Цыганская кровь:Вуаль проклятия.

Глава 1. Нежеланные каникулы Вокзал гудел, как раздражённый улей. Люди спешили, чемоданы стучали по плитке, а громкоговоритель хрипло объявлял что-то неразборчивое. Максим стоял у вагона, засунув руки в карманы, и старался не смотреть на маму. — Ты только не забудь бабушке помогать, — она поправила ему сумку на плече, будто он всё ещё маленький. — Дрова колоть, воду носить… Она уже старенькая, сил совсем нет, на старость лет. Всяко лучше, чем по клубам шляться! — Знаю, знаю, — буркнул он, глядя куда-то поверх её головы, но это была ложью. Он не помнил бабушку. Только смутный образ старушки из раннего детства. А воспоминания о дедушке с бабушкой отдавались сильной головной болью, поэтому он и не думал о них. Да и зачем? У него много других дел и забот. Достали мамины нравоучения… Ему было восемнадцать, чёрт возьми, а не десять! Все планы порушены, столько идей, столько возможностей. Но нет: мама выиграла путёвку в Египет от завода (всю жизнь пахала бухгалтером, и вот — единственная награда), а его, как лишний багаж, отправляла в глухую деревню. — А деревня ли это вообще? Одни старики там остались, по любому человек пять от силы там живет… — зло подумал Макс, смотря на время. — Ты даже не спросила, хочу ли я, — сквозь зубы выдавил Максим. Мама на мгновение замерла, потом вздохнула и сунула ему в руку смятые купюры. — Это на карманные. Там у бабушки магазин раз в неделю приезжает, так что… не потрать всё сразу. Поезд дёрнулся, не давая закончить матери, давая последний сигнал. Мама вдруг резко обняла его, и он почувствовал, как дрожат её руки. — Макс… — она замялась. — Ты же понимаешь, я не просто так… Так будет лучше для всех… Но грохот колёс заглушил её слова. Он лишь увидел, как она кривит губы в странной улыбке — виноватой и какой-то… испуганной? Дверь вагона захлопнулась. И только когда поезд набрал скорость, до него дошло: мама что-то не договаривала. Зайдя в вагон, Макс раздражённо открыл дверь. В нос шибануло чем-то кислым и затхлым. Быстро осмотрев вагон, стало понятно — этот вагон не ремонтировали со времен СССР. Сев на своё место и кинув сумку на сиденье, он стал обдумывать поведение мамы. Может, она с любовником едет, поэтому его и не взяла? Или вообще не в Египет и просто его обманула? Парень не знал, но чувствовал: что-то не так. Его чутьё редко обманывало. Посидев ещё так немного, подумав, в купе зашёл мужчина лет семидесяти, сухопарый, в выцветшей кепке с потёртым козырьком и клетчатой рубахе, застёгнутой до самого горла, несмотря на летнюю жару. Лицо в глубоких морщинах, будто прочерченных карандашом, но глаза — живые, блестящие, слишком внимательные для случайного попутчика. — Вы, юноша, тоже в Глухово едете? Старик бегло осмотрел купе — взгляд скользнул по полкам, полу, даже под сиденье заглянул, будто искал что-то (или кого-то). Не найдя ожидаемого, разочарованно хмыкнул и плюхнулся напротив Макса. Тот кивнул, нахмурившись — чего это дед шныряет, как сыщик? — Я тоже туда еду, — будто прочитав его мысли, буркнул старик. — Обычно в такое время поезд пустой ходит… А сегодня — вот ты. — А что, люди в деревню теперь не ездят? Тот, закрутив самокрутку, закурил, кивнул. — Нынче не ездят. Им подавай большие города, да большие возможности, а в нашей Глухой ни возможностей, ни целей. Дым обволакивал лицо старика, скрывая грустную усмешку. Максиму не нашлось что сказать. Дед был прав: в деревне делать нечего, ни интернета, ни связи. Ему сложно было представить, как он три месяца будет без интернета. Умереть ведь можно… — А так, у нас хорошо. Воздух чистый, продукт свой, а не ваши магазинные, — тот презрительно скривился, затягиваясь и выпуская дым. У парня заслезились глаза, стало трудно дышать. Макс закашлялся, отворачиваясь от деда. — Что- что это?! Макс вытирал наступившие слезы, но глаза снова наполнялись влагой. Дед засмеялся, довольно затягиваясь. — Самокрутка, самодельного производства, с травами, чтобы