Покой в твоей заботе

Квартира гудела от звуков новой жизни. Буквально. Бармоглот — собака из приюта, в которого Джереми влюбился с первого взгляда, носился по комнатам, скользя по ламинату и жуя всё, что попадалось под лапу. — Это не собака, а катафалк на турбинах, — мрачно выдал Жан, когда Бармоглот со второго захода утащил его носок в логово под диван. — Он просто энергичный! — воскликнул Джереми, сияя. Он стоял посреди комнаты, в старой футболке и с мятой игрушкой в руке. — И, между прочим, оформлен как часть семьи. С твоей фамилией. Жан прищурился. — Прошу прощения? Кэт, уже заваривая чай, небрежно махнула рукой: — Мы указали тебя в документах как одного из хозяев. Ну, отца. Полное имя собаки — Бармоглот Моро. Жан побледнел, будто его только что уволили из собственной жизни. — Я был против собаки. — А теперь ты отец, поздравляю, — с абсолютно серьёзным видом сказала Лайла. — Добро пожаловать в клуб. Джереми рассмеялся. По-настоящему, с хрипотцой, как он смеялся только дома. Потом  потянулся к Жану … и поцеловал его в лоб. Это длилось долю секунды. Просто жест — инстинктивный, от избытка радости. Но Жан отшатнулся так резко, будто его ударили током. Тишина. Даже Бармоглот, кажется, замер, засунув нос в тапок Кэт. — Прости, — пробормотал Джереми, сразу отводя глаза. — Это… я не подумал. Просто, эм, ты… и он…и всё это… — Я… — Жан будто хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Его губы сжались в тонкую линию. Он отвернулся, потёр лоб. — Всё в порядке. Но это была неправда. И они оба это знали. Позже, когда Джереми сидел на полу, Бармоглот спал у него на коленях, а Кэт и Лайла спорили, какая шлейка подойдёт лучше, Жан стоял у окна, не участвуя. Он думал. Глупо. Просто глупо. Это был поцелуй в лоб, не признание. Не прикосновение, за которое тебя после потащат в душ и держат головой к стене, пока другие ждут своей очереди. Он сжал кулаки. В груди было глухо и тепло одновременно. Слишком опасное чувство. Я не могу позволить себе это, — подумал он. — Не ещё раз. Не сейчас. Не после Гнезда. Не после него — капитана, который дал разрешение. Я не хочу снова… Но потом взгляд Жана скользнул к Джереми. Тот смеялся с Кэт, лицо открытое, доверчивое. Такой живой, слишком яркий. И всё равно один из немногих, рядом с кем Жан не чувствовал себя как чужак в собственном теле. И Жан, всё ещё молча, подошёл. Сел рядом на пол. Бармоглот тут же потянулся к нему и ткнулся в бок. Джереми напрягся, будто ждал, что Жан снова сбежит. Но тот не отстранился. — Он не так уж и ужасен, — тихо сказал Жан, глядя на собаку. — Он прекрасен, — с улыбкой ответил Джереми. — Как и его отец? — поддразнил Лайла из кухни. Жан перевёл на неё абсолютно каменное выражение лица. — Молчать, мать. И Джереми засмеялся. Тихо, уже почти спокойно. Жан посмотрел на него боковым взглядом. И ничего не сказал. Через несколько минут Джереми поднялся, чтобы разобрать остальное содержимое пакета из зоомагазина. — Мы забыли миску для воды, — заявил Джереми. — Как вообще можно было забыть миску? — Наверное, потому что ты был занят тем, чтобы покупать игрушку в форме плюшевого пончика, — сухо заметил Жан, подняв ту самую игрушку, которую Бармоглот уже успел разодрать. — Это был сознательный выбор! — с пафосом ответил Джереми и, не дав Жану возразить, добавил: — Пошли в магазин. Заодно купим что-нибудь ещё, пока он не сожрал розетку. Жан поморщился, но не возразил. Бармоглот, будто услышав слово «поход», завилял хвостом и попытался затащить Джереми за