Подсластитель

      Взять и успокоиться.       Всё в порядке, нужно просто попробовать ещё раз. В этот раз точно получится.       Сегодня на столе у Фаенона букет лилейников — увы, не от преданных поклонниц. Их разыскала Трибби специально по его просьбе. Приносить ему цветы из дальних уголков Амфореуса не так давно стало обыденностью. Ведь ей не сложно, а Фаенон всегда делится с ней сладостями после проведения своих кулинарных экспериментов.       Ему кажется, что разбираться в цветах он начал не хуже, чем учёные из Рощи, а кулинарию знает почти так же хорошо, как повара в дорогих ресторанах Охемы. По крайней мере, Фаенон точно умеет готовить то, что не умеют они — блюда Элизии Эйдес.       Мать была вечно занята в поле — Фаенон достаёт посуду и с грустью думает о том, что сейчас он почти что её не помнит. Эйдес — не Охема, чтобы на столе была еда, её приходилось выращивать самостоятельно. Его почти не заставляли работать, поэтому большую часть времени он был предоставлен сам себе. Камней связи тогда не было — кажется, в самом деле не было, он не помнит, чтобы хоть что-то похожее было даже у взрослых. Несомненный недостаток жизни в маленькой деревне на краю света, но разве для ребёнка это так уж важно?       Главное, что рядом была Кирена.       И вечная весна.       Фаенон ставит ингредиенты на стол. Нужно подготовить всё заранее.       Он знает, что это игра воображения и памяти — фантазия разума, всеми силами цепляющегося за едва уловимые воспоминания. За так трагично и неожиданно исчезнувшее детство. Но ему кажется, что других времён года в Элизии не существовало вовсе.       Фаенон помнит ранние подъёмы и белые простыни в своей кровати. Деревянный потолок, бумажных бабочек на стёклах, которых он вырезал и разукрасил сам, противный луч света, который красиво ложился на стену, а потом лез в глаза и мешал поваляться в кровати пять лишних минут. Мама всегда оставляла ему на столе яблоки, сладкие и ярко-красные, и крупный сочный виноград. Такого нет больше нигде на Амфореусе — наверное, если и был, то чёрное течение уже давно его уничтожило. Вино из него получалось едва ли не приторное — он помнит, как родители разбавляли его водой, а иногда, по праздникам, давали попробовать и ему.       Он до сих пор любит есть фрукты на завтрак, правда, сейчас они совсем не такие, как в детстве. Яблоками сегодня придётся пожертвовать — они отправятся в кастрюлю вслед за соком. Только нужно подождать, пока он загустеет.       Этот рецепт показала ему Кирена. Маме готовить что-то интереснее, чем лукумадес, было совсем некогда.       С Киреной некогда было скучать.       Она была старше всего на пару лет, а знала настолько больше, что Фаенону то и дело становилось неловко.       Её дом стоял на окраине, а рядом было цветочное поле. Фаенон заходил за ней по утрам, и они могли пропадать там до позднего вечера. Странно, в самом деле, неужели в Элизии никогда не было зимы и осени? В памяти нет ни одного воспоминания о дожде или снеге. Небо всегда было такое чистое и ясное, что на него было тяжело смотреть, не жмурясь. А Кирена всегда говорила, что у Фаенона в глазах цвет один в один такой же — ярко-синий с солнечными лучами и теплом.       В её глазах он видел то же самое.       — Тебе, может, клумбу здесь организовать?       Он оборачивается и встречается с другими глазами — желтыми, медовыми, цвета яблочного сока у него в кувшине. Мидей говорит это без укора, скорее с насмешкой, и Фаенону совсем не обидно — скорее просто неловко.       — Организуй, мне будет приятно.       — Я просто вежливо интересуюсь, — Мидей подходит к нему со спины и заглядывает через плечо. — Не надоело ещё?       — Нисколько! — Фаенон поворачивает к нему голову. — В этот раз должно получиться. Профессор Анакса сказал, что лилейник растёт при тех же условиях, и цветут они одновременно. Значит, и вкус должен быть похож.       — Дурак ты, Спаситель.       — Я-то? — он почти что возмущенно фыркает. — Помоги лучше!       