Вчерашний Цензор сегодня снова не в духе

В ту ночь вожак Мо пять раз будил Чу Ваньнина, вжимал в звериные шкуры, раскиданные по ложу, и сношал, как животное: резко, грубо, всухую. Для высокородного Чу земля и небо тогда поменялись местами. Ночь стала подобна приступу безжалостной лихорадки. Он трясся, стенал, и пока тело его изнемогало от боли, глаза видели не иначе, как черную кару Диюя. Только перед рассветом вожак Мо наконец отстранился и захрапел, растянувшись на шкурах и шерсти во весь свой немалый рост. Чу Ваньнин покорно лежал рядом с ним, не имея сил отползти в сторону. Вязкое семя безжалостного бандита подсыхало на его теле и бедрах. Чу Ваньнину казалось, что его грызли, как кость. По крайней мере, шея, плечи и грудь болели царапинами и укусами. Он не хотел смотреть на себя, и тем не менее, помнил мельком увиденное: на бедрах остались синевой наливающиеся следы от грубых и жадных пальцев. Чу Ваньнин лежал, весь трясясь, и не мог ничего видеть. Сон не шел, но и разум будто бы заволокло пеленою. Уголки глаз покраснели, губы потрескались и опухли, на щеках было влажно и горячо. Чу Ваньнин не хотел думать об этом. Ещё более унизительными, чем воспоминания о пережитом позоре, казались ему теперь эти слезы. Недопустимо и возмутительно было плакать по давно отнятой чистоте, будто пережившая насилие госпожа. И Чу Ваньнин, сжимая губы в тонкую полосу, из раза в раз делал вид, что от перенапряжения и усталости у него болят и слезятся глаза. Время шло, но утробно храпящий под ухом разбойник настроения не улучшал. Чу Ваньнина тошнило от раздражения и досады. Более всего бесился он, понимая, что черта осталась далеко позади, и назад дороги не будет. Он лежал, кое-как прикрытый вонючими шкурами, грязный и жалкий, заклейменный позором и принадлежащий главарю банды Юань точно рабыня-наложница. Чу Ваньнин не питал иллюзий. Вожак Мо сделал его своим, пометил и утвердился над ним, показал силу и власть. Выбора не было. Этот разбойник никогда более не отпустит высокородного Чу от себя и не позволит тому вернуться в столицу. Он взял его себе, подарив жизнь. В мире подобных вожаку Мо и его банде господствовало право сильнейшего. Все они подчинялись неписаному своду законов. Все они жили и умирали подобно зверям: от первой крови до последней. Ею дарили их матери, исторгая из себя в беспамятстве родовых мук. Ее же они теряли в час неминуемой гибели, когда становились слишком слабы, чтобы продолжать служение ей своими руками. Чу Ваньнин знал о разбойничьих бандах в Янчжоу достаточно, чтобы почитать их за великое зло, и ничтожно мало, чтобы понять, что будет с ним дальше. В конце концов, о, милосердное Небо! Когда Его Величество, император Великой Мин, посылал высокородного Чу с миссией, того предупредили только, что местность кишит бандитами. Ну, что же. Неудивительно. К тому времени разве что детям и слабоумным было неведомо, что земли Янчжоу оказались захвачены многочисленными бандами разбойников, не ставящими ни в цянь императорских чиновников и законы Великой Мин. Чу Ваньнина неоднократно предупреждали, что ехать по дорогам в Янчжоу опасно. Минцев, особенно, прибывших из столицы, бандиты не выносили. Даже Великий и Милостивый император счел за свой долг указать Чу Ваньнину, что в последние полтора года Янчжоу похоронила больше чиновников, чем вся прочая Поднебесная за прошедшие десять лет. Однако Чу Ваньнин готов был к опасностям, он не страшился смерти и лжи, а потому, принял свое назначение. Нет, это просто смешно! Кто же знал, что опасность крылась не в засадах, разбойничьих стрелах и мучительной смерти в плену. Чу Ваньнин даже представить не мог, что вожак Мо сохранит ему жизнь, чтобы после раз за разом приходовать, будто украденную девицу. В конце-то концов, против кого снарядил император Великой Мин своих преданных слуг? В Янчжоу засели враги государевой власти или банда отъявленных извращенцев?! Чу Ваньнин скосил взгляд и теперь глубокомысленно рассматривал лицо спящего подле себя. Рот у того был приоткрыт, полные, красиво очерченные губы блестели слюной. Высокородный Чу хмыкнул и порешил для себя, что явно — второе. Сон все не шел. Чу Ваньнин раздраженно скривился. Судя по бледному свету, бьющему в щели между ставнями и кусками плотной бумаги, за окнами брезжил рассвет. Никогда прежде высокородному Чу не случалось переживать столь скверную ночь. И будто бы дело было не столько в причиненном ему бесчестии, а в усталости и истощении. Теперь он с каждым часом все более испытывал телесное неудобство, и от того раздражался сильнее. Для него, пленника, оказавшегося в самом сердце захваченных территорий не было ситуации хуже. Чу Ваньнин и до того не имел особенных сил к сопротивлению. Теперь же и говорить было не о чем. Хорошо, если