нечесть всякая не приставала. Парень удивился словам деда — он что, больной что ли? Какая нечесть? Вот угораздило же меня… Подумал он, закрывая нос и рот воротом футболки. Макс быстро метнулся и открыл щёлочку в окне, чтобы скорее убрать этот чёртов запах с купе, но видимо, уже было поздно… Самокруточный дух быстро впитывался в стены и обивку сидений. Максим раздражённо выдохнул. — Ну теперь нечесть точно к нам не придёт. Если только сдохнет от этой отвратной самокрутки! Дед хрипло рассмеялся, потушив самокрутку. — Ничего, внучок, всяко лучше, чем с нечестью бороться. А тебе я скажу, сынок: хуже, чем этот запах… Парень разозлился — какая к чёрту нечесть? Что он несёт? — но дед дополнил, от чего парня просто вышибло: — Ночью никому не открывай дверь и не отвечай. — Ч-чего? — у Максима побежали мурашки по телу. — Если услышишь мой голос, не выходи и ни с кем не разговаривай. Иначе… Старик не успел договорить. Купе погрузилось в темноту, вагон покачнуло, и парень резко ударился головой в стену. Открыв глаза, Макс увидел пустое место. С глаз брызнули слезы, и в ушах зазвенело. Парень приложился не слабо. Открыв глаза, он понял, что вагон пуст. Ни вещей, ни старика, как будто никого и не было. Остался лишь запах проклятых самокруток. Посмотрев ещё раз на место, где сидел старик, Макс увидел смятый листок. Взяв в руки, прочёл: Услышишь голос — не отвечай ему. Никому не доверяй. Не успев прийти в себя, в дверь постучали. — Юноша, с вами всё хорошо? — послышался из-за двери голос женщины, видимо проводницы. Макс вскочил, не понимая, что происходит. Голова закружилась. — А, д-да, всё хорошо, — проговорил Макс, усаживаясь на место. Потрогав место ушиба, нащупал шишку. — Ну зашибись… — Юноша, вы точно в порядке? Откройте дверь, мне нужно удостовериться, что вы в порядке. Голос звучал ломано, механически, как будто постоянно менялся. В дверь стали стучать. Проводница продолжала: — Откройте дверь! Макс нехотя встал, подошёл к двери. Положил руку на замок, и в голове прозвучало: Не открывай дверь… Не открывай дверь… Голос стал всё громче и громче. Голова загудела, в висках отдавало тупой болью. Макс отпрянул от двери, но крики всё продолжались: НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ!!! В глазах помутнело. Парень свалился в обморок. В голове прозвучали слова деда: Ничего, внучок, всё пройдет. Парень отключился. Сознание приходило медленно. До ушей долетели крики и стук в дверь. — А-ай… — парень попытался открыть глаза, но они отозвались болью. В купе светило солнце, отчего в глазах появились звёздочки. В дверь забарабанили снова. — Молодой человек, скоро ваша остановка, вставайте! — раздался раздражённый голос проводницы, сопровождаемый новым потоком стуков. Он с трудом приподнялся на локте, ощущая, как голова раскалывается на части. — Да понял я, блять! — крикнул Макс, пожалев об этом. В виски снова ударило, парень завыл от боли, стараясь вставать. — Черт, голова так болит, словно я неделю бухал беспросветно… Полежав так ещё немного, парень, скрипя зубами, стал вставать на дрожащих руках, ругая на чём свет стоит. И вот, уже через пару минут, он стоял и осматривал купе. Боль потихоньку отступала, постепенно ему стало лучше. Вагон немного качнуло, он еле-еле удержался на ногах. Макс понял, что пора собираться. Ну наконец-то…— мелькнуло в голове, когда поезд окончательно остановился. Взяв свою сумку, он пошатываясь направился к выходу. В кармане зазвенел телефон, но он пока проигнорировал — сначала бы выбраться из этой железной коробки. Макс вылез из вагона на свежий воздух. Поезд на прощанье фыркнул и оставил его одного на покосившемся перроне. Парень неуверенно переступил с ноги на ногу, впервые замечая, как звеняще тихо бывает в мире. Даже гравий под ногами хрустел как-то нарочито громко. Перрон. Полдень. Солнце палило так, что асфальт под ногами плавился, отдавая в лицо густым маревым паром. Макс сидел на раскалённой скамейке, щурился от