Покой в твоей заботе

Понедельник. Поздний вечер. После тренировки. Джереми мыл посуду. Теплая вода текла по пальцам, мыльная пена скользила по донышку чашки, и всё в этом было медленным, обычным. Почти спокойным. Почти… домашним. Жан сидел за столом. Глубоко, с головой в материалах к следующей лекции. Лицо сосредоточенное, привычно хмурое. Бармоглот свернулся клубком у его ног, уткнувшись носом в чей-то тапок и тихо посапывал. Это был один из тех редких вечеров, когда ничего не происходило. Когда можно было просто быть. И вдруг — рингтон. Резкий. Тот самый. Не просто неприятный. Тревожный. Как сирена, которую Джереми сам поставил на звонки матери, чтобы не перепутать. Чтобы всегда знать: это не просто «позвонить». Это — подчиниться. Экран мигнул: «Мать». Он смахнул воду с рук о полотенце, слишком резко. Потом, будто нехотя, нажал «ответить». — Алло? — Джереми. — Голос матери был, как всегда, чётким. Холодным. — Сегодня ужин в семь. Сестра уже приехала. Брайсон тоже будет. Все ждут только тебя. Он застыл. Челюсть чуть напряглась. — Я... у меня были планы. Я не думал, что… — Планы можешь перенести. Это семейное собрание. Она не повысила голос. Но каждое слово звучало, как приговор. Необсуждаемый. — Если ты действительно хочешь, чтобы испытательный срок закончился быстрее — советую не опаздывать. Или ты опять хочешь доказать, что тебе наплевать на семью? Испытательный срок. Как будто он под подпиской. Как будто любая ошибка и всё снова выскользнет из рук: учёба, жильё, команда. Он стиснул зубы. — Я не это имел в виду… — Тогда приезжай. Вовремя. Без... гостей. Пауза. — Я не хочу снова обсуждать Моро. Слово прозвучало, как плевок. Как будто она произнесла имя того, кто запачкал воздух. Джереми закрыл глаза. Он услышал тишину на другом конце, мать уже не ждала ответа. Только послушания. — Ладно. Я приеду. — Отлично. И гудки. Он медленно опустил телефон на стол. На кухне всё ещё стоял запах чая. На плите шипел чайник, Бармоглот пошевелился, зевнул. А внутри у Джереми стало пусто. Чёрт. Именно сегодня. Когда он с Жаном наконец… Когда между ними случился тот разговор, после которого ничего не стало проще, но многое стало ближе. Когда Жан начал раскрываться. Словами. Взглядом. Касанием, которое он не отдёрнул. И вот теперь он уходит. А Жан остаётся. Один. В своей голове. И он знал, насколько опасное это место. Насколько легко заблудиться, когда всё внутри снова начнёт говорить: это было ошибкой, ты зашёл слишком далеко, ты не заслуживаешь. Он знал, как легко Жан умеет себя закрывать. — Что-то случилось? — голос Жана прозвучал спокойно, но Джереми знал: он почувствовал. Он заставил себя улыбнуться. Поднял глаза. И соврал: — Просто… семейный ужин. Позвали заранее. Он чувствовал, как тянет скулы от натянутой улыбки. Он не хотел уходить. Не сегодня. Не с ним в этом кресле. Не с этой тишиной между ними, которая только начала говорить правду. Пожалуйста, не замыкайся. Не считай это отстранением. Не считай, что я ухожу от тебя. Но он не мог сказать этого вслух. Он мог только быстро закончить с посудой, сделать вид, что не торопится, и потянуть время, как дурак, зная, что каждый лишний жест это ещё одна капля тревоги. Ещё одна возможность для Жана всё неправильно понять. Он надеялся, что нет. Что между ними уже достаточно доверия. Но, чёрт, как же он хотел остаться. Через несколько минут Джереми стоял у открытого шкафа в коридоре, перебирал вешалки. Серо-синяя