днем он сможет встать на ноги и пройтись своим ходом. Просто отлично, если при этом не придется опираться на руку обидчика. О том, что бесстыжий вожак посмеет таскать его, будто куль риса, Чу Ваньнин предпочел не думать. Ему хватило, что подобным образом с ним обошлись в самую первую встречу. Так или иначе, а у Чу Ваньнина наконец выдалось время как следует все обдумать. Он поерзал, устраиваясь удобнее, и тут же в этом раскаялся. Тело пронзило ноющей болью, засаднило в пяти местах разом, а между ног жарко и унизительно потекло. В довершение всех бед, вожак Мо заворчал, заворочался, и привалившись к Чу Ваньнину с левого бока, сграбастал его и притиснул к своей широкой груди. Чу Ваньнин побагровел от гнева и задушено скрипнул. Теперь деваться ему было некуда. Оставалось покорно лежать, вдыхая тяжелую вонь сыровыделанных шкур, и ожидать, пока этот корень зла и причина всех его злоключений соизволит проснуться. И не будь Чу Ваньнин столь неискушенным и простодушным в щекотливом вопросе близких сношений между людьми, он бы поостерегся применять к вожаку Мо слова наподобие “корень”. Мои дорогие читатели, подозреваю, вам интересно узнать, что тут вообще происходит. Что же, пока вожак Мо спит, завалившись на бурлящего бешенством Чу Ваньнина, у нас есть время, чтобы кратко обсудить ситуацию. Устраивайтесь поудобнее. Стоит отметить. Когда-то высокородный Чу являлся императорским чиновником третьего ранга. Будучи сиротой, с раннего возраста воспитывался он при даосском монастыре, постигая философию невмешательства и совершенствуя тело и дух. В то время по землям укрепившейся Мин скиталось множество беженцев. Все это были юаньцы, не признавшие новую власть и императора-голодранца Чжу Юаньчжана. Эти люди гордились тем, что в их жилах течет кровь мэнггу, некогда присягнувших на верность династии Борджигин. Теперь, лишившиеся всего, они подвергались унижениям и гонениям. Многие люди из Мин в ту пору совершали подобное. Наставник Чу Ваньнина не был исключением. Он полагал, что проклятые мэнггу заслужили все то, что теперь пожинали они, погибая от голода и задыхаясь от нищеты. Его ученик, однако же, был непреклонен. Отчаянно жалея женщин, стариков и детей из Юань, Чу Ваньнин тем самым все более и более увеличивал пропасть между собой и учителем. В конце концов, продолжать это более оказалось невозможным. Чу Ваньнин покинул наставника, и добравшись до первого попавшегося городка, сперва работал при буддийском монастыре. Там его, незрелого юношу без опыта и семьи, заприметил один из представителей знати. В его доме Чу Ваньнин прожил ещё три года, занимаясь обучением его дочерей. Потом он подал прошение и с отличием сдал сельский экзамен. Через год о Чу Ваньнине заговорила столица. Шутка ли! Этот молодой господин, явившийся из какой-то отдаленной провинции, сдал императорский экзамен с первой попытки. Сперва его не воспринимали всерьез. И ребенку понятно: в таком деле, как власть и карьера, будь ты даже разумом равен Кун-цзы, а без высокого покровителя не видать тебе места и ранга. Однако и здесь Чу Ваньнин неожиданно явился всем, как человек, отмеченный высокой удачей. Не иначе, как старец Лун-син, покровитель чиновничьей звезды и ученых, особо благоволил этому одаренному юноше. Сперва сошелся он с главой дома Сюэ, имевшим комендантскую должность и пятый ранг при дворе императора Мин. Невесть какое знакомство, однако, другому хватило бы за глаза. Для небогатого и одинокого, пусть, по всему, и имеющему отношение к ныне угасшему роду князей, этого было достаточно. Но судьба повела Чу Ваньнина в обход. Бывает так в жизни. Говоря без лишних условностей, с давних времен оказался знаком Сюэ Чжэнъюн с удельным князем Юньмэна — Цзян Фэнмянем. А князь, в свою очередь, имел при дворе обширные связи. Тем более, что строгий и возвышенный юноша пришелся и ему по душе. Таким образом, со временем дошел Чу Ваньнин до служителя третьего ранга. Был присвоен ему титул Великого Цензора и дано полномочие контролировать деятельность высших чиновников, расследовать случаи злоупотребления и прямо докладывать императору о результатах. За годы нахождения в должности Чу Ваньнин нажил немало врагов. Не зря ведь говорится, что боятся чиновники Цензора, как мышь опасается кошки. Чу Ваньнина же ненавидели и боялись, как разорения, смерти и кары Великих Небес. Говоря начистоту, он с лёгкостью раздавал и то, и другое, и третье. Каждый получал по заслугам и наказывался по вине. Чу Ваньнина можно было уличить в бессердечности, но не в злоупотреблении властью. Напротив, он был непоколебим, справедлив и суров, как истинный небожитель. Однако кому в несовершенном мире людей может понравиться подобная беспристрастность? На Великого Цензора Чу невозможно было найти