света и смахивал со лба капли пота. Вокзал вымер — ни души вокруг, только пустые бутылки из-под кваса, валяющиеся у рельсов, да ворона, лениво перепрыгивающая с тени на тень. — Если он не объявится, то я просто сварюсь тут. Какого чёрта так жарко? Вспомнились мамины слова — сказанные пару дней назад, пока она чистила картошку на кухне: — Встретит тебя дядя Толик. С виду — грозный, как медведь, но душа — золото. Мой одноклассник, хороший мужик, добрый. Так что, если увидишь — не пугайся. С ним весело, прям как на празднике. Макс усмехнулся — ну конечно, праздника нам только и не хватало… Тени были короткие, как ножки у табуретки. Вдруг со стороны парковки раздался рёв мотора — не современного, а того самого, совкового "Запорожца", который тарахтел, будто жестяная банка с гвоздями. Машина резко затормозила, подняв облако пыли. Из неё вывалился мужик под два метра, в выгоревшей тельняшке и рваных джинсах. — Чего, малой, загораешь? — рявкнул он, но глаза смеялись. — Или ждёшь, пока я на руках тебя до бабушкиного дома донесу? Макс растерянно поднялся. — Дядя Толик? — Собственной персоной! — Толик шлёпнул его по плечу так, что Макс качнулся. — Залезай давай, пока солнце наши яйца не сварила вкрутую! — он засмеялся. Макс улыбнулся. Дядя Толик тем временем продолжил: — Кондей, правда, сдох — зато ветерок будет, как в детстве! Он распахнул дверь (та, что без ручки, только петля из проволоки), и оттуда понеслось хриплое: — Помчимся так, что аж трусы повылетают! И Максим понял, что с этим медведем можно хоть в огонь прыгнуть, хоть море переплыть. — Ну че встал? — Толик уже заводил мотор, и весь автомобиль затрясся, как лихорадочный больной. — Бабка пироги напекла, а ты тут как памятник! Макс рассмеялся и шагнул в пекло салона, где пахло бензином, солнцем и чем-то бесконечно своим. Глава 2 Они ехали по пыльной дороге. "Запорожец" дребезжал и подпрыгивал на колдобинах, но Толик орал что-то про "спорткар" и хохотал, когда Макс врезался головой в потолок. Солнце слепило через треснутое стекло, ветер гулял в дырявом кузове, а по радио хрипела "Ласковый май". Когда свернули к бабушкиному дому, Толик вдруг стал серьёзным: — Слушай, пацан, ты только по ночам по улицам не шатайся, усёк? Макс только кивнул, не став спрашивать "почему?". Уже просто хотелось добраться до дома и улечься на кровать. Голова отдавалась тупой болью, напоминая о недавнем ударе в поезде. — Приехали, — хмыкнул Толик и выключил двигатель. — Трусы-то хоть на месте? Максим засмеялся, театрально потрогав себя по бокам, скрывая волнение, а возможно, и страх. Перевёл взгляд на дом. На крыльцо вышла женщина. Макс сжал в руках сумку — в горле пересохло. Он не помнил эту женщину, которая сейчас, прикрыв глаза ладонью от солнца, вышла на крыльцо. Толик щёлкнул дверью, не глядя на него: — Ну, встречай свою кровинку, парень. Бабушка замерла на ступеньке. В её морщинистом лице вдруг промелькнуло что-то неуловимо знакомое. — Максюша? — её голос дрогнул. — Господи, да ты… вылитый отец в молодости. Она сделала шаг, споткнулась о порог. Макс инстинктивно бросился вперёд, подхватив её под руку. — Осторожно… Тёплые пальцы вцепились в его рукав. — Я тебя в последний раз на руках носила, когда тебе два года было, — прошептала она. В глазах брызнули слёзы. — Наконец-то свиделись, внучок. Толик громко шмыгнул носом, делая вид, что копается в багажнике. Не будет же он показывать, как его это тронуло? Не подстать взрослому мужику. В доме пахло чем-то таким, чего Макс никогда не пробовал, но что странным образом щекотало ноздри воспоминанием. Как будто что-то очень важное, давно забытое, наконец встало на своё место. Бабушка вдруг потянула его к столу, где уже дымился самовар: — Ну-ка, давай посмотрим, какие у тебя руки… О, крепкие! Значит, будем дрова колоть. И Макс, который никогда здесь не был, вдруг понял — это и есть дом. Он впервые почувствовал, что он там, где должен быть. Бабушка оказалась невысокой, с седыми