рубашка. Чёрная. Слишком нарядно? Тёмно-зелёный свитер. А вдруг душно? Он не мог определиться. Жан появился бесшумно. Прислонился к дверному косяку. Наблюдал. С минуту молча. — Всё в порядке? Джереми вздрогнул, но не повернулся. — Конечно. Просто... выбираю костюм, чтобы выглядеть максимально не развратным и безопасным. Он натянуто усмехнулся. — Типа: “смотрите, мама, я приличный сын, без драк, драмы и радуги.” Жан молчал. Не пошёл дальше. Только слегка склонил голову. — Ты не обязан притворяться. — Не притворяюсь, — слишком быстро сказал Джереми. — Просто… хочу, чтобы всё прошло гладко. Без инцидентов. Без лишних вопросов. Чтобы не пришлось снова слышать “ты позор семьи”. Он выбрал рубашку, посмотрел на неё, как будто на приговор, и повесил обратно. Жан всё ещё стоял там же. Смотрел. Спокойно. Внимательно. — Ты тянешь время, — наконец сказал он. Джереми обернулся. — А ты всё видишь, да? — Только когда кто-то стоит десять минут перед шкафом и в третий раз отказывается от одинаковых рубашек. Пауза. Джереми вздохнул, провёл рукой по волосам. — Я просто не хочу туда идти. — Тогда скажи это. Не мне. Им. — Легко говорить, когда тебя не держат на крючке через кредитку, жильё и вину за умершего брата, — сорвалось у Джереми резче, чем он хотел. Жан не вздрогнул. Он только смотрел. С пониманием. И ни на секунду не сделал шаг назад. — Тогда просто выбери, в чём тебе будет легче дышать, — тихо сказал он. Джереми кивнул. Не сразу. И с благодарностью, которую он пока не умел озвучить. * Дверь за Джереми захлопнулась. Шаги по лестнице стихли. Потом — звук открывшейся машины. Хлопок двери. Двигатель. Тишина. Жан остался стоять в прихожей. Не сразу понял, как долго просто слушал, как затихают следы его присутствия. Он вернулся на кухню. Бармоглот поднял голову, посмотрел на него, но не подошёл. Пёс чувствовал. Они оба чувствовали. Жан взял стакан. Глоток воды, слишком холодной, слишком резкой. Поставил на стол. Оперся обеими руками о край и просто остался так, глядя на выключенную лампу. Он уехал раньше. Он никогда не уезжает раньше. Жан это чувствует, не умом — телом. В рёбрах. В горле. В запястьях, будто клюшка сорвалась бы из рук, если бы он сейчас держал её. Его дыхание стало короче, резче. Как после удара. Он слышал звонок. Не слова — но этого было достаточно. Тон. Сухой, режущий, как стекло. И голос Джереми после. Улыбка не настоящая. Шутка, чтобы прикрыть волнение. Почему он всё ещё это делает? Почему всё ещё старается быть удобным? Почему всё ещё защищается? Жан сел за стол. Свет не включал. Только окна, чёрные и пустые, отражали его силуэт, будто напоминая: ты остался. Один. Он снова остался один. Он уткнулся лбом в сцепленные пальцы. Не от усталости. От невозможности что-либо сделать. Пытался не думать. Но это не его сильная сторона. Я его партнёр, напомнил себе Жан. Это важно. Это всё. Партнёр должен знать, как работает система. Где слабое звено. Где давит. Где болит. Семья. У Джереми это не поддержка. Это нож под рёбра. Там, где рана никогда не заживает. Жан видел этот взгляд. Когда ты вроде бы дома, но весь твой вес — на краю. Когда ты дышишь так, чтобы не услышали. Говоришь так, чтобы не ошибиться. Когда ты стараешься не выдать, что тебя рвёт изнутри. Потому что если ты покажешь, тебе скажут, что ты слабый. Или стыдный. Или просто разочарование. И самое странное — Жан чувствовал злость. Не на Джереми. А на мир. На то, что этот