управы. Он никого и ничего не боялся, напротив, один его взгляд мог заставить властных мужей дрожать всем телом от страха. Дурных знакомств не имел, в порочных связях не состоял. Близко ни с кем не сходился. Весомых слабостей не имел. Ничего компрометирующего узнать о нем было попросту невозможно. А помимо всего этого, ему благоволил император. Однако симпатии государя изменчивы и мимолетны. А потому, куда как важнее был другой покровитель, не позволявший никому трогать Великого Цензора Чу. На его стороне был ни кто иной, как Глава Верховного цензороского суда. А об этом человеке и вовсе было принято говорить, что отец заделал его не иначе, как с демоницей. Прошло семь или восемь лет, прежде чем удача отвернулась от Чу Ваньнина. Против него самого и его покровителя плелось множество множеств интриг. Это продолжалось долгое время, и хотя успеха не возымело, но терпение Главы однажды всё-таки лопнуло. Обличив своих обидчиков перед лицом государя, защитник и покровитель Великого Цензора Чу подал прошение об отставке. Покаявшись перед троном, он тем не менее настоял на своем и в скором времени покинул столицу. Злые языки болтали, что низложенный Глава отбыл в направлении Цзянду и там принял бесславную смерть. Нашлись те, кто якобы даже видел, как в одном из трактиров бывшего главу зарезал разбойник юаньского племени. Нашлись и другие, кто знал: этот разбойник был колдуном и побратимом лидера из мэнггу. Помимо того, он люто презирал минцев, поскольку в детстве какой-то вояка шутя ему изрезал лицо. В тот момент, когда положение Чу Ваньнина несколько пошатнулось, столичная знать взялась за него всерьез. Это была не охота даже, а травля, как если бы множеству воинов с собаками и клинками вздумалось гонять по лесам и горам дикую кошку. А Чу Ваньнин никогда не был хорош в человеческих отношениях и интригах. Он сам не понял, что произошло позднее. Однако наговоры, жалобы и ловушки сработали разом. Чу Ваньнин был понижен до четвертого ранга и отправлен в сторону Янчжоуской управы. Ему присвоили должность окружного инспектора и наделили соответствующими статусу полномочиями. Это было похоже и на унижение, и на милость. Хотя иные из столичных вельмож поговаривали, что разжалованного придворного Чу неспроста послали в Янчжоу. Разбойники волновали ум императора не первый десяток лет. Однако теперь это не было больше беспорядочными бандитскими налетами и грабежами. Железная рука собрала юаньских головорезов в единый отряд и повела за собой. Три лидера-побратима подчиняли себе провинцию за провинцией, области и уезды переходили в их личную собственность. Никто не мог более пройти по Шелковому пути, не заплатив прежде лидеру Мо щедрую дань. Юаньцы не терпели на своих землях присутствия чиновников Мин, потому как держали их за поработителей и тиранов. Официальное прибытие Чу Ваньнина сродни было самоубийству. И он, и двое его помощников, и прибывшая с ними охрана, и все прочие до последней девчонки-прислужницы были обречены. Так оно, в целом, и вышло. Не успев достигнуть Управы, они попали в засаду и подверглись безжалостному истреблению. Чу Ваньнин смутно помнил тот день. Все смешалось для него воедино. Смутно помнил он, как засевшие в расщелинах и между скалистых отрогов головорезы выпускали в них с двух сторон целые тучи стрел. Чу Ваньнин и двое его помощников вынуждены были сражаться спина к спине. И хотя оба они имели надзорные должности и являлись “императорскими мухами” — то есть, инспекторами-докладчиками пятого ранга, однако, мечами управлялись отнюдь не хуже военных. В каждом из них говорило образование, даваемое детям из благородных семей. Быть может только, что в первом из них — младшем сыне древнего дома Лань, эти достоинства были абсолютными и литыми, будто врожденными. Замкнутый, язвительный и злой на язык Шэнь Цинцю был хорош в высоких науках ровно на одну половину. Чу Ваньнин же, в чем-то его порицая, временами однако же понимал. А так как оба его помощника были молчаливы, сдержанны и холодны, то окружной инспектор ничуть не тяготился их обществом. Однако им вчетвером не под силу было сладить с несколькими десятками хорошо вооруженных разбойников. Инспектор Чу не заметил, как и куда девался Лань Чжань. Только однажды, подняв напряженно подрагивающими руками обагренный кровью клинок, он вдруг с удивлением осознал, что их теперь только двое. В тот миг боль и страх за жизнь и судьбу другого охватили его. Чу Ваньнин мысленно обратился к великим богам, призывая их не отнимать жизнь у Лань Чжаня. Именно в этот момент Шэнь Цинцю подле него бессильно склонился и сплюнул себе на грудь комок вязкой, дурно пахнущей крови. Вся земля вокруг них была сплошь усеяна трупами: и своими, и чужаками. Остальное инспектор Чу помнил урывками. Вот