волосами и добрыми глазами. На ней был старый фартук в пятнах муки, а на руках — деревянные браслеты, очень необычные. Он как будто был чужим на руке, не подходящим для хозяйки. Несмотря на возраст, в её движениях чувствовалась сила и энергия. — Чего стоите-то? Проходите, остынет всё ведь! — засуетилась она, хватая Макса за руку. Её ладонь была тёплой и шершавой от работы. — Я столько всего приготовила! В доме пахло свежей выпечкой и чем-то уютным. На столе стояли пироги, варенье и солёные огурцы. Бабушка тут же начала накладывать Максу еду: — Ешь, внучек, с дороги надо подкрепиться! — Она внимательно разглядывала его. — Как же ты похож на отца… — она грустно улыбалась, рассматривая его с ног до головы. Толик тем временем молча сидел в углу, с аппетитом уплетая пирог. Бабушка шлёпнула его по плечу: — А ты чего молчишь? Как твои дела на лесопилке? — Да пойдёт, — пробурчал он, махнув рукой, но глаза у него улыбались. Макс откусил кусок пирога. Он был невероятно вкусным — тёплым, с хрустящей корочкой. Он и не помнил, когда в последний раз его так встречали. — Ну как? — спросила бабушка, пристально глядя на него. — Очень вкусно… — честно ответил Макс, взяв следующий пирожок. Откусив, понял, что он с рисом и яйцом. Бабушка заулыбалась, и в этот момент Макс вдруг почувствовал, что оказался именно там, где должен быть. А может, всё не так плохо? Съев ещё пару пирожков и запив это всё чаем, парень блаженно улыбнулся. — *эВот бы мама так меня встречала, цены бы ей не было,— подумал он, положив руки на набитый живот. — Ты хоть наелся? — спросила бабушка, продолжая любоваться внуком. Тот кивнул и благодарно улыбнулся. — Ну и отлично. Пойдём, я покажу тебе твою комнату, а то поди устал с дороги, хоть отдохнёшь. Бабушка приоткрыла дверь и пропустила Макса вперёд. Комната была простой, но в ней чувствовалось тепло. Небольшое окно с белыми, чуть пожелтевшими занавесками пропускало узкую полоску света. На полу – потёртый ковёр, а на стене – ещё один, с выцветшим узором. У стены стоял массивный советский шкаф, чуть скрипящий при каждом движении. Рядом – крепкий деревянный стол и стул с облупившейся краской. Но Максим подметил, что тут было очень уютно, хоть всё и выглядело просто. Советским духом точно пахло. Парень бегло пробежался глазами, заприметив кота, и стало понятно, что здесь главным явно был кот – большой, полосатый, развалившийся на кровати. Луч света падал прямо на него, и шерсть отливала рыжим. Услышав шаги, кот лениво потянулся, зевнул и прищурился, будто оценивая гостей. Видно было, что эта комната – его владения, а бабушка с Максом – всего лишь посетители. — А это вот Велес, — представила бабушка кота. Рыжий поднял хвост, как бы приветствуя своего гостя, всё так же лежа на боку. Макс усмехнулся. — А он умеет у тебя… Ну, божественные чудеса творить? — пошутил Макс. Бабушка улыбнулась: — А то! Постоянно. Как не оставлю курицу, она божественным чудом исчезает. Они посмеялись. Некоторое время помолчали, каждый думал о своём. Макс решил прервать тишину. — Ба… — парень не знал, с чего начать. Бабушка подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло что-то тревожное. — Да, внучок? Он сжал кулаки, чувствуя, как в горле комом встают давние обиды. — Почему я о вас почти ничего не помню? Бабушка резко замерла, будто её ударили. Пальцы её вцепились в подол фартука, побелев в суставах. Глаза округлились, наполнившись внезапным страхом — не перед внуком, а перед тем, что сейчас придётся сказать. Велес, до этого лениво развалившийся на кровати, вдруг поднялся. Его хвост медленно покачивался, а взгляд был прикован к хозяйке — золотисто-зелёные глаза словно говорили: «Я здесь». — Даже не знаю, с чего начать… — прошептала она, опускаясь на стул. Дерево скрипнуло под ней, будто вздыхая. Макс заметил, как дрожит её рука, когда она поправляет платок. — После того, как твой отец ушёл… к той женщине… — голос её сорвался. Она