человек, упрямый, сильный, талантливый до невозможности, всё ещё чувствует, что должен заслужить право быть собой. Жан должен был привыкнуть к таким историям. Их полно. В командах. В коридорах. В его собственной груди. Но с Джереми это злило. Если бы я мог поехать с ним... Если бы мне позволили просто сидеть рядом... Он представил. Окно его комнаты. Джереми открывает его тихо, с тем выражением лица, где чуть-чуть страха и столько же — надежды. Он улыбается. Не как всегда. Без дерзости. Просто облегчённо. Как рядом с ним дышится легче. Жан выпрямился. Сжал кулаки. Это не признание. Он не назовёт это так. Он скажет, что он партнёр. Что это его долг. Что он просто хочет помочь. Но внутри — уже не осталось нейтральности. Он не просто хочет защитить Джереми. Он хочет быть тем, кто никогда не даст ему снова поверить, что с ним что-то не так. Он хочет быть рядом. И если Джереми сорвётся — он будет тем, кто держит. * Кэт сидела на диване, перебирая распечатки лекций, одна нога поджата, вторая лениво гладит Бармоглота, который свернулся у её ног. Квартира казалась тише обычного. Даже ноутбук не шумел. Даже часы, казалось, тикали с осторожностью. С тех пор как Джереми ушёл, воздух будто утратил заряд, как после разряда молнии. Пустота не была тяжёлой, но она чувствовалась в каждом углу. Жан вышел из своей комнаты. Шаги спокойные. Движения выверенные. Как всегда. Но не совсем. Кэт не поднимала сразу головы, услышала по ритму. В его походке было то, что она узнала давно, ещё в первые недели их жизни вместе: Жан что-то решил. Он подошёл к ней. Остановился. Руки — в карманах. Поза нейтральная. Но глаза… нет. — Ты можешь отвезти меня? — спросил он. Кэт подняла взгляд. — Куда? — К Джереми. Пауза. Не от недоверия. От понимания. — Что случилось? Жан покачал головой. Его голос был тихим. Но твёрдым. — Он делает вид, что не тонет. Но он тонет. Медленно. Без шума. А я… должен быть рядом. Кэт смотрела на него секунду — две. В её взгляде не было удивления. Только принятие. Она знала. Давно знала, что Жан держит в себе больше, чем показывает. И что, если он сейчас здесь — значит, что-то в нём перестало умещаться внутрь. — Если кто и может выломать Джереми из его стены, — сказала она, — то это ты. Жан кивнул. Почти незаметно. Взгляд всё ещё был прямой, но внутри за этим стояла буря. Кэт видела. Но не лезла. Никогда не лезла. Она просто встала и добавила: — Возьми худи. Там прохладно. Он не ответил словами. Только короткий взгляд, почти благодарный. Через минуту они уже выходили в ночь, тихую, как сдержанное обещание. И в этой фразе — «Я должен быть рядом» — было больше любви, чем в тысяче признаний. Потому что для Жана быть рядом — значило всё. Значило: я выбрал. Я не уйду. Даже если не умею об этом говорить. Дорога прошла в молчании. Кэт не спрашивала. Жан не объяснял. Но в этой тишине было понимание куда глубже, чем могли бы выразить слова. Жан смотрел в окно. Ночь за городом была чёткой, как вымытая плёнка. Фонари сливались в огненные росчерки. Внутри машины тепло. За её пределами холод, который будто хотел остудить мысли. Не вышло. Он думал о Джереми. О том, как тот уходил. Улыбка, слишком ровная. Спина, слишком прямая. Он видел такие спины раньше. У тех, кто держится до последнего, чтобы никто не догадался, что внутри трещит всё. — Подъезжаем, — сказала Кэт тихо. Жан кивнул. — Спасибо, — сказал он, когда машина остановилась у соседнего дома. Кэт взглянула на него в зеркале. — Удачи. И