штанину к двери. Когда дверь за ними закрылась, Кэт зевнула, села на диван и потянулась, как кошка. — Ну что, ты тоже это видела? — Поцелуй в лоб? — уточнила Лайла, устраиваясь рядом. — Ага. Видела. И как Жан отпрянул — тоже. Больно было смотреть. Кэт вздохнула. — Они оба сломаны. Но как будто пазлы из одного набора, понимаешь? Не одинаковые, но подходящие. — Джереми, — проговорила Лайла, нахмурившись, — он… Чёрт. Я устала видеть, как он ищет прикосновения, но выбирает для этого людей, которые не умеют обнимать, только давят. У него после них синяки, Кэт. Он возвращается весь сбитый, и не только телом. — Я знаю, — тихо ответила Кэт. — Он думает, что заслуживает этого. Что это расплата. — А Жан… — Лайла замолчала. — Его же избивали за чувства. Он теперь каждую эмоцию прячет, как забором. А внутри всё кипит. — И он боится. Что если даст себе слабость — его снова сломают. — Но он уже не там. Он дома. С нами. С Бармоглотом. С… Джереми, — закончила Лайла с осторожной улыбкой. — И если кто и может научить Жана, что любовь не боль, а Джереми, что он достоин бережности, то это они сами. Вместе. Кэт кивнула. — Надо только помочь. Чуть-чуть. Поставить в одну лодку. Отплытие они уже устроят сами. — Какой у тебя план, командир? Лайла улыбнулась. Заговорщически. — Устроим им вечер. Только вдвоём. Но пусть всё будет как бы случайно. Мы их просто… подвинем. Остальное они уже сделают сами. Или, чёрт возьми, я им склею руки суперклеем.  * Бармоглот радостно вбегает вперёд, волоча за собой пакет, привязанный к его поводку. Он уже усвоил, что дом — его территория, и теперь гордо марширует по коридору, будто принес трофеи с охоты. Жан закрывает за ними дверь и ставит покупки у стены. Джереми, всё ещё слегка взъерошенный после прогулки, вытаскивает из пакета новую игрушку — мячик с пиками, который светится при ударе. — Думаешь, он будет в восторге? — спрашивает Джереми, слегка сжав мяч. Он издаёт громкий писк, и Бармоглот тут же подскакивает. — Думаю, он сломает это за пять минут, — невозмутимо отвечает Жан. — И попытается съесть батарейку. Джереми смеётся. Он садится на пол, вытягивает ноги, наблюдая, как собака с азартом гоняет мяч по комнате. — Он выбирает игрушки так же, как я выбирал людей, — говорит Джереми вдруг. Тихо, почти как будто сам себе. — Яркие, шумные. Жан садится рядом. Не близко. Но и не в другом углу. Бармоглот мимоходом тыкается в его бок и уносится за мячом. — И чем это кончилось? — спрашивает Жан, не глядя на него. — Игрушки ломались. Или ломали меня, — просто говорит Джереми. Пауза. — А ты? Жан напрягается, как всегда, когда разговор становится личным. Но отвечает: — Я… не выбирал. Мне просто давали. Без выбора. Он тянет руку к игрушке, которая катается ближе. Бармоглот, почуяв соперника, хватает её быстрее и убегает с победным рыком. — Иногда я завидую ему, — говорит Джереми, следя за щенком. — Он не боится. Он любит, как дышит. — Он не знает, что такое страх, — тихо говорит Жан. — Или боль. Или быть сломленным, потому что ты... не такой. Они замолкают. Бармоглот носится по комнате, не подозревая, что его маленькое тело держит вместе чьи-то большие трещины. И вдруг Джереми поворачивается к Жану. — Ты всё ещё против собаки? Жан смотрит прямо, не моргая. — Я всё ещё не понимаю, как оказался с ней в одной квартире. Но... я начинаю понимать, почему это не так плохо. Джереми улыбается. Не широко. Не весело. Но по-настоящему. Жан сидит на полу, Бармоглот устроился у него на коленях, тяжело дыша после всех