некто в темном платье кочевника на вороном скакуне ворвался в гущу сражения. Черные глаза всадника пыли яростью, пурпуром и огнем, губы безжалостно улыбались, будто то скалился дикий зверь, жаждущий крови. На светлом лице играли глубокие, упоительно-нежные ямочки. Инспектор Чу принудил себя сохранять пульс и дыхание, чтобы ничто не могло отвлечь его от хода сражения. Быть может, именно потому не сразу он понял намерения всадника. В себя Чу Ваньнин пришел только лишь когда железная рука ухватила его за шиворот, и рывком сдернув с земли, бросила поперек седла, будто вещь. Чу Ваньнин захлебнулся кровью от возмущения. Всадник же вдруг оглушительно рассмеялся, и вцепившись рукой в его волосы, задрал лицо кверху, принуждая смотреть на себя. Все это время конь его скакал на пределе возможного. Чу Ваньнин трижды проклял своего пленителя за вопиющую неосторожность. А если бы в тот момент коню перебили ногу, и оба они кубарем полетели на землю?! Чу Ваньнин опасался, что богатырская туша бандита, упав с высоты, переломала бы в нем все кости. …Что случилось позднее припомнить Чу Ваньнин не успел. Разбойник заворочался и совсем уж бесцеремонно завалился на его несчастное тело. Инспектор Чу ощутил, как на его лице раздраженно дернулась бровь. Он изловчился и коварно лягнул вожака Мо согнутым коленом в живот. Тот во сне крякнул, всхрапнул, и матерно забранившись, откатился на другую часть ложа. Чу Ваньнин опрометью поднялся, и подтянув ноги к груди, укрылся куском тяжеленной шкуры. У него на душе было тревожно и горько. В доме лидера Мо провел он чуть менее двух лунных циклов. За это время никто не удосужился ему рассказать о судьбах Лань Чжаня и Шэнь Цинцю, никто не смел приближаться к нему и даже взгляд лишний раз старался не поднимать. Чу Ваньнин украдкой поерзал, дрожа и морщась от боли. После он упер взгляд в затянутое бумагой окно, налитое сияющим с другой стороны светом восходящего дня, и устало понурился. Лицо его приобрело насупленное выражение. Уголки губ заломило нелепой обидой. Чу Ваньнин хмурился, думая, что сбежать от лидера Мо у него вряд ли получится. Земли его были слишком обширны и хорошо охранялись. Да и кому он был нужен в Мин, разжалованный в областные инспекторы враг многих людей? По всему выходило, что Чу Ваньнину грозило покорно сидеть возле лидера Мо и терпеть его зверские выходки. И так должны были пройти многие годы, однообразно и тяжело. Конечно же, если вожаку не наскучит, и он не прирежет инспектора Чу в приступе гнева. Но с осмыслением собственных похорон Чу Ваньнин решил малость повременить. От нечего делать он вновь перевел взгляд на лидера Мо. Тот был молод и дивно красив, какими редко бывают обычные люди. Его волосы и брови были черны, как уголь и небо в ночи. Черты лица — неожиданно тонки и полны врожденного благородства. Кожа имела приятно смуглый оттенок, а некая животная, выразительная повадка, взятая из крови кочевого народа, делала его похожим на веселого, шумного пса. Однако же кровожадностью и остротой массивных клыков этот пёс смахивал на презренного волчьего выродка. По-волчьи холодными часто бывали у него и глаза. Однако временами он был активен и шумен, будто нуждался во внимании и ласке, как будто с неуемной и неумелой жадностью стремился влезть Чу Ваньнину под руку. Имя ему было Мо Жань. Чу Ваньнин, наблюдая его денно и нощно, все чаще размышлял о грязе и пепле, и все реже — о солнце. Казалось, ещё немного, и во снах ему тоже будут мерещиться полыхающие чернила, а просыпаясь, он будет погружаться в порок и жечь его раз за разом, рассекая то ли тоской, то ли терновой плетью. Будто почуяв, что на него глядят, вожак Мо перевернулся на бок, и сладко всхрапнув, уставился на Чу Ваньнина в упор. Глаза у него были мутными, сонными и бессмысленными. — Ваньнин, — хрипло пробормотал он. Инспектор Чу вздрогнул и поспешно скривился. Уши у него горели огнем. — Ваньнин, — продолжал стоять на своем Мо Жань. — Ваньнин, гляди на меня. Будь послушен. Иначе я отдам тебя на растерзание моим ребятам. Они страсть как не любят минских чиновников. Чу Ваньнину захотелось найти что есть только потяжелее и огреть лидера Мо по макушке. Он на минуту представил, как с треском и искрами вышибет из этой чугунной башки все ее порочное содержимое, и про себя улыбнулся. Однако в следующую минуту стало не до того. Мо Жань потянулся до хруста в костях, и протянув загребущие лапы, стиснул ими с обеих сторон многострадальные бедра Чу Ваньнина. Пальцы его ласкали, царапали и щипали нежную кожу, ничего не требуя, а просто наслаждаясь процессом. Глаза лидера Мо опять закатились. Дрема сковала его. — Ваньнин, — пробормотал он тем странным голосом, каким говорят люди, утрачивающие связь с реальностью. — Знаешь… Я ведь хотел