В первый раз, вместе с Киреной, Фаенон резал яблоки на маленькие кубики. Из одной половины она выжимала сок, а вторую чистила и отдавала ему. В отличие от него, она работала быстро и аккуратно, а он, пока доставал из шкафчика крахмал, половину умудрился рассыпать. Да и резать яблоки у него получалось не слишком хорошо.       — У тебя получаются слишком крупные кусочки, — Кирена тогда взяла его за запястье и вытащила из рук нож. — Поставь лучше сок на огонь, а я…       —...а я нарежу всё сам.       — Эй, это мой рецепт, — Фаенон почти по-детски дуется, но послушно передаёт нож Мидею. — Ты ещё учить меня будешь?       — А не я виноват, что за тысячу попыток ты так и не научился пользоваться ножом. Сок, HKS, кому сказал!       Руки Мидея совсем не похожи на её — они шершавые и грубые, резкие, даже несмотря на то, как аккуратно он держит Фаенона за запястье, заставляя выпустить рукоять из пальцев. Прикосновения Кирены ощущались почти что невесомо. Она никогда не держала в руках оружия — кроме лука, из которого её учил стрелять Фаенон.       Он ставит сок на медленный огонь.       Он помнит пропорции, помнит, что за чем нужно добавлять — сахар, потом ваниль. Помнит, что сначала нужно дать соку немного нагреться, чтобы сахар растворился лучше. Помнит, как обнимал Кирену за талию и поднимал над землёй, чтобы она могла дотянуться до верхней полки и достать корицу. Этот был его любимый ингредиент.       Сейчас до верхней полки он достаёт сам — может, поэтому десерт раз за разом не удаётся?       Фруктов в Элизии Эйдес круглый год было столько, что можно было совсем не переживать — если не хватает целой плошки, можно просто выйти из дома и сорвать ещё. Яблони, кажется, даже и не цвели никогда, только плодоносили. Цвело всё остальное — до горизонта, куда ни глянь.       В лесу, возле их пруда, цвели круглые пионы. Это было его любимое место. Их секретное место.       Фаенон тогда ни черта не смыслил в цветах, все они перемешивались в одно однородное цветастое пятно перед глазами. Иногда он собирал то, что попадется под руку — в Элизии Эйдес это было легко, и всегда получалось что-то красочное и непохожее на предыдущее — и приносил домой, чтобы поднять маме настроение. Кирена научила его плести венки, но для этого тоже не нужно было искать что-то конкретное.       В тот день она сказала, что без круглых пионов десерт — не десерт. В руках она держала цветок — с нежно-розовыми лепестками и фиолетовыми пятнышками по краям. Наверное, она собрала их на прошлый день, когда они ходили к озеру. До тех пор Фаенон вообще не обращал на них внимание, а теперь ему показалось, что Кирена без этих цветов — тоже не Кирена, а пионы навсегда превратились в самые красивые цветы на Амфореусе.       Для приготовления десерта хватало всего пары бутонов, но он приносил их ей целыми охапками.       Фаенон размачивает желтовато-розовые лепестки лилейника в чашке с тёплой водой. Сначала нужно промыть их и дать размякнуть. В рецептах он прочитал, что плохо обработанный лилейник может горчить — это совсем не то, что ему нужно, но попробовать всё равно стоит, как стоило с десятками других цветов и фруктов.       — Что делать с яблоками?       — Отложи пока, — кивает Фаенон. — Они в конце.       — С цветами, надеюсь, справишься? — Мидей смотрит, как тонкие и мелко нарезанные персиковые квадратики отправляются из-под ножа в сок. Туда же летит крахмал, и Фаенон быстро перемешивает венчиком постепенно густеющую жидкость.       — Вечно ты сомневаешься в моих кулинарных способностях! В прошлый раз ты сказал, что получилось здорово.       — Я сказал “необычно”. Это другое.       — Ты ведь останешься?       — …       Фаенон кладёт пионы на землю и снимает сандалии, заходя в воду по щиколотку. Несколько секунд он стоит неподвижно и смотрит куда-то в одну точку, а потом слышит рядом с собой её голос:       — Ты собрал больше, чем нужно, — Кирена вылезает на берег из воды, проводит мокрыми руками по мокрому лицу, чтобы убрать липнущие к нему мокрые розовые пряди.       — Разве не здорово? — он стягивает рубашку и садится рядом с ней. — Поставишь в вазу. Будут стоять, красивые.       — Ещё прошлые не завяли, — Кирена переворачивается с живота на спину и подтягивает к себе ноги, принимая сидячее положение. — У меня столько ваз нету.       — Я тебе сделаю, — он смеётся. — Сейчас накопаю глины и сделаю тебе новую вазу.       — Дурак.       Она кладёт голову ему на плечо и прикрывает глаза, обнимая его за руку, а он поворачивается и смотрит. Волосы, до плавания аккуратно заплетенные в косу, сейчас расплелись и липнут к её лицу, а мокрое платье — к её фигуре и бледным ногам. По щекам, по лбу, открытой шее и плечам всё ещё стекают капли воды. Фаенон только спустя минуту понимает, что откровенно пялится — и что сейчас, в эту самую минуту, на целом Амфореусе не существует больше ничего, кроме её бело-розового тонкого платья, мокрых прядей волос и капель воды на её лице, шее и плечах, а ещё кроме навязчивого вопроса: интересно, её губы на вкус такие же сладкие, как десерт из круглых пионов, или ещё лучше?       С Мидеем всё было… иначе.       Он был полной её противоположностью. С ним Фаенон чувствовал себя… безопасно. Ведь что бы ни случилось, Мидей всегда был рядом. С правильными, хоть и грубоватыми, чертами лица, крепко сложенный, всегда готовый подставить плечо.       Бессмертный.       Просто идеальный.       А что ещё ему было нужно?       Его губы сухие и потрескавшиеся — и неизменно со вкусом гранатового сока и какого-то металла. Может, это его собственная кровь? Мидей, строго говоря, не слишком-то умеет целоваться. Он кусается, тянет, хватает Фаенона за воротник и держит за шею — словом, поцелуи почти всегда являются прямым и логичным продолжением спарринга.       Кирена всегда гладила его по щекам и шее — проходилась подушечками пальцев по татуировке — и клала руки ему на плечи, Мидей же просовывает пальцы под его чокер и тащит на себя, а перед тем, как снять с рук латы, успевает оставить на чужих запястьях несколько царапин.       У неё была светлая кожа, на которой отчётливо было видно все царапины и синяки — она то и дело ранилась, когда лазала по деревьям вместе с Фаеноном. Кирена была мягкая — вся, целиком — и ему казалось, что причинить ей боль почти так же легко, как повредить крылья бабочки, хватит и одного неосторожного касания. С Мидеем он о подобном даже не думает. Бессмертный — не значит неуязвимый. Шрамы и покрывают его кожу едва ли не вторым слоем, и Фаенону кажется, что после стольких смертельных для обычного человека ранений Мидей разучился чувствовать боль вовсе. Это развязывает руки — можно царапать, кусать и сжимать до синяков, даже не вспоминая о вопросах, которые раньше звучали слишком часто: мне остановиться? тебе больно?       Больно — конечно, больно, так и должно быть.       Фаенон думает, что больнее, чем в тот день, когда в Элизии Эйдес случилось солнечное затмение, быть уже не может.       А десерт без лепестков круглых пионов, которые после пожара в их лесу остались теперь только в его памяти — у неё в руках, в вазе на её кухне, в её волосах, возле неё, уснувшей посреди поля пшеницы в его объятиях — действительно никакой не десерт.       — Ну?       — Не то, — расстроенно мычит Фаенон, отодвигая от себя тарелку. — Хотя Трибби должно понравиться.       — Нужно было больше сахара?       — Не в сладости дело, просто…       Фаенон почти что растерянно поднимает глаза, чтобы рассмотреть Мидея. Тот вытирает лицо после душа — как он вообще умудряется каждый раз так рано вставать? Мидей поднимает на него янтарные глаза и смахивает со лба мокрые пряди волос, которые всё равно липнут к его лицу и шее. На кончике его носа забавно висит капля воды, которая от лёгкого движения головой скатывается ниже, к его губам, а потом по подбородку течёт ниже, к шее. Фаенону всегда казалось, что он даже в тысячный раз не устанет им любоваться — потому что Мидей красивый, ужасно красивый, особенно вот так, с утра, но…       Взгляд Фаенона цепляется за тарелку с дурацким не-десертом, как будто на целом Амфореусе не существует ничего, кроме неё.       Да и зачем это всё, если оно — яркое, насыщенное, вседозволенное — всё равно совсем не то?       Мидей всё равно не поймёт, почему пионы заменить нельзя.       —...просто это не тот ингредиент.