погонь за мячиком. Джереми допивает чай, лениво листая телефон. Спокойствие. Редкое. Почти домашнее. Из коридора выходит Кэт, натягивая кожаную куртку. — Ну, мы с Лайлой сваливаем. — Куда? — лениво спрашивает Джереми. — Свидание, — отвечает Лайла из-за двери ванной. — Громкое. Неприличное. Возможно, даже с танцами. — Вы же обе клянётесь, что ненавидите свидания, — фыркает Жан. Кэт только улыбается, уже на пороге. — Людям свойственно меняться. Даже тебе, папа Бармоглот. Лайла на ходу чмокает Бармоглота в макушку, хватает Кэт за руку, и они исчезают за дверью. Остаётся лёгкий шлейф духов и впечатление, будто что-то было подстроено. Джереми моргает. — Это… подозрительно. — Они ведут себя так, будто подложили нам бомбу, — соглашается Жан. Часа через два Бармоглот уже спит, уткнувшись носом в одеяло. Джереми и Жан сидят в гостиной. Оба притихли. И в этот момент телефон Джереми вибрирует. Лайла: Мы с Кэт переночуем у друзей. Уже бухие. Домой не доползём. Удачи, любимые глупые мальчики. Джереми хмыкает, пряча улыбку. Жан поворачивает голову. — Что? — Ничего, — слишком быстро отвечает Джереми. Потом, всё-таки, честно: — Они не придут ночевать. — Хм. Молчание. Жан снова переводит взгляд к экрану. Но внутри что-то сдвигается. Никакой защиты. Никаких свидетелей. Только они. Только ночь. Только дом, где впервые спокойно. Джереми собрал остатки упаковки, тарелки, вытер каплю чая со стола. Жан молча наполнял миску водой для пса. Движения их были синхронны — как будто они давно делали всё это вместе. Но слова закончились. Они не были нужны. Каждый из них оставался немного внутри своей головы Но тишина не давила. Она просто... была их общей. Они почти одновременно выключили свет в кухне, зевнули, перекинулись парой нейтральных фраз — и ушли в комнату. * Среди ночи Джереми просыпается от тишины. Не сразу понимает, что его разбудило. Может, отсутствие привычного шума дыхания рядом. Он приподнимается на локте — и замечает, что кровать Жана пуста. Пауза. Он садится, босыми ногами касается пола. Бармоглот свернулся клубком у подушки, посапывает. Джереми зевает, берёт худи со стула и выходит из комнаты. На кухне тусклый свет, только над раковиной. Жан сидит за столом, спиной к двери, руки сцеплены перед собой. Перед ним чашка, пар почти не идёт — значит, давно остыла. Он не оборачивается, когда слышит шаги. — Я разбудил тебя? — Просто заметил, что ты ушёл, — тихо отвечает Джереми, подходя ближе. Он останавливается у дверного косяка, не заходя. В этом положении есть уважение — к пространству, к тишине, к личным границам. — Что-то случилось? — мягко спрашивает Джереми, останавливаясь у дверного косяка. В его голосе нет давления, только забота. Жан чуть вздрагивает, но не оборачивается. — Не спится, — коротко отвечает он. Джереми медлит, а потом медленно подходит ближе и садится рядом. Движения у него осторожные, будто он боится спугнуть момент. — Кошмары? — ещё тише спрашивает он. Жан долго молчит. Словно выбирает, стоит ли отвечать. А потом кивает. — Иногда… слишком тихо. Слишком... мирно. И от этого страшно. Он стискивает пальцы. Глаза всё ещё в сторону — не на Джереми. — Я… тоже не сплю, — признаётся Джереми. — Вроде всё спокойно, а мозг… всё равно ищет, где опасность. Где боль. Где я опять всё испортил. Он опускает глаза, голос чуть глухнет. — После смерти брата… я был другим. Очень другим. Я сам себя не узнавал. Делал всё, чтобы не думать. Не чувствовать. А потом ненавидел себя за это. И за то, что было до. Что не уследил. Что