мягко: — Он тебя ждёт. Даже если не знает об этом. Жан вышел, затянул капюшон на худи и пошёл через двор. Он знал этот дом, знал, где что. Он запомнил. Планировка дома, дорожка к окну спальни, дерево, на которое можно встать, чтобы дотянуться до карниза. Он идёт по знакомой дорожке. Считает окна. Второй этаж. Четвёртое слева — это она. Он запомнил. Он всё запомнил с того вечера, когда ночевал тут с Кэт и Лайлой. Тогда всё было в шутку. Сейчас — ни капли. Он достаёт телефон. Пальцы дрожали совсем чуть-чуть. От холода, конечно. Только от холода. Джереми (контакт без фамилии — просто имя, как он его произносил мысленно, как капитан попросил его называть) Звонит. — Алло? — голос Джереми сонный. Или просто усталый. Или... закрытый. — Открой окно, — спокойно говорит Жан. — Что?.. Пауза. — Открой. окно. На том конце молчание будто кто-то задержал дыхание. Потом шорох. Он сорвался с места, дрожащими пальцами сдвинул раму. Холодный воздух хлынул внутрь. А потом — знакомая фигура. Чёрный капюшон. Жан смотрит вверх. И впервые за вечер Джереми улыбается по-настоящему. Так, как будто всё вокруг бессмысленно, пока он не увидел именно это лицо внизу. — Обычно это я лезу к парням в окно, — шепчет он, опираясь на подоконник. — Сегодня моя очередь, — отвечает Жан. И лезет. Осторожное движение. И Жан, сидящий на подоконнике, как будто это самое обычное дело Как будто делал это всегда. Как будто это его способ сказать: ты не один. И никогда больше не будешь. Жан влез, бесшумно опустился на ковёр. Джереми всё ещё не может поверить. Его лицо светится. Настояще. — Ты правда пришёл. — Ты не должен быть здесь один. И этого хватило. Больше ничего не нужно было говорить. Они уселись на полу. Свет не включён, только мягкое свечение уличного фонаря пробивается сквозь занавески. Джереми подтягивает ноги к груди, прячет лицо в коленях. Он пытается дышать спокойно, но у него не получается. На какое-то время они оба просто сидят. Слушают друг друга. Жан не делает ничего театрального. Не бросается с объятиями. Не задаёт вопросов. Просто сидит рядом. Молча. Ровно настолько близко, чтобы не давить, но и не оставлять наедине с этим домом. — Ты не спал, — тихо сказал Жан, больше не как вопрос, а как констатацию. — Я пытался, — Джереми пожал плечами. — Но у меня в голове... слишком много всего. Жан кивнул. Он понял. Без объяснений. — Ты не понимаешь, — хрипло говорит Джереми. — Как много значит, что ты здесь. Жан не отвечает сразу. Он смотрит на шрамы на собственных руках. Медленно сжимает и разжимает пальцы. — Я, может, и не понимаю… — говорит он, негромко. — Но я знаю, каково это… быть в месте, где тебя не видят настоящим. Он делает паузу. — И если ты не можешь чувствовать себя собой здесь, я буду собой за нас двоих. Жан сидел рядом. Не касался. Не спрашивал. Не шутил, чтобы разрядить. Просто… был. Тепло от его плеча не чувствовалось напрямую, но Джереми знал: стоит податься хоть на пару сантиметров и можно будет облокотиться. Не словами. Не телом. Просто… собой. Джереми вскидывает взгляд. Глаза блестят. Он не плачет. Нет. У него внутри будто перекрыто всё, что связано со слезами. Но он — сбит. Не уязвлён, не сломан. Просто… сбит с привычной траектории. Он пришёл. И это никак не укладывается в привычную схему. Он привык, что к нему лезут. Когда хотят трахнуть. Когда хотят доказать себе что-то. Когда нужно снять стресс или слить злость. Он умеет быть оболочкой для чужого. Привык