Гестия Карибского моря

Элизабет Тёрнер, в девичестве Суонн, с трудом оторвала взгляд от простиравшейся перед ней бесконечной глади моря и видневшейся вдали тонкой линии горизонта, потёрла глаза, чтобы они привыкли к полумраку, окружившему её, едва она перестала смотреть на яркие солнечные блики на воде, и зашагала вниз по склону холма. Они с Генри уже несколько лет жили на этом маяке, от которого до ближайшей рыбацкой деревушки было несколько миль. Поначалу Элизабет не хотела удаляться от людей, да и Генри было бы куда лучше расти в обществе других детей, но люди сами вынудили её. Везде, где бы они с сыном ни поселились, рано или поздно узнавали, кто она такая, молва передавалась из уст в уста, и слухи, мерзкие грязные сплетни, казалось, цеплялись к самому подолу её юбки. Её называли не то женой, не то вдовой проклятого капитана «Летучего голландца», и это был самый невинный из слухов. Бедному Генри пришлось сполна вкусить доли безотцовщины: его высмеивали, называли бастардом, спрашивали, правда ли его отцом был Уилл Тёрнер — а может, Джек Воробей, Гектор Барбосса или даже сам Дейви Джонс? Упрямец Генри бросался на обидчиков с кулаками, а когда чуть подрос — и со шпагой, скрывал синяки от матери, пока она не заставала его тайком смывающим кровь, текущую из разбитого носа, не выясняла все обстоятельства и не шла разбираться. Она была готова сражаться за сына, как львица, но даже её любви было мало, чтобы противостоять людской молве. Самые отвратительные сплетни до Генри, к счастью, не дошли — их узнала сама Элизабет, когда в сумерках, как обычно, возвращалась домой с берега и невзначай услышала разговор местных кумушек. Притаившись в тени покосившегося дома, она ощущала, будто её медленно окунают в грязь. Что только не придумают люди! Что Джек Воробей взял её силой, когда они остались вдвоём на необитаемом острове; что она, падшая распутная женщина, после этого стала отдаваться всем сразу — Джеку, Барбоссе и Гиббсу, и не последнюю роль в этих пьяных оргиях играл пистолет; что она спала с самим Дейви Джонсом, обвивавшим её склизкими холодным щупальцами; что Уилл — «евнух» и сын на самом деле не от него... Элизабет знала, что после стольких странствий по морям в компании мужчин многие будут считать её падшей женщиной, подстилкой пиратов, их игрушкой для утех. Местные мужчины пару раз пытались домогаться её, и она не выходила из дома без пистолета и кинжала — либо без шпаги, если одевалась по-мужски. Никто бы не поверил, скажи она, что пираты оказались по-своему благороднее «честных людей», что Барбоссе нужна была её кровь (и то не вся!), а не её тело, что Джек, несмотря на свой хитрый и опасный нрав, не насильник и не тронул её на том острове (а если бы и попробовал тронуть, лишился бы кое-чего очень важного!), что Дейви Джонсу, столько лет пробывшему под действием заклятья, чужды были человеческие влечения (разве что любовь к Калипсо ещё теплилась в его бессердечном теле)... Элизабет долго пыталась сдерживаться. Она пыталась быть доброй и понимающей с этими простыми людьми, пыталась ужиться с ними. Но в этот вечер чаша её терпения переполнилась. Если бы подобные слухи распускали мужчины, наутро их уже нашли бы проткнутыми шпагой, но это были женщины, поэтому Элизабет вернулась домой, бесшумно проскользнула мимо спящего сына, взяла самый длинный и жёсткий ремень из тех, которыми она подпоясывала одежду, и снова шагнула в ночь. На следующее утро местные кумушки не могли сесть на то место, которые в своих выдумках об Элизабет и Джеке они столь игриво называли «персиками», а Элизабет с сыном и немногочисленными пожитками исчезли, словно их и не было. И вот теперь они поселились на маяке. Местные жители относились настороженно к красивой холодной женщине с угрюмым лицом и быстроногому молчаливому мальчишке с пытливым взглядом, и старались обходить маяк стороной, так что Элизабет, пусть и ненадолго, всё же обрела долгожданный покой. Про неё ходили слухи, что она жена или вдова пирата, что муж её погиб в море, но она всё ещё ждёт его, что она умеет колдовать, и маяк охраняют злые духи, а в море по ночам можно услышать тоскливые песни русалок. Деревенские дети боялись Генри, да и он сам, наученный горьким опытом, не особо рвался с кем-то дружить. Дни он проводил либо с матерью, пытавшейся обучить его основам грамматики, математики, географии и истории, либо на берегу, пуская по воде самодельные кораблики и наблюдая за кружащимися над волнами чайками, которые оглашали берег пронзительными криками. Элизабет с грустью думала, что сын вырастет нелюдимым волчонком, таким же угрюмым, как она сама, но она ничего не могла с этим поделать. Сундук с сердцем Уилла был надёжно закопан