просто… жил.. Тишина. Долгая. Жан чуть поворачивает голову. В его взгляде — что-то осторожное. — Я… тоже когда-то не хотел чувствовать, — выдыхает он. — Потому что всё, что чувствовалось… было неправильным. Опасным. Унижающим. Он замолкает, взгляд уходит в чашку. — Мне говорили, что если я буду правильным, боль пройдёт. — Он будто говорит не вслух, а самому себе. — Но она только сильнее становилась. Каждую ночь. Джереми ничего не говорит. Он просто рядом. И в этой тишине — больше сочувствия, чем в тысяче слов. Жан чуть хмурится, с трудом выговаривая: — Там… неважно, сколько тебе лет, какой ты игрок, хороший ты или плохой. Там боль — это инструмент. И ты либо принимаешь её, либо тебя ломают. Он на секунду замолкает, взгляд застывает в чашке. Джереми поднял на него взгляд, полный боли. — Ты не должен был это пережить, — почти шепчет он. — Никто не должен. Жан оборачивается впервые. Смотрит на Джереми. Долго. Очень внимательно. Такие слова он слышал раньше. Часто. И каждый раз не знал, что с ними делать. Как будто они были о ком-то другом, не о нем. Он не говорит “спасибо”. Не спорит. Просто вздыхает и тихо, почти с хрипотцой, говорит: — Мне тоже жаль, что ты прошёл через всё это. И продолжаешь проходить. Они смотрят друг на друга. Без преград. Не прячась. И в этой тишине вдруг становится легче. Ненадолго — но достаточно, чтобы выдохнуть. Чтобы не чувствовать себя одиноким. Чтобы просто остаться рядом. Не спасать, не объяснять. Просто быть. Они сидят в тишине. Рядом. Не касаясь, но будто ближе, чем были за всё время. Джереми чуть наклоняется вперёд, взгляд всё ещё на Жане. Он опускает ладонь на стол рядом с его рукой — почти не касаясь, только обозначая присутствие. Даёт время. Пространство. Право отстраниться. Но Жан не шевелится. Тогда Джереми медленно, почти невесомо, касается мизинцем тыльной стороны его ладони. Не держит, не требует — просто даёт почувствовать. — Как тебе теперь… в команде с нами? — спрашивает он негромко, глядя на их почти соприкоснувшиеся руки. Не решается сказать со мной. Не позволяет себе. Жан молчит, кажется, обдумывает не вопрос, а саму возможность говорить об этом. Он поворачивает голову, смотрит прямо в глаза Джереми. В голосе — спокойствие, но и усталое принятие: — Теперь я сижу на кухне в три часа ночи и пью остывший чай, потому что рядом со мной спит человек, к которому я чувствую слишком много, чтобы это было безопасно. Он снова отворачивается, взгляд опускается на чашку. Джереми не сразу понял, что перестал дышать. Слова Жана прошли сквозь него, как удар, не по телу, а внутрь. Куда-то под рёбра. В то самое место, где всё дрожит, даже если ты внешне спокоен. Он не ожидал. Не таких слов. Не от Жана. А особенно — не сейчас, не вот так, без подготовки, без предупреждения. У него сжалось горло. Грудная клетка стала слишком тесной, как будто внутри выросла тишина, которая знает слишком много. И она звенела. Она болела. Чувствует слишком много. Эти три слова — как откровение, которое кто-то выронил вслух, случайно. И теперь невозможно сделать вид, будто их не было. Джереми хотел что-то сказать. Хотел рассмеяться, сгладить, перевести всё в шутку. Но не смог. Не после того, как утром Жан отстранился от поцелуя в лоб. Не после того, как Джереми так долго сомневался, стоит ли вообще прикасаться к тому, что между ними. Молчание. Долгое. Но не неловкое. Джереми осторожно касается его руки. Жан не отдёргивает. — Может, ты не один в этом. Тихо. Почти шёпотом. Не как признание. Как