быть взятым, использованным, вытертым. Но не так. Жан не сделал ни одного лишнего движения. Не коснулся, когда было можно. Не отстранился, когда можно было спрятаться. Не разложил его по частям и не испугался увиденного. Он — просто остался. Чёрт. Внутри всё вдруг сжимается, как будто в груди что-то споткнулось. Чёрт. Он и правда мне нравится. Не “тянет”. Не “было бы интересно”. Он нравится. Так, что страшно. Так, что почти невыносимо терпеть тишину между ними, потому что она не давит — она… приглашает. Жан смотрит в окно. Спокойный. Ровный. Но Джереми видит, как чуть напрягается линия его шеи, как сжаты пальцы на колене. Он тоже чувствует. Он тоже тут. Не телом — собой. — Ты можешь остаться… на ночь, — вдруг говорит Джереми. Голос ломается на последнем слове, и он почти жалеет, что сказал. Но Жан поворачивает голову. Смотрит. И кивает. Джереми откидывается на спину. Смотрит в потолок. Закрывает глаза. Он правда мне нравится, — повторяет он в мыслях. Боже. Я правда вляпался. И улыбается. Потому что вдруг — это уже не пугает. Жан вытягивает ноги. Медленно откидывается к стене. И, не глядя, говорит: — Ты можешь лечь первым. Я посторожу. Никто не войдёт. — Мне не нужно, чтобы ты меня охранял. — Не охраняю. Просто… присматриваю. Если вдруг захочешь быть не один. Молчание. Джереми сдвигается ближе. Не впритык. Просто чуть-чуть, чтобы их плечи почти касались. Он не просит разрешения. И Жан не отстраняется. И они остаются так. Двое в комнате, где Джереми должен был быть один. Где он больше не один. Воздух в комнате чуть душный — будто сам впитал в себя сдержанную злость. Жан сидит у стены, на ковре, вытянув ноги, руки сцеплены в замок. Джереми рядом, сжимает подушку, не смотрит в глаза. Тишина между ними не тяжёлая. Но в ней что-то давит. Что-то ещё не сказанное. — Он правда был здесь, — говорит Джереми тихо. — Брайсон. Жан не шевелится, но внимание его полностью на нём. — Мама накрыла стол. Отчим молчал, как всегда. Брайсон… сразу начал. Даже не поздоровался. Сел напротив и начал плести всякое. Он выдыхает. Смотрит в пол. — “Извращенец.” “Шлюха.” “Позор.” — Джереми сглатывает. — И всё это… в голос. Как будто специально, чтобы мама слышала. Чтобы она ничего не сказала. Потому что она не скажет. Никогда. Жан медленно отрывается от стены. Не подползает ближе, не тянется. Только ровно и твёрдо говорит: — Что ты сделал? — Я… — Джереми усмехается, безрадостно. — Я встал. И сказал, что если он ещё раз назовёт меня так — я разобью ему лицо. Что я не сдамся. Не вернусь в роль, которую они мне прописали. Он вдруг срывается, бросает подушку на кровать: — А они... молчали. Никто ничего не сказал. Ни мама. Ни отчим. Просто смотрели, будто я устроил сцену. Жан качает головой. Медленно. С усилием. — Ты не устроил сцену. Ты дал им понять, что ты больше не тот, кого они могут ломать. — Я только хочу, чтобы… — Джереми зажмуривается. — Чтобы они либо приняли меня, либо оставили в покое. А не этот фарс. Где они кормят меня жарким и воняют благочестием. Тишина. И потом — очень мягко, не по-жановски: — Ты молодец. Джереми приподнимает голову. Жан смотрит прямо. — Не за то, что ты встал. А за то, что ты всё ещё стоишь. Комната замерла. Всё в ней: звук, свет, воздух, будто отступило, позволяя остаться только им двоим. Ни Бармоглота, ни девочек за стенкой, ни мира снаружи, только эта небольшая территория на краю кровати, на которую осел глухой, но тёплый мрак. Остался только