убить тебя своими руками… Не стал… Твое лицо… Оно… Глаза эти… Ты так красив… В белом… в белом ты похож на монаха… Я пощадил тебя. Теперь ты мой. Только мой. Убью… Я убью любого… кто прикоснется к тебе… И он опять захрапел, бессильно завалившись на бок. Чу Ваньнин проглотил стон, полный бессильного гнева, и сокрушенно покачал головой. Некое время он принужден был сидеть в тишине. Потом Мо Жань заворчал, завозился, повел себя точно невоспитанный пес, и в конце концов, голова его оказалась на коленях у Чу Ваньнина. Провозившись некоторое время, лидер Мо блаженно откинулся и оглушительно захрапел. Ждать его пробуждения пришлось до шестой стражи. В первом ее часу лидер Мо тяжело поднялся с постели и тут же отправился прочь. Ноги его тяжело ступали по полу. Лицо было раздраженным и хмурым. На Чу Ваньнина он по-обыкновению своему не глядел. Подобное происходило всякий раз поутру, а потому, ничего необычного в этом не наблюдалось. Мо Жань уходил из дома тут же, успев только обмыться и прожевав наскоро то, что подносил ему в глиняных мисках и плошках старый слуга. Последний же, проводив до двери хозяина, брался за Чу Ваньнина. Старик был юаньцем, терпеть не мог поработителей Мин, и в этом не было странности. Однако вожак Мо велел ему оберегать Чу Ваньнина и заботиться о нем с абсолютным почтением. Потому ничем в себе старый слуга не выдавал горестных чувств. Он готовил для инспектора Чу еду и одежду, грел воду для умывания и омовения рук, подносил полотенца, подавал полоскательницу и заваривал чай. А так как минский чиновник не говорил и не делал дурного, то этот старик был к нему сдержанно добр. Звали слугу Лю Гуном. Мо Жань был для своих вожаком, однако, владел он столь многим, что пришлые почитали его разбойничьим князем. В доме его все было устроено, как в господском поместье. Проходя днем по добротно обставленным комнатам, где-то можно было углядеть строгий аскетизм, граничащий с бедностью, а где-то — напротив, безвкусную роскошь. Тут и там легко было встретить прислугу. В доме лидера Мо работали люди разных возрастов. По всему видать, что набирались они из тех, кто не мог сойти для военного дела. Слуги глядели на прекрасного минца косо, девицы посмеивались промеж себя, дети робели и разбегались. Однако же все они не смели заговаривать с Чу Ваньнином. Мо Жань впадал в дикую ярость всякий раз, когда ему чудился в чьих-то глазах интерес по отношению к его человеку. Особенно выдающееся событие произошло лишь однажды. В тот день Мо Жань был благодушен и не стал разыгрывать из себя безжалостного тюремщика. Чу Ваньнин впервые за долгое время переступил порог его дома, прошелся по одной из улиц Янчжоу и последовал за Мо Жанем в трактир, бывший одновременно чем-то вроде игорного дома. Там ему подали миску лапши, пересоленной, сдобренной специями и приправами, однако, этот бульон ощущался, как первый глоток свободы. Пускай, и мнимой. Мо Жань все время был рядом, сидел, поглядывая исподлобья на набившихся по лавкам собратьев. Он был близко, не то, как сторожевой пес, не то, как ревнивый супруг. Пока Чу Ваньнин ел, пальцы Мо Жань щипали его за предплечье и дергали за верхние рукава белоснежных одежд. Есть было и без того неудобно. Отрез шелка, обмотанный трижды вокруг лица, шеи и плеч, намок в духоте. Однако Чу Ваньнин давно уяснил, что теперь он должен закрывать лицо на людях или же не переступать порог дома вовсе. Поступить по-своему Мо Жань ему бы не дал. Чу Ваньнин мог искусать руки в припадке бессильного гнева, однако, выбора у него не было. Пришлось подчиниться. Так вот, в тот день, сидя в трактире, Чу Ваньнин с ужасом осознал, что фантазия лидера Мо воистину больна и безумна. Выпив то с одним, то с другим, пришедшими к нему с выражением искреннего почтения, вожак Мо принялся болтать языком. Собравшиеся вторили ему, одобрительно хохотали и отмечали, что, дескать, их лидер отвесил пощечину всем вельможам-захватчикам, когда насильно заставил служить себе в ложе высокородную девку из Мин. Вожак Мо на это отвечал новым приступом хохота. — Наложница Чу теперь женщина юаньского государя! — громогласно возвестил он. — Я вытрахаю из нее память о прочих мужчинах. Она и думать забудет о делах империи Мин, поскольку теперь ее долг — молиться о благе Юань! Ее дети будут юаньцами. Я наполню ее своим семенем, а она родит нашему народу не знающих пощады воинов. Так! Чу Ваньнин подавился лапшой. От возмущения у него опять пошла горлом кровь. Некоторое время он молчал, сжимая палочки что есть сил непослушными пальцами и скрежеща зубами от ярости. «Мо Жань, бесстыдное ты животное, побойся Небес! — мысленно прорычал Чу Ваньнин. — Что опять удумала твоя пустая башка?! Столько раз назвал меня женщиной, что сам же уверился?! Убить тебя мало, паскудника! Да