возле маяка, ключ от него Элизабет носила на шее, каждый день выходила на берег и подолгу стояла там, пристально всматриваясь в горизонт, пока глаза не начали болеть. Это было глупо, она знала, потому что Уилл снова сможет ступить на землю не ранее, чем Генри исполнится девять лет и три месяца, и всё же она продолжала надеяться. Уилл не может сойти на берег, но ведь ничто не помешает ей взойти на борт «Летучего голландца»? Она могла бы взять с собой Генри, и они бы вместе отправились в плавание. Конечно, рано или поздно им придётся сойти на берег, ведь Уилл должен переправлять на тот свет души погибших в море, но не лучше ли хоть несколько недель провести со своей любимой и сыном, чем видеть их раз в десять лет? Когда Уилл впервые увидит сына, тот будет мальчишкой, во второй — юношей, в третий — мужчиной... А во что за десять лет превратится она сама? Элизабет подолгу вела мысленные беседы с Уиллом, убеждая, упрашивая, доказывая, надеясь, что ей удастся добиться своего, когда они встретятся после десятилетней разлуки, и им уже не придётся расставаться на столь долгий срок. По ночам ей часто снился Уилл, тот волшебный день, проведённый с ним на берегу, его сильные объятия, крепкие руки, горячие поцелуи, то, как он целовал её колени, её бёдра, её тайные места... Не раз она просыпалась с пылающим лицом, зажимая между ног край одеяла и кусая губы, чтобы не застонать в голос. Но ни разу за всё это время Элизабет даже не подумала о том, чтобы изменить Уиллу. Что бы ни говорили деревенские кумушки, она не хотела никакого другого мужчину, ни пирата, ни морского дьявола, ни с пистолетом, ни с щупальцами, — она хотела своего мужа, с которым они обвенчались на борту корабля в самый разгар битвы. Поздними вечерами, греясь возле камина, она с печальной усмешкой думала, что хотела стать Артемидой-охотницей или Афиной-воительницей, а стала Гестией, покорно хранящей домашний очаг в ожидании мужа. «Повторяй себе это почаще, дорогая», — сказал ей Джек Воробей, когда она призналась, что у них всё равно бы ничего не получилось. Но ей не было нужды повторять: Элизабет знала это твёрдо. Вряд ли Джек смог бы полюбить женщину, которая скормила его гигантскому кракену; вряд ли ветреному капитану «Чёрной жемчужины» нужна была Гестия Карибского моря, терпеливо ждущая у камина и до рези в глазах всматривающаяся в линию горизонта. Она любила Уилла всей душой, в этом Элизабет была твёрдо уверена. И всё же порой она злилась на Джека, что он не пытается найти её и Генри, чтобы увлечь их в очередной водоворот головокружительных приключений, хотя уже в следующий миг радовалась, что Джека нет рядом, потому что не знала, смогла бы устоять, если бы он и впрямь появился и позвал в путь. Однажды возле маяка Элизабет нашла большого чёрного кота с ярко-жёлтыми глазами и хитрым разбойничьим прищуром. Одно ухо у него было порвано, шерсть всклокочена, лапы разной длины, и вообще кот выглядел как самый закоренелый пират, но Генри сразу же привязался к нему и упрашивал мать оставить кота. Не сумев устоять перед умоляющим взглядом сына, Элизабет согласилась. Она выгнала бы кота немедля, посмей он хоть раз оцарапать или укусить Генри, но кот оказался необыкновенно ласковым и сообразительным: не пускал в ход когти и зубы, не гадил в доме, по вечерам громко урчал, свернувшись клубком у камина, и стал неизменным спутником Генри во всех его приключениях. Элизабет назвала кота Джеком, потому что многое в нём напоминало ей Джека Воробья, такого же хитрого, ловкого и живучего. («Капитана Джека Воробья, дорогая», — непременно поправил бы Джек, окажись он рядом). Генри она не рассказывала обо всех их с Уиллом странствиях, а Воробья упоминала лишь пару раз, поэтому имя для кота не вызвало у него никаких вопросов. Генри уже исполнилось девять лет, и вскоре должен был настать тот день, когда Уилл прибудет к ним и наконец-то сойдёт на берег. Чем ближе он надвигался, тем беспокойнее становилась Элизабет. Она не могла найти себе места, зачем-то затеяла тщательную уборку на маяке, стирала одежду и занавески, мыла окна и полы, протирала пыль и расставляла вещи по местам (будто первым, на что обратит внимание Уилл, когда войдёт внутрь, будет слой пыли на подоконниках или заляпанная скатерть на столе!). К тому же приходилось отвечать на нескончаемые вопросы сына: «А я сильно похож на папу?», «А он правда бессмертный?», «А он привезёт мне ракушку со дна моря?», «А это правда, что на «Голландце» служит ещё и мой дедушка?». Когда Генри, наскоро сделав свою часть уборки (то есть сложив игрушки в сундук и смахнув пыль со стола), умчался играть в сопровождении вечно хромающего Джека, Элизабет отправилась к морю. Она долго стояла, глядя на