осадок. Тот, что не кричит, он разъедает изнутри, медленно, как вода камень. Жан не двигается. Даже не смотрит, будто знает, что сейчас взгляд может быть как наждачка. А тишина единственное, что не причиняет боль. Джереми уже лежит на кровати, свернувшись. Не так, как отдыхают, а как прячутся. Он уткнулся взглядом в точку на стене, но Жан уверен, он её даже не видит. Только через минуту, может, две, Джереми наконец говорит: — Они даже не сказали, что он перегнул, — наконец выдавил он. Голос был тихим, почти безжизненным, и от этого его хотелось слушать ещё внимательнее. — Мама просто… отвернулась. Как будто я должен был сам понять, что это я сделал что-то не так. Жан не шевелился. Он знал: есть состояния, в которые нельзя лезть словами. Есть такие раны, где прикосновение важнее сочувствия. Слова медленные, как будто каждый из них — это шаг по битому стеклу. Жан слушает. Не перебивает. Потому что знает: иногда самое важное — это просто остаться и слушать. — А я… я просто хочу доказать им. Сказать им: «Смотрите. Я не тот, за кого вы меня держите». Но потом... Он замолкает. Пальцы сжимаются в кулаки, белеют. — Потом я понял, что им плевать, кто я. Тишина снова ложится между ними. Но теперь она не пустая. В ней боль, которую не обнимают, потому что боятся сломать ещё сильнее. И только сейчас Жан замечает слёзы. Беззвучные. Они катятся по лицу Джереми так, будто ему стыдно, что они вообще появились. Он не всхлипывает, не прячется, просто позволяет им течь. Как будто не чувствует, что слезы катятся. Жан смотрит и не может отвести глаз. Потому что вот он, Джереми: не капитан, не голос команды, не юноша с железной спиной и стальной усмешкой. А человек. Сломанный, но всё ещё держащий себя в руках, даже если в них остались только осколки. — У меня так мало людей, перед кем я могу быть… вот таким, — выдыхает Джереми, и в голосе не жалоба. Просто правда. — Настоящим. Не собранным. Не шутливым. Просто... собой. Он вытирает лицо рукавом, как ребёнок, и усмехается. Неровно. Как будто хочет извиниться за то, что чувствует. — Прости. Это глупо. Жан смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри сдвигается. Как будто земля под ним изменила структуру. Он сам не понял, когда встал. Когда пододвинулся ближе. Осторожно. Как будто каждое движение — это шаг через минное поле чужого горя. Смотрит. Сверху вниз. Но не свысока. А так, как смотришь на человека, который сейчас нуждается в подтверждении: ты не один. Тебя не бросят. Тебя не забудут. — Это не глупо, — говорит он. Тихо. Почти шёпотом, чтобы не спугнуть то хрупкое, что между ними выросло в темноте. Он стоял чуть выше, в лёгкой тени, и смотрел вниз. На Джереми. На его сгорбленные плечи, на мокрые от слёз щеки, на руки, всё ещё сцепленные в кулаки. И в какой-то момент что-то внутри сорвалось с якоря. И тогда его тело сделало это раньше, чем он успел подумать. Как будто сердце двинуло руки. Это не было решением. Не было выбором. Это было рефлексом. Он протягивает руку. Не настойчиво. Не требовательно. Джереми смотрит на эту руку, как будто не верит. Как будто не знает, что с ней делать. И тогда Жан берёт его ладонь сам. Сжимает её осторожно, как если бы держал не руку, а чужое доверие. Поднёс к губам. И поцеловал. Лёгко. Не как жест страсти. Как обещание. Как молитву. Молчаливое: я вижу тебя. Тепло кожи. Солёность слёз. Шершавость суставов. Всё это было настоящим. Жан остался, держа его руку, не зная, что