замолчала, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. Велес тихо подошёл и уткнулся мордой в её ладонь. — Твоя мать… Она сказала, что мы с дедом во всём виноваты. Что если бы не наша просьба помочь с ремонтом, он бы не остался в городе… не встретил бы её. На столе самовар вдруг глухо зашипел, хотя огонь под ним давно погас. — Мы писали тебе, Макс. Каждый месяц. Письма возвращались обратно… В углу комнаты что-то упало со звоном — может, ветка в окно стукнула, а может, сам дом содрогнулся от этой правды. Макс почувствовал, как что-то холодное ползёт по спине. Он всегда думал, что бабушка с дедом просто… забыли его. — Но… — он облизнул пересохшие губы, — Мама говорила, что вы даже не позвонили, когда я в больнице лежал в десять лет… Бабушка резко вдохнула, будто её ударили в грудь. Её пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — Мы звонили! Каждый день! Она… она сказала нам, что ты не хочешь разговаривать! В этот момент Велес резко дёрнул хвостом — и старая дверца шкафа с громким скрипом распахнулась. Оттуда высыпались пожелтевшие конверты — десятки писем, все нераспечатанные. Макс наклонился и поднял ближайший. На конверте — бабушкин почерк. Адрес. Даты. Штамп почты России: "Возврат. Адресат отказался от получения". Сердце Макса ударило в рёбра. — Она… она их просто не отдавала мне? — прошептал он. Бабушка не ответила. Она сидела, сжав в руке одно из писем, и смотрела куда-то сквозь стену, будто видела там другое время, другой дом, другую жизнь. Велес тихо прыгнул на шкаф и уставился на Макса сверху вниз. Его зелёные глаза светились в полумраке, как два огонька. А за окном внезапно хлопнула ставня — громко, как выстрел. Но никто не дрогнул. Макс опустился на колени среди рассыпанных писем. Его пальцы дрожали, когда он взял ближайший конверт — тот распахнулся, будто ждал этого момента годами. Из него выскользнула пожелтевшая фотография. На снимке бабушка с дедом стояли обнявшись у крыльца этого самого дома. Они смеялись. Дед в своём неизменном клетчатом пиджаке держал в руках маленького пушистого котёнка с рыжими ушами — неужели Велес? Сердце парня сжалось. Он перевернул фотографию. На обороте ровным почерком было написано: Мы всегда будем рядом. Всегда. По щеке скатилась горячая слеза. Максима затрясло. Кот подошёл, уткнувшись ему в руку, как бы говоря: "Я тут, я с тобой". Бабушка ахнула, увидев эту фотографию, закрыв лицо руками. — Это последнее письмо, которое отправлял твой дедушка… Через неделю… Сердце не выдержало… Я хотела сообщить… Но мать… Она замолчала, комок в горле не дал закончить. Но Макс и так понял. Понял, как мать годами выстраивала стену из лжи, кирпичик за кирпичиком. Но зачем? Для чего? Максим не знал. В голове был рой мыслей. Жгучая боль и обида на мать не давали нормально мыслить, обжигая ещё сильнее. — Что отец такого сделал, что мать запретила нам видеться? — шёпотом спросил Макс, смотря на фотографию в руках, разглядывая Велеса. Бабушка тяжело вздохнула. Её пальцы сжали край фартука, будто она боялась, что земля уйдёт из-под ног, как только произнесёт правду. — Даже не знаю, с чего начать… Всё началось с того, как Олег приехал к нам, чтобы помочь доделать ремонт. Всё было нормально. Потом стали замечать, как отец твой стал пропадать ночами. Мы переживали за него, спрашивали, куда он всё время уходит, а тот давай на нас кричать: "Не ваше дело!", "Не лезьте туда, куда не просят!", ну и всё в таком духе… — бабушка тяжело вздохнула, слова застревали в горле, но она продолжала. — Но мы сразу поняли, в чём дело. К нам недавно в Глухово приехал табор с цыганами. Была там одна, Рада её зовут. Всё завлекала Олега, а он ни в какую. Ну и вот… Видимо, решила его к себе приворожить. Цыгане, они ж такие: что не достаётся, всё своими ритуалами добиваются, — она поморщилась, будто вспомнила что-то плохое. Максим слушал, не перебивая, смотря внимательно на бабушку, ища в её словах правду. Она продолжила: — И Олег в прошлую ночь не вернулся. Мы