разрешение: если ты боишься — я боюсь тоже, но всё равно останусь рядом. Жан поворачивает ладонь, и их пальцы соприкасаются. Ненадолго. Но достаточно, чтобы сказать всё. — Пошли обратно? — спрашивает Джереми, всё ещё держа пальцы рядом с ладонью Жана. Жан слегка кивает, но не двигается. И тогда Джереми, после короткой паузы, говорит: — Или… хочешь посмотреть фильм? Жан поднимает на него глаза. — Сейчас? Три часа ночи. — Именно. Бармоглот спит, девчонок нет, матчей нет, звонков нет… Зато есть диван и я. И я — менее шумный, чем кажется. Жан хмыкает, но не отодвигается. — Ладно. Что ты хочешь включить? — Я? Нет-нет. Сначала ты. Какие жанры любишь? Жан моргает. — Я… не знаю. — В смысле? — Я не смотрел фильмы. В Гнезде это было пустой тратой времени. "Отвлекающий мусор". У нас были тренировки, правила и Экси. Всё. Джереми смотрит на него молча. Потом мягко говорит: — Тогда у нас с тобой будет первое кино. Как с собакой — первая игрушка, первая миска, первый мяч. Только сейчас — твой первый фильм. Жан усмехается, но не спорит. Через десять минут. Гостиная. Они сидят на диване. Не касаясь друг друга, но ближе, чем обычно. Джереми с ноутбуком на коленях, Жан с пледом, на случай если Бармоглот проснётся и решит устроиться рядом. — Так, — говорит Джереми, прокручивая список. — У нас есть: драмы, комедии, триллеры, фантастика, ужасы… — Нет, — отрезает Жан. — Даже не закончил! — Нет ужасам. — Окей. Ты официально не готов к вселенной Стивена Кинга. Джереми выбирает спокойный «таинственный сад»— старый фильм, в котором мало спецэффектов и много молчания. Такой, где герои не орут, а смотрят друг на друга. И каждый взгляд как монолог. И когда он включает фильм, Жан не отодвигается. Не просит выключить. Только иногда бросает короткий взгляд на экран, потом на Джереми. Будто не уверен, что именно ему смотреть — кино или человека рядом. Фильм идёт фоном, мягкий свет с экрана, редкие реплики, но Жан почти не слушает. Он смотрит на Джереми. Тот начал клевать носом ещё полчаса назад, и вот теперь окончательно сдался — с ногами на диване, подбородком у груди, дышит ровно. Он выглядит моложе, когда спит, — вдруг думает Жан. Как будто все синяки под глазами, вся боль, все ночи с чужими людьми исчезают. Остаётся только парень, который своими действиями говорит: «Ты мне нравишься, но я не хочу напугать тебя этим». Жан аккуратно тянется за пледом. Накрывает его. Почти не дышит, чтобы не разбудить. Джереми шевелится, морщит нос, но не просыпается. И тогда Жан, осторожно, будто проверяя, имеет ли он на это право, садится ближе. Его плечо касается Джереми. Тот тихо выдыхает во сне и… скользит головой к нему. Тепло. Очень тепло. Жан закрывает глаза. Только на минуту. И засыпает рядом. Без страха. Без зажимов. Впервые. Утро. Ключ поворачивается в замке. Входит Лайла, за ней Кэт. Бармоглот поднимает голову с подушки на полу, потягивается и фыркает, но не лает. Они одновременно замирают в проёме, как по команде. На лицах улыбки, в которых и нежность, и гордость, и легкая победа.  — О, чёрт… — выдыхает Кэт. На диване, плотно укрывшись пледом, спят Джереми и Жан. Джереми, свернувшись боком, почти уткнулся лбом в плечо Жана. Тот полусидя, с немного запрокинутой головой, будто до последнего боролся со сном. Их дыхание ровное, ритмы не сбиваются, как будто давно привыкли к такому — быть рядом. — Ты брала полароид? — шепчет Лайла. Кэт уже достаёт его из рюкзака. Щёлк. — Даже не шелохнулись, — шепчет она, прижимая аппарат к груди, будто боится, что звук кадра нарушит волшебство. Пока фото проявляется, девочки медленно подходят ближе. Лайла осторожно вытаскивает карточку, всматривается. Сначала просто смотрит, потом улыбается шире, глаза блестят. Кэт заглядывает через плечо. Они переглядываются. Их руки сами собой находят друг друга. — Получилось, — едва заметно шепчет губами Лайла. — Получилось, — повторяет Кэт. Без звука, но с тем самым выражением, которое не спутаешь. Они стоят так несколько секунд: рука в руке, в свете тусклого экрана, глядя на снимок, где два парня наконец позволили себе отдохнуть. Позволили себе быть рядом. Позволили быть собой — хоть на пару часов. Кэт поднимает бровь, берет маркер со стола  и подписывает: “Милые. 06:38.” Они ещё немного стоят, глядя на снимок, как на трофей, как на что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Кэт сжимает снимок в ладонях, будто боится, что он исчезнет, если отпустить. — Давай повесим, — шепчет она. Лайла сразу понимает, что она имеет в виду. Они идут к той самой стене в гостиной, новой, белой, ещё пустой. Старой больше нет — она сгорела вместе с прошлым, с болью, с тем, что не получилось сберечь. А эта — как чистый лист. Они долго выбирали, какой она будет. Повесили даже тонкую гирлянду, но ни одной фотографии пока не решались прикрепить. Лайла молча вешает фотографию на стену — первую в новом ряду. Отдельно. Особую. Начало чего-то, чему пока никто не дал имя. Даже они сами. — Вот с этого и начнём, — говорит Лайла, уже громче, но всё равно тихо. Кэт улыбается и обнимает её за плечи. — Это хорошее начало. * Первым просыпается Жан. Свет ещё тусклый, серый, как будто утро только собирается случиться. Воздух в комнате плотный от тишины, и Жан почти не чувствует границ между собой и тем, что его окружает. Его тело обмякшее, тяжёлое, податливое после сна.  Он моргает, привыкая к рассеянному утреннему свету. Комната ещё будто не проснулась — ни звуков, ни движений, только тёплый воздух и мерное дыхание рядом. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком спокойно. Он не сразу осознаёт, что именно разбудило его. Не тревога, не шум, не толчок. Просто… присутствие. Настоящее, живое. Горячее дыхание касается ключицы, медленное и равномерное, чужое, но не враждебное. Скорее… неожиданно родное. Джереми. Голова всё ещё у него на плече. Волосы щекочут шею. А рука за ночь сдвинулась ближе — теперь почти обнимает. Как будто Джереми искал его во сне. Или не отпускал. Жан замирает. Не дышит. Его собственная рука застыла между телами. Странно, но не хочется убирать её сразу. Он просто остаётся так, прислушиваясь к тому, как легко дышит Джереми, как их дыхания почти совпадают. Сердце делает осторожный, слишком громкий удар — и ещё один, как будто пытается напомнить, где он и с кем. Он хотел встать. Уйти. Напомнить себе, что всё это просто случайность. Сонный вечер, усталость, плед, фильм. Простая усталость. Просто близость, которую можно списать на холод или дружбу, или… или на всё, что угодно, кроме того, чем она могла бы быть. Он ведь говорил себе, что ничего не изменилось. Что правила Рико по-прежнему работают. Что он всё ещё умеет держать дистанцию. Прятать. Закрываться. И вот он — в ловушке собственного самообмана, с Джереми, засыпающим на его плече, как будто так и должно быть. Жан медленно, едва дыша, пытается отстраниться, почти бесшумно поднимается. Но Джереми шевелится. Морщится, зевает. Открывает глаза. Их взгляды встречаются. На несколько секунд мир становится слишком