудры и посадил на поводок бешеного пса — Кайто угомонился и перестал прелюбодействовать с Лолитой. Слепые передвигаются бесшумно. У слепоты свои преимущества. Доминик тому живое доказательство.              Я вздыхаю. Я устала от феерии праздника. Чёрному мотыльку хочется на воздух. Чёрному мотыльку хочется синхронно истлеть с сигаретой в ночной тишине.              — Киран, побудете с Рудрой за стойкой?              Радуюсь бодрому кивку, точно волчица Кайто — электрическому шарику. В защиту Кайто скажу, он никогда не пользуется силой тока на ринге — только силой бешенства. Какое благородство!              Щёлкаю зажигалкой и облокачиваюсь на капот наглухо тонированной машины, которая совсем скоро увезёт короля и бога ночи в царство Дня. Мир в остатке мира обзавелся своими законами. Своими правилами. У любого мира есть цена. Пока подданые наслаждаются свободой, короли платят по счетам.              Полнолуние в самом расцвете и требует жертв от детей-недоносков. Мотыльки складывают крылья и кланяются.              — Знала, что я приду?              Капот холодный, но сигарета обжигает пальцы — напоминает о тепле. Я не оборачиваюсь на бархатный голос — просто выдыхаю дым.              — Нет. Я никудышная гадалка.              Лион стоит сзади. Он будто всегда так и стоял. Будто сам город приковал его к этому месту. Ровное биение сердца. Тишина вместо тяжелых ботинок. Лион такой же, как и прежде. Он принял нового себя как данность.              — Но ты ждала.              Лион поворачивает голову. Медленно-медленно. Так, будто в этом жесте — вся его жизнь и три года сверху. Платиновые волны волос падают на тёмные глаза, но не мешают видеть больше, чем необходимо. Моя чёлка плохо скрывает правду.              — Нет, — сигарета в пальцах дрожит чуть сильнее.              Лион садится рядом. Не близко и не далеко. Расстояние доверительно распахнутых крыльев. Он молчит. Я молчу. Над нами — полная розовая луна, перед нами — мотыльки. Внутри тлеет всё то, что мы никогда не скажем вслух.              — Тот же город.              Я киваю.              — Тот же ты.              — А ты?              Мы улыбаемся тонко и криво, почти болезненно. Улыбку Лиона сегодня не прячет чёрная помада, мою — тошнота. Ни одного кошмара не проглочено за день.              — Я стала паузой, Лион. Между чужими историями. Я читаю чужие книги.              Лион ничего не отвечает — просто пристально смотрит. На пепел. На пальцы. В душу.              — Маленькая фея устала быть взрослой ведьмой, — он нежно опускает руку мне на плечо. — Увы, так легли карты. Твоя история останется при тебе.              Увы, мне никогда не везло в азартных играх. Я иронично ухмыляюсь и тихо говорю:              — Скорее возвращайся, Лион.              — Обязательно вернусь. Моё место — под луной, с моими мотыльками. Ты видишь её, значит — ещё не всё кончено. А пока меня нет, проследи, чтобы в наш город не пробрался страх. Сожри любой кошмар на своём пути, Кристина. Я тебе доверяю.              Поцелуй в лоб не отдаёт ужасом. Сегодня Лион ускользнул от страшных снов в реальность. Сегодня его не волнуют собственные страхи — он насытился по горло чужими.              Мирон подкрадывается к нам морозным холодом. В разноцветных глазах — беспокойство.              — Я тебя потерял.              А он тебя нашёл — и лишился крыльев.              — Я здесь. Я никогда не нарушаю обещаний.              — Поехали? — нетерпение обгладывает Мирона, как голодная собака — кость.              Сегодня он особенно торопится увезти короля ночи в Царство дня. У царей — свои драмы, свои обещания, своё прошлое и настоящее.              Мотыльки не пожирают коконы друг друга. Мотыльки не ломают крылья тем, кто им дорог. Мотыльки сгорают добровольно — не в огне ненависти.              — Минутку, — Лион внимательно всматривается в разноцветные радужки. — Выдохни. И оттай. Я никуда не улечу. Ты выспишься. Обещаю.              Кажется, это слишком личный разговор. Кажется, мне пора оставить государей наедине и встать на стражу города. Лион в эту ночь полностью принадлежит чужому царю, а не своим подданных. Принимаю как данность. Ради мира в изувеченном мире.              — До встречи, Лион.              — До встречи, Кристина.              К следующей ночи он обязательно вернётся с коробкой горького шоколада, который я обожаю. Лион действительно не нарушает обещаний. Горькая сладость скрасит мою тошноту после того, что я увижу в его сне. Такова цена моего черного мира.              У входа поджидает Руфь. За дверью дожидается праздник ее величества Ночи.              Иногда мне кажется, что на самом деле я всё ещё сплю. Может быть, никто из нас не проснулся и все давно умерли, но…              За спиной мотыльки отчаянно бьются о фонарь. Хруст тонких крыльев слышен очень отчётливо.