где это видано, чтобы липа давала сливы, чтобы мужчина мог понести в утробе?!» Несчастный инспектор Чу настолько увлекся своей внутренней тирадой, что не сразу заметил, как некто из крайне пьяных юаньцев перегнулся через стол и протянул к нему увесистые лапищи. — Эй, девка, открой свое личико! — прохрипел он, икая и гогоча. — Должно быть, ты красотка, раз вожак Мо позволил тебе жить в своем доме. Иначе стал бы он держать рядом с собой минскую шлюху?! А после Мо Жань неожиданно зарычал, скалясь, как волк. Он с размаху швырнул потерявшего совесть гуляку об пол и принялся бить что было силы и мочи. Все смешалось вокруг, наполнилось воплями, ропотом и метаниями. Лидера Мо пытались остановить, однако, он никого не слышал. Некоторые из собравшихся поспешили направить свой гнев на продажную ведьму из Мин, отравившую разум юаньского вожака. Чу Ваньнин поневоле напрягся. Оружия он при себе не имел, а люди вокруг глядели на него на редкость недобро. Мо Жань же избивал земляка со страшным остервенением. Чу Ваньнин слышал, как хлюпает кровь и плоть, и сердце его сжималось от ужаса. Он понимал: если лидер Мо убьет того человека, прочие юаньцы разорвут в клочья его самого. Однако страшного не произошло, и бывший инспектор Чу так и не понял, как это случилось. В единым миг сквозь толпу протиснулся некто гибкий и ловкий, облаченный в красный юаньский халат и покрытый сверху подобием кожаного нагрудника и долгополым плащом черного цвета. Волосы незнакомца были перевязаны лентой и заплетены в множество множеств кос, перевитых с шелком, бусинами, украшениями из звериных зубов и когтей, а также, россыпью жестяных колечек, инкрустированных лунным камнем и черной яшмой. Лица было не разглядеть, потому как на две трети оно было закрыто куском плотной материи. Чу Ваньнин поглядел на этого человека и против воли поежился. Он уже имел счастье слышать, что у лидера Мо есть побратим, коварный и хитрый, как три сотни лисиц. Лицо его было изуродовано в раннем детстве, а душу питала лютая ненависть по отношению к людям из Мин. Именно этот юанец — со смесью ужаса и омерзения понял вдруг Чу Ваньнин — однажды зарезал его покровителя, низложенного Главу великого цензороского суда. От этой мысли к горлу бывшего инспектора Чу подступил желчный комок. Однако же присутствие этого человека оказало на толпу неожиданно смягчающее воздействие. В суеверном страхе люди подались кто куда. — Старейшина Илин! — испуганно и возбужденно лепетали они. — Старейшина Илин здесь! Старейшина, Старейшина Илин пришел! Одно только имя этого человека могло обратить в трепет самого могучего воина. Старейшина Илин был просветленным, целителем и колдуном. О нем говорили, что умеет он видеть души вещей и слышать шепот великих предков. Он поднимал из земли мертвецов, исцелял хвори и вынимал из сердца тоску. Кто-то клялся даже, что умеет старейшина Илин оборачиваться зверем и птицей, что в любой час дня или ночи носится он по полям лукавой лисицей или парит зоркоглазым ястребом в вышине. Одно слово: к подобному человеку нельзя было обращаться без уважения. Между тем, Старейшина Илин склонился к Мо Жаню, и ударив с размаху того по плечу, быстро сказал что-то в самое ухо. Лицо лидера Мо пошло гневными пятнами, и он сурово нахмурился. Старейшина Илин воззвал к нему снова. И опять они мрачно глядели друг на друга перед тем, как устало отворотиться. Только на третий раз Мо Жань оставил порядком избитую пьянь и вытянулся во весь свой немалый рост. Старейшина Илин одобрительно кивнул головой и вдруг стянул с лидера Мо его тяжелый, подбитый мехами плащ. За долю мгновения он обогнул стол и тщательно укутал в плащ оторопевшего Чу Ваньнина. Свет в трактире был тусклым и слабым, вуаль надежно скрывала лицо бывшего инспектора Чу, а плащ тяжело укутал фигуру, лишив выразительности. Чу Ваньнин дернулся, намереваясь скинуть с себя это остро и странно пахнущее одеяние, однако, Старейшина Илин удержал его, не позволив. — Не дело вести себя подобно мальчишке, — укорил лидера Мо последний. — Что люди скажут? Пойдет слух, что вожак Мо из-за минской женщины едва не убил юаньца. Хорошенькое дело! В уме ли ты, братец? И себя, и сестрицу погубишь. А мне что делать прикажешь, если пойдет слух, что великий вожак обзавелся женой и во всем ее слушается? Не понимаешь, в самом деле, о чем тут же подумают? Чу Ваньнин, сам не свой от невыносимого гнева и унижения, попытался с размаху пнуть Старейшину Илин под колено. Однако тот невесомо усмехнулся под своей гутрой и как бы невзначай склонился над сидящим инспектором. — Господин Чу, — произнес он шепотом, едва размыкая губы, так, чтобы голос его слышал только один человек. — Сделайте милость, проглотите достоинство. Вы сидите в трактире, который набит битком