делать дальше. Пальцы горели, сердце билось, как будто только что нарушил свод законов. Почему я это сделал? Почему я не смог… не сделать? А Джереми… В этот момент Джереми почувствовал, как его тело, всё до последнего нерва, начало падать. Не телом — глубже. Как будто то, что сдерживало его внутри, вдруг отпустило. Он снова начал дышать, но не шевелился. Только чуть сильнее сжал руку Жана в ответ. — Я здесь, — говорит он. — Пока ты разрешаешь. И это не уговор. Не уловка. Просто правда. Джереми не отвечает. Только сжимает его пальцы. Едва заметно. Он всё ещё дрожит. Но теперь дрожь не от одиночества. И этого достаточно, чтобы не сломаться. Тишина в комнате стала плотной и спокойной, как тёплое одеяло после холода. Джереми лежал, опершись спиной о стену, уже не плакал просто смотрел в темноту, будто в ней наконец-то появилось место для дыхания. Жан всё ещё сидел рядом, на полу, прислонившись к кровати. Его ладонь — в руке Джереми. Маленький мост между двумя телами. Они не говорили. Им не нужно было. Потом Жан медленно поднялся. Не потому, что хотел уйти. Просто потянуться, разогнуть спину. Комната вздохнула вместе с ним. И взгляд скользнул по столу. По инерции. Он уже собирался отвернуться. Но зацепился взглядом. Открытый учебник по французскому. Разворот в тетради, полный чернил. Мелкий, напряжённый почерк, как будто написано на пределе сосредоточенности. Словарь. Грамматика. Подчёркнутые фразы: *tu peux me faire confiance*. Рядом каракули на английском. Вопросы, поиски, заметки. «Как сказать, что он не один?» «Лучше *toujours* или *encore*?» «Разница между *aimer* и *adorer*» Жан замер. Словно увидел что-то, что не должен был. Что-то слишком личное. Не для чужих глаз. Будто заглянул в чужую душу, открытую случайно. Он медленно коснулся бумаги кончиками пальцев. Осторожно. Почти с благоговением. Почувствовал, как внутри что-то дернулось — болезненно, но не от боли. Он не знал, как быть с этим. С таким теплом. С таким старанием. — Ты… правда учишь французский, — тихо вырвалось у него. Почти с упрёком. Почти со страхом. — Да, — так же тихо ответил Джереми за его спиной. Жан не обернулся. Он не мог. Он чувствовал, что если сейчас увидит его лицо всё внутри сломается. Или, наоборот, станет цельным. И оба варианта пугали одинаково. — Серьёзно? — Просто… захотелось. — Пауза. — Понимать тебя не только на английском. Не только в экси.. Эти слова пронзают. Так просто. Так глупо. Так… правильно. Жан переворачивает страницу. Там: *Je suis là. Toujours.* Он читает и будто слышит голос Джереми. В своей голове. В своей стране. На своём языке. Он закрывает книгу. Осторожно, как что-то хрупкое. — Ты дурак, — говорит он. Почти шёпотом. Без злости. С тихим восхищением. С нежностью, от которой хочется спрятаться. — Зато преданный, — усмехается Джереми. В голосе мягкость. И Жан оборачивается. Смотрит на него, как смотрят на цель перед броском: выверено, сосредоточено. Он ничего не говорит. Но глаза его — кричат. *Ты правда это делаешь. Ради меня. Ты и правда хочешь понять меня. Не подстроить, не переписать. Понять.* — Спи, капитан, — наконец говорит он. Голос хриплый. Не от усталости — от пережитого. — Только если ты будешь рядом. — Я уже. И тогда Джереми закрывает глаза. Жан садится рядом. Медленно. Осторожно. Как будто боится спугнуть момент. Потом… кладет голову на кровать. Не рядом — близко. Джереми не тянется к нему. Но сжимает его пальцы. И Жан отвечает.