перепугались. Твой дедушка пошёл за ним. Не знаю, как он нашёл его. Может, чувство подсказало, может, ещё что-то. Но он пришёл в лес, вдали увидел свет, подошёл туда. А там костёр горит, и Рада прыгает у огня, ритуал проводила, а Олег ни жив ни мёртв, стоит как в тумане. Подошла к нему, кинжалом провела по руке… Видимо, хотела скрепить узы. Не знаю точно. Но дед помешал… — бабушка ненадолго замолчала. Молчал и Максим. Через время она продолжила, видимо, собираясь с силами: — Подбежал к ней, выбил кинжал у неё из рук. Завязалась драка, и получилось так, что Рада в костёр случайно наступила, и огонь захватил её, словно бензином была облита. Она кричала, очень кричала… Дед перепугался, креститься начал. А Олег словно с ума сошёл, полез в костёр за ней, орал неистово, плакал… Дед еле-еле удержал его, увел домой. А как домой вернулся, вроде как в себя пришёл. На следующее утро просыпаемся — а у забора стоит Мариула. Вся в чёрном, как сама смерть. Глаза горят, будто угли из того самого костра. Ткнула костлявым пальцем в деда и выкрикнула проклятие!.. Проклятие Мариулы "Теперь язык твой — проклятие, им будешь глотать собственный яд. Каждое слово — нож в гортани, каждая правда — как отрава." "Теперь язык твой — петля, что с каждым днём туже вяжется. Будешь кричать — но эхо замрёт, будешь молить — но ветер развеет." Теперь язык твой — пепел, им будешь писать признанья. Но буквы сгорят на губах, оставив лишь вкус проклятья. Пусть теперь страдает каждый, кто приблизится к тебе! Пусть умрёт каждый, кто заговорит с тобой! На следующее утро просыпаемся — а у забора стоит Мариула. Вся в чёрном, как сама смерть. Глаза горят, будто угли из того самого костра. Ткнула костлявым пальцем в деда и выкрикнула проклятие!.. А после — рассмеялась. Такой смех у неё был, Максимка, будто грачи над погостом каркают. Дед её прогнал, да только поздно: слова-то уже впитались, как яд. Через три дня Мариулу нашли мёртвой — сидит под дубом, будто уснула, а на губах чёрная полоса, будто уголь… Твоя мать, как узнала, в бешенство пришла. Кричит: "Это вы его погубили! Вы пустили ту тварь в наш дом!" А как иначе-то? Ведь с той ночи Олег… — бабушка вдруг закашлялась, прикрыла рот платком. Когда убрала руку — на ткани алела кровь. Макс почувствовал, как воздух в комнате стал гуще. Даже Велес замер, уши прижаты, хвост распушен. Глава 3. Проклятие В комнате было душно, и Максим то и дело просыпался, чувствуя, как в его голове кружатся мысли. "Проклятие", "дедушка", "цыгане", "ритуалы" – эти слова звучали как заклятья, ставшие частью его жизни. Он не мог поверить, что это правда, что все эти странные истории были не просто выдумками, а реальностью, с которой ему теперь предстоит столкнуться. На языке вертелись бабушкины слова: "Теперь ты носишь проклятие". Почему он? Это мучительное чувство непонимания терзало его. Что ему делать с этим бременем? Почему мама скрывала от него правду? Как долго она знала об этом? Максим сел на краю кровати, оглядывая комнату, которая вдруг показалась ему тёмной и неприветливой, как будто стены знали о его тревоге. Его мысли метались, не находя покоя. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее. То и дело чувствовал, что что-то не так. И вдруг в тишине послышался едва уловимый шёпот. Он прислушался. Кажется, шёпот доносился с кухни. Внутри него что-то сжалось — чувство настороженности и тревоги усиливалось. Он встал с кровати, шагнул в сторону кухни, прислушиваясь к подозрительному звуку, который уже перешёл в нечто интуитивно осознанное, словно его вызывало что-то потустороннее. Вдруг в коридоре послышался тонкий, пронзительный вой Велеса. Максим замер на мгновение, почувствовав, как по коже пробежала волна холодка. Посмотрев по сторонам, он не увидел рыжего кота. Непонятно было, откуда доносился вой. Словно этот вой был в его голове, предупреждая об опасности. Когда он дошёл до двери кухни, то приоткрыл её и увидел странную сцену. За столом сидела Мариула — старшая цыганка, о которой бабушка так часто говорила. Её лицо было жёстким, и сквозь тени просвечивалось нечто зловещее. Она смотрела на него, указав пальцем, шепча какие-то заклинания, слова, которые он никогда не слышал, но в которых ощущалось древнее, глубокое знание. Максим замер. Язык стал неметь. Воздуха стало мучительно мало. В глазах то и дело темнело, но он чётко видел цыганку, то, как её губы шевелились, шепча слова. Он слышал только обрывки: "Погибнет", "язык твой", "род твой". С каждым словом ледяные пальцы сдавливали горло, а вой Велеса слился с гулом в висках. Максим рванулся назад, пытаясь крикнуть, но… … Его тело дёрнулось, и он упал вниз, в бездну. Максим вскочил на кровати, хватая ртом воздух. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, казались слишком яркими, почти насмешливыми. Он провёл рукой по лицу, смахивая капли пота, и замер: на ладони остались чёрные песчинки, липкие, как смола. «Откуда?..» — сердце снова забилось чаще. Комната была тихой, но в ушах всё ещё звенел вой Велеса. Максим встал, и тело отозвалось тупой болью — будто его во сне били палками. Уют комнаты придал покой и умиротворение, но в голове то и дело всплывало лицо старухи-цыганки, от которого бросало в дрожь. Быстро одевшись, парень вышел из комнаты. Пройдя на кухню, увидел, что там пусто. Только Велес сидел на том месте, где сидела старуха. Кот перевёл взгляд на парня и медленно моргнул, громко замурчал, как трактор. От этих звуков на душе окончательно стало легче, и ушла ломота в теле. Бросив взгляд на часы на стене, парень понял, что проснулся ни свет ни заря. На часах было начало четвёртого утра. Значит, бабушка спала ещё. Не став её будить, парень вышел на улицу. Выйдя на улицу, до носа долетели свежесть и запах чего-то сладкого, манящего. Оглядев свои владения, парень решил прогуляться, чтобы получше узнать деревню. Если он тут собирается оставаться на всё лето, то недурно бы узнать что-нибудь о жителях и месте, где проводился ритуал. Утро было тихое, только ветер шевелил листья на деревьях. Максим медленно шёл по дороге, разглядывая старые дома с покосившимися заборами. Воздух пах травой и сырой землёй. Он свернул к речке — вода была тёмная, почти чёрная, с медленным течением. На берегу лежали крупные камни, будто кто-то их специально сложил. Между ними виднелись обгоревшие ветки — здесь явно жгли костёр. Дальше дорога вела в лес. Солнце ещё не поднялось высоко, и между деревьями лежали густые тени. Вдруг Максим заметил на стволе старой берёзы глубокие царапины — будто кто-то вонзал в кору нож. А под ногами хрустнула ветка… но вокруг не было ни души. Стало не по себе. Он решил вернуться. Максим вернулся к началу тропы. Стоял, смотрел на лес. Ветер стих, стало совсем тихо. Он подошёл к речке ещё раз. Вода была чёрная и неподвижная, как будто застыла. Камни лежали так же, но теперь между ними виднелось что-то белое — кусок ткани или бумаги. Максим наклонился, чтобы разглядеть. В этот момент сзади хрустнула ветка. Он резко обернулся. Никого. Тогда он поднял находку. Это был смятый клочок бумаги с красными пятнами. Краска? Или что-то ещё… Вдруг бумага выскользнула из пальцев и упала в воду. Исчезла мгновенно, будто её и не было. Максим поспешно отошёл от реки. Пора домой. Дорога домой заняла немного времени. По мере того как деревня просыпалась — где-то хлопали калитки, слышались голоса, доносился запах дровяного дыма, — на душе у Максима стало спокойнее. Дойдя до бабушкиного дома, он зашёл на кухню. В воздухе витал густой аромат свежеиспечённых блинов и топлёного молока. Бабушка, повязанная клетчатым фартуком, ловко управлялась у печи. — Доброе утро, Максимушка! — она обернулась, и морщинки у глаз сложились в тёплую улыбку. — Садись скорее, пока горяченькое не остыло. На столе уже стояли глиняные горшочки с мёдом, сметана и пучок душистого укропа. — Доброе утро! — Сев за стол, бабушка тут же поставила перед ним тарелку со стопкой