вооруженными до зубов вояками. Только что ваш, с позволения сказать, супруг едва не убил человека юаньского племени. Ситуацию надо решать, а сражаться внутри себя я детям Юань не позволю. Однако разорвать вас в клочья тоже не дам. Проявите благоразумие! Вывести отсюда женщину будет возможно, а вот мужчину, да ещё и чиновника императорской Мин… Не закончив фразу, Старейшина Илин выразительно поцокал языком, указав на сложность произошедшего. У Чу Ваньнина на виске задергалась жилка. В тот момент он мысленно решил, что побратимы стоят друг друга. Это во-первых. А имя Старейшины Илин лично он был готов внести в список самых невыносимых людей поколения. Это во-вторых. Тем более, что и от него, и от лидера Мо начинало тошнить кровью и неметь в районе затылка. — Бери наложницу Чу и идите оба отсюда, — распорядился тут же Старейшина Илин. — Место жены подле мужа, но это вовсе не значит, что старший брат Мо должен таскать ее за собой по кабакам и трактирам. Не провоцируй людей. Раз скрываешь лицо красавицы, которой владеешь, наслаждайся ей дома. Отрадно, когда супруг не дает оскорблять свою женщину. Это я принимаю. Обида, нанесенная ей, есть все равно, что публичная пощечина по его собственному лицу. Детям Юань стоит помнить про то и поостеречься впредь задирать эту женщину. Однако и лидеру Мо стоит помнить, что в его руках благо всего народа. Вожак ты, хозяин ли, император — едино. Для присягнувших тебе девятикратным поклоном и кровавыми ритуалами ты, старший брат, что отец для детей. Не стоит наносить обиду тем, кто отдает жизнь за тебя. Женщина не стоит войска и доброго имени. Собравшиеся вокруг загалдели, запричитали, принялись кланяться и кивать. — Верно, верно говорит мудрый Старейшина! — раздавалось со всех сторон. — Колдунам и всем просветленным, конечно, виднее. Не дело это, потакать головной шпильке и шелковому платку! Милостивый Старейшина, покровитель наш, молим, вразуми вожака! Хоть ты ему скажи, что взял он на горе всем нам минскую шлюху. Кто знает, что у нее на уме? А если мы все поляжем из-за нее?! Убить! Убить ее надо! Если она уже отправила разум нашего вожака, то что будет потом?! Смерть поработителям! Смерть шлюхе из Мин! Смерть! Смерть шлюхе! Чу Ваньнин глядел на них из-под плаща в совершенном недоумении. В ушах у него шумело, боль в висках стала практически нестерпимой. Видя, как тупая, горячая ярость захватывает людей, поневоле не мог он не содрогнуться. Никогда прежде не осознавал он столь ясно, сколь кровожадна и неудержима природа людей. Истинно, ни стая волков, не сонмища крыс не могли быть ужаснее. Однако именно в этот момент Старейшина Илин повелительно вскинул руку. Недовольные разом умолкли. Воины и бандиты, ужасные на вид и в манере, опустили головы и смиренно потупились, будто дети перед Великим Наставником. — Тише, дети мои, — проговорил тот, улыбаясь под черной гутрой. — Выслушайте, что скажет вам этот прозревший. Не стоит сеять раздор. Не стоит подозревать и ненавидеть друг друга. Не женщины развязывают войны. Эта девица не призывала гнать и убивать племя Юань, не она захватывала дом и гарем Ухагату-хагана, не она приказывала преследовать и казнить наследников рода Борджигин. В чем ее вина перед нами? Она родом из Мин. Быть может, ее отец или братья убивали наших людей. Но нам этого не узнать. Однако я вижу многое, читаю прошлое и будущее по сердцам. И я говорю вам: наложница Чу — сирота, которую воспитывали в одном из даосских храмов. Она всегда была добра к нашим детям и старикам. Она покинула духовную обитель, поскольку настоятель узнал о ее доброте к нам, врагам минской династии. Эта женщина безвинна перед каждым из нас. Ее народ погубил многих наших детей, но столь ли разумно будет заставить ее заплатить кровью за кровь? Коль вам угодно спросить с нее цену, я предлагаю иное. Пусть наложница Чу подарит жизнь взамен отнятой. Грех ее предков будет искуплен, когда она родит сына Великой Юань. Дитя от семени последнего из Борджигин укрепит власть живых. Мертвецы же станут героями. И если вы не верите мне, что же. Того хотят боги. На то дали благословение предки. Я слышал их голоса. И да будет так. Юаньцы озадаченно умолкли, переваривая услышанное. По правде говоря, Чу Ваньнин тоже замер, поперхнувшись не то воздухом, не то собственным легким. Его разум отказывался понимать услышанное, а руки чесались от желания немедленно задушить Старейшину Илин. Нет, воистину, этот человек в бесстыдстве и наглости легко мог уделать Мо Жаня. Куда там! Лидер Мо на его фоне казался теперь Чу Ваньнину невинным мальчишкой. А имя Мо Жаня и слово «невинность» никогда не писались рядом. На том мир стоял, и персики зрели. — Не забывайся, шаман, — тяжело уронил лидер Мо, который, как видно, еще не успел обработать