узким. Только глаза. Только дыхание. Только они. — Эм… — Джереми откидывается назад, резко, будто только сейчас понял, где был. Запускает пальцы в волосы. Взгляд у него всё ещё сонный, смущённый. — Прости. Я, похоже… — Ты заснул, — спокойно говорит Жан, как будто это не имеет значения. — А ты остался, — тихо, чуть мягче, возвращает Джереми. В голосе — что-то большее, чем просто констатация. Он не обвиняет. Но в этих словах — тепло. И, может быть, чуть больше. Пауза. Жан отворачивается. Он должен встать. Уйти. Вернуть себе дистанцию, которую сам же и разрушил. Но взгляд зацепляется за стену. Что-то выбивается из привычного. — Это что? Джереми следует его взгляду — и замечает снимок. Он прищуривается. Потом резко замирает. Полароид. Они. Вместе. На диване. Под пледом. Спят. Лицо Джереми у него на плече. Пальцы Жана сжаты в одеяле, но не от напряжения, а будто бы… как будто он не хотел потерять тепло. Под снимком надпись: **“Милые. 06:38.”** Жан не дышит. Он не помнит, как это случилось. Как он позволил себе остаться. Как не отстранился. Как не испугался. Он просто заснул. С ним. — Они рано вернулись, — бормочет Джереми, поднимаясь. — И нас сфотографировали, — тихо отзывается Жан. Он смотрит на фото, не в силах отвести взгляд. Как будто пытается найти на нём доказательство того, что это всё — ошибка. Или, наоборот, подтверждение, что не всё придумано. Уши пылают. Он чувствует себя разоблаченным. Молчание. Но в нём нет осуждения. Нет страха. Только дыхание. Только этот момент. Почти одновременно они оборачиваются друг к другу. И улыбаются. Неловко, несмело. Но искренне. И в этой улыбке — больше, чем Жан готов признать. Больше, чем Джереми, кажется, осознаёт. Это не признание. Это не шаг в объятия. Но это — шаг. Жан отворачивается первым. Пытается выровнять дыхание. Отгородиться от этого утра, от фотографии, от взгляда Джереми, в котором…слишком много. Тепла. Внимания. Надежды? Ему нельзя. Он же знает, как это заканчивается. Он должен был уйти. Не оставаться. Не засыпать рядом. Не позволять себе чувствовать. Он садится на край дивана и упирается ладонями в колени. Смотрит в пол, но видит всё то же фото, отпечатавшееся на внутренней стороне век. Они, вместе. Рядом. Слишком просто. Слишком правильно. Он глупец. — Всё нормально? — раздаётся позади. Голос Джереми тихий. Осторожный. Будто он чувствует, как на краю что-то дрожит и может сорваться. Жан не отвечает сразу. В груди что-то сжимается, но он не даёт этому подняться. Просто кивает, слишком резко, будто отсекает разговор. И тут Джереми дотрагивается до его плеча. Пальцы лёгкие, почти невесомые. Не хватает даже силы, чтобы удержать, но этого касания достаточно, чтобы всё рухнуло. Внутри вспыхивает. Как будто всё его тело только и ждало этого прикосновения, чтобы вспомнить, каково это — быть рядом с кем-то, кто не причинит боли. Жан вздрагивает. Медленно поднимает взгляд, встречаясь с Джереми глазами. — Ты в порядке? — шепчет тот. Искренне. Внимательно. Жан хочет сбежать. Хочет отмахнуться. Хочет сказать, что это всё — пустяк. Что он просто не привык. Что он не должен... Но язык не поворачивается. Он молчит. Просто смотрит. И в этот миг в нём борются два мира: тот, в котором он учился прятаться, и тот, в котором его кто-то действительно видит. Он не знает, куда склонится чаша весов. Но впервые — не хочет отступать. Пусть бы всё остановилось на этом. На дыхании. На пальцах, всё ещё касающихся плеча. На том, что никто не требует слов. Он просто остаётся. Не уходит..