блинов. Максим довольно улыбнулся. Он уже и не помнил, когда в последний раз ел блинов. Максим взял первый блин, обмакнул его в густую сметану и откусил. Тёплое тесто таяло во рту, напоминая о чём-то далёком и добром. — Ну как? — бабушка присела на краешек скамьи, наблюдая за ним. — Очень вкусно, — кивнул он, уже накладывая второй. Бабушка удовлетворённо хмыкнула и налила ему кружку парного молока. Оно было сладковатым, с едва уловимым привкусом дымка — видимо, топили печь берёзовыми дровами. Вдруг где-то во дворе громко хлопнула калитка. Бабушка нахмурилась: — Кого это нелёгкая принесла спозаранку… За окном мелькнула тень. Дверь резко распахнулась, и на пороге возник сосед Игнат — лицо землистое, глаза бегают. Шапка набекрень, руки трясутся. — Марьяна! — хрипло выдохнул он, ухватившись за косяк. — Беда у меня… Весь скот сдох. Как подкошенный. Бабушка резко встала, опрокинув скамью. — Когда? — Ночью. — Игнат швырнул на стол смятый тряпичный узел. Развернулось — там овечья шерсть, перетянутая чёрной ниткой, и кости какие-то… «Крученка», — сразу понял Максим, хотя раньше лишь слышал бабкины рассказы про такие штуки. Бабушка побледнела. Ткнула пальцем в кости: — Это ж человечьи! Кто подбросил? — Не знаю… — Игнат вдруг посмотрел прямо на Максима. — Но вчера возле околицы ту цыганку видели. Ту самую. Тишина повисла густая, как пар над блинами. Даже чайник на печи перестал шипеть. — Чего стоишь?! Показывай быстрее! — бабушка сгребла с полки засаленный мешочек и выскочила за дверь, даже не накинув платок. — Что ж за напасть-то такая, прямо с утра! Дверь захлопнулась, оставив Максима одного среди остывающих блинов. За окном уже слышался взволнованный бабушкин голос, перемежающийся с хриплыми вставками соседа. Велес внезапно материализовался у его ног, упруго толкнулся мордой в голень и устремился к двери, нервно скребя когтями по порогу. Максим встал — если кот просился наружу, значит, там действительно что-то происходило. На улице утренний туман ещё стелился по земле, превращая удаляющиеся фигуры в размытые тени. Бабушка семенила вперёд, резко жестикулируя мешочком, а Игнат ковылял рядом, неестественно скрючившись, будто его живот сводило судорогой. Максим ускорил шаг. Ветер донёс странный запах — сладковатый, с примесью горечи, как от гниющих яблок. Он быстро догнал бабушку и Игната, семеня рядышком. Такой компанией они дошли до дома соседа. Двор Игната был мёртв — неестественно, страшно мёртв. Петух лежал на спине, лапы скрючены в неестественном узле, будто невидимые руки вывернули их. Куры — все до одной — застыли с раскрытыми клювами, словно кричали без звука. Козы… Одна повесилась на собственной привязи — верёвка затянулась так туго, что кровь сочилась из носа. Вторая лежала рядом со вздувшимся животом, с рта сочилось что-то чёрное… густое. Но самое жуткое — корова. Она стояла, глаза закатанные, полные ужаса. Изо рта текла чёрная пена, а живот шевелился, будто внутри что-то билось. — Крученка, — прошептала бабушка, бледнея. — Кто-то подбросил, чтобы уничтожить скот, а может, и самого хозяина… Игнат вдруг схватился за живот и согнулся пополам. — Ох, Васильна… Крутит… Не могу… Его лицо побелело, губы посинели. Он закашлялся — и на землю плюнул чем-то тёмным. Бабушка резко схватила Максима за руку и потянула к калитке. — Беги! Но тут заскрипели доски за сараем. Туман сгустился в высокую фигуру. Юбка шуршала, хотя ветра не было. — Это она… — бабушка задыхалась, толкая Максима вперёд. — Не оглядывайся! А за спиной корова вдруг замычала — слишком высоко, почти по-человечьи. — За-а-автра… ва-а-аши… — и тут корова взорвалась внутренностями, не договорив. Донеслось до ушей Максима, пока они бежали. По коже побежали мурашки. Он понял, что если они ничего не сделают, всё плохо закончится. Максим влетел в дом первым, едва не сбив дверь с петель. Бабушка, тяжело дыша, запёрла засов — дерево заскрипело, будто жаловалось. — Стой тут! — бросила она и рванула к печи.