услышанное. — Не тебе учить меня хорошему тону. Ты мне брат, но не мать. Я не позволю тебе, тем более, ты младше. И убери наконец от моей женщины руку. Иначе я теб… Старейшина Илин издал скучающий звук и помахал открытой ладонью перед лицом у Мо Жаня. Жест больше всего похож был на ленивую попытку отогнать от надкушенной тангулу особо жирную муху. — Старший брат, ты прав бесспорно, — насмешливо произнес он. — Но все-таки отведи наложницу Чу домой и не прибей кого-нибудь ненароком. Наложница Чу, приласкала бы ты супруга, а то, вишь, как он бесится? С недотраху. Это я тебе гарантирую. Чу Ваньнин скрипнул зубами и тоже едва не полез в драку. Терпение у него лопнуло мгновением ранее, и по звуку было похоже на дребезжание падающего ножа. Однако Старейшина Илин как знал. Он ловко перехватил Чу Ваньнина за руки, сперва дернул его на себя, а после с размаху толкнул прямиком в лидера Мо. Чу Ваньнин влетел последнему в грудь и тут же оказался стиснут в крепких объятиях. От жара чужого тела ноги предательски подкосились, и Чу Ваньнину стало за то обидно до слез. Ярость бушевала, шумела и пенилась в нем все то время, пока они возвращались домой. Мо Жань шел рядом, гневно сопел, хмурился и кривился. Это по-дикарски красивое лицо было сумрачно и сурово. Его руки и края рукавов были в крови. Едва только двери внутренних комнат закрылись со стуком, как вожак Мо схватил невезучего инспектора Чу за плечи, рывком сдернул с него плащ, стянул на подбородок чадру. Пальцы его вцепились в волосы Чу Ваньнину, принялись мять, путать и дергать до боли. Горячие, влажные губы вжались в неловко протикрывшийся рот Чу Ваньнина, язык жадно и недвусмысленно ворвался во внутрь. Мо Жань целовал его грубо, несдержанно и почти что жестоко. Чу Ваньнин попробовал было сопротивляться, но Мо Жань тут же укусил его, а после припал к солоноватой ранке губами. Чу Ваньнин пошатнулся, и против воли, едва успевая дышать, сдался. Язык Мо Жаня жарко и широко лизал его губы, щеки и шею. В его отношении по-обыкновению было больше от животного, чем от людского. Чу Ваньнин неожиданно разозлился. Тут же припомнились насмешки бесстыжего Старейшины Илин, его пожелание напоследок, а главное, вздорная болтовня о жизненно необходимом наследнике. Это все довело несчастного инспектора Чу, которому некогда кланялись, как Великому Цензору династии Мин. И он не знал, что было больнее и унизительней: оказаться отданным на убой в радость столичной знати или позволять юаньскому головорезу сношать себя каждый день и не иметь шанса сохранить хоть каплю достоинства. Быть может, язвило его и не то, и не это. Чу Ваньнин был зол, потому что вдруг понял: он наслаждается этим. Через боль, гнев и стыд, однако, он все же тянулся к чему-то настолько безудержному и звериному, за гранью приличий, норм и неотступной морали. Чу Ваньнин наслаждался сильным, горячим и молодым телом Мо Жаня. Ему нравилось, как пользует тот его, обнажая и раскрывая, не давая передохнуть или прикрыться. Ему нравилось ощущение и горького, и постыдно сладкого унижения, когда Мо Жань называл его на людях наложницей Чу. И — но эта мысль была уже неспособна в полной мере подняться в нем — его возбуждало и будоражило все то, что вышло сегодня из уст заносчивого Старейшины Илин. Чу Ваньнин неожиданно влажно и чувственно вскрикнул, когда Мо Жань с рыком толкнул его к стене. Тот стиснул его сведенные над головой запястья и принялся бесцеремонно срывать с Чу Ваньнина одежду. Последний вдруг будто пришел в себя. Сперва побледнев, затем покраснев от гнева, Чу Ваньнин предпринял несколько попыток вырваться, однако руки Мо Жаня держали его слишком крепко. Чу Ваньнин про себя проклял тот день, когда согласился ехать в Янчжоу, и безжалостно лягнул вожака Мо коленом. Попал аккурат между ног. Мо Жань оскалился, забился и заревел, как будто был раненым зверем. Его глаза вспыхнули яростью и обидой, но руки на долю мгновения ослабили хватку. Чу Ваньнин отскочил в сторону, злой и встрепанный, будто дикая кошка. Он едва только лишь не шипел, глядя на вожака покрасневшими, расширенными глазами. — Вань-нин, — угрожающе прохрипел Мо Жань, приближаясь. — Ты вздумал сопротивляться? Смерти ищешь?! Думаешь, раз побратим наговорил про тебя всякого, ты можешь теперь творить все, что вздумается? Да я переломаю тебе все кости и заебу до смерти! Ты не сможешь дышать, не харкая кровью! Не сможешь шевельнуться, не издав при этом блядского стона! Я привяжу тебя к ложу и буду ебать, пока мое семя не полезет у тебя их прочих восьми отверстий! Ты слышишь?! Ты сможешь лишь принимать мой член, раз за разом, и ничего, ничего бо… Однако закончить тираду вожаку Мо было не суждено. Понемногу пришедший в себя Чу Ваньнин плюнул с досады и смачно зарядил ему по лицу.