краснеющую полосу горизонта и представляя свою встречу с Уиллом, и опомнилась лишь тогда, когда вокруг стали сгущаться сумерки. Она поспешно принялась спускаться с холма, одной рукой придерживая подол тёмно-бордового платья, а в другой на всякий случай сжимая пистолет. «Надеюсь, Генри с Джеком уже вернулись домой», — успела подумать Элизабет, когда «всякий случай» всё-таки произошёл. Среди кустов что-то мелькнуло, и на дороге возник тёмный силуэт в плаще и шляпе, на боку его блеснул эфес шпаги. Такая встреча в вечерних сумерках не сулила ничего хорошего, поэтому Элизабет, не раздумывая, выхватила пистолет. — Стой! Кто здесь? — Сударыня, я не причиню вам вреда! — фигура немедленно остановилась и вскинула руки. Голос был молодой, по-мальчишески звонкий, и Элизабет, шагнув ближе, сумела разглядеть черты лица юноши, очень привлекательного, с нежной светлой кожей и вьющимися тёмными волосами. Нет, не юноши! — внезапно поняла она. — Вы девушка? — она чуть расслабилась, но ещё не опускала оружия. — А что, так заметно? — незнакомка расплылась в улыбке, обнажив ряд ровных белых зубов. Да, это была девушка, очень красивая и совсем юная, лет на десять моложе Элизабет. — Мне самой приходилось притворяться мужчиной, и женщину в мужском обличье я узнаю всегда, — неохотно ответила она. В кустах раздался шелест, и она тут же направила оружие туда. — Кто там? — Сударыня, уверяю, вам не о чем беспокоиться, — из кустов медленно вышел молодой человек в нарядном, но запылённом камзоле, с кудрявыми тёмно-русыми волосами и щегольски закрученными усиками. Хитрый прищур его карих глаз напомнил Элизабет Джека Воробья, и она нахмурилась. — Кто вы такие? — Анри д’Эрбле, к вашим услугам, — кудрявый галантно поклонился. — А это моя супруга Жаклин д’Эрбле, в девичестве д’Артаньян, — оба они хорошо говорили по-английски, но теперь Элизабет слышала в речи обоих лёгкий французский акцент. — Вы французы? — Да... но думаю, сейчас не имеет значения, откуда мы родом, — осторожно заметил юноша. — Клянусь, мы не причиним вам вреда! Мы здесь в поисках нашего друга и будем благодарны вам за любые сведения о нём. — Мы порасспрашивали рыбаков в деревне, но они ничего не знают, — добавила девушка. Элизабет медленно опустила пистолет. Вряд ли этот Анри, хоть он и чертовски подозрителен, решит надругаться над ней в компании своей супруги. На грабителей эти двое не похожи — слишком уж хорошо одеты, да и на поясе у каждого висит кошель. Конечно, они могут оказаться лазутчиками, прознавшими о сердце Уилла и решившими украсть его, но Элизабет ни за что не пустит их к закопанному сундуку. В любом случае лучше, чтобы эти двое были на виду. — Полагаю, мне следует пригласить вас в дом, — холодно заметила она, кивнув в сторону маяка. Анри и Жаклин, казалось, ничуть не были задеты её неприветливостью. Они спокойно пошли впереди, лишь изредка оборачиваясь на следовавшую за ними Элизабет. Уже у самого маяка навстречу им выбежал Генри и застыл в нерешительности, уставившись на незнакомцев. — Это мой сын Генри, — только тут Элизабет поняла, что не представилась. — А я Элизабет, Элизабет Тёрнер. Супруги вежливо поздоровались с мальчиком. Из темноты, точно призрак, выплыл кот Джек, сделал несколько кругов возле нежданных гостей, потом подошёл к Анри и потёрся о его сапог. — Чёрный кот? — усмехнулся Анри, присел и почесал кота за ухом. — Вижу, вы не верите в несчастливые приметы! — Не верю, — «уж кому-кому, но точно не жене бессмертного капитана бояться несчастливых примет», подумала она. — И правильно! — Джек ласково тёрся о руку Анри, и Элизабет немного успокоилась. Кот очень умный и чуткий, он бы почувствовал, неси незваные гости угрозу. Генри смотрел на новых людей во все глаза, и Элизабет смирилась. — Приглашаю вас разделить нашу скромную трапезу, — сухо произнесла она, отворяя дверь. Анри и Жаклин оказались крайне любезными и дружелюбными гостями. Пока девушка весело болтала с Генри, Анри помог хозяйке накрыть на стол, постоянно прося прощения за доставленные неудобства. — Мы понимаем, почему вы так неприветливо встретили нас. Одинокой женщине с ребёнком, должно быть, страшно жить в этой глуши, и каждый новый человек вызывает опасения. Но уверяем вас, мы не желаем ничего плохого, мы лишь ищем нашего пропавшего друга. После рыбной похлёбки, пирога с луком и яйцами и пары бокалов вина разговор стал более оживлённым. Все присутствующие, даже Элизабет, повеселели. Гости рассказывали о своих приключениях, Генри слушал их с широко распахнутыми глазами, полными восторга, рассеянно поглаживая Джека, свернувшегося клубком у него на коленях. Анри предупредил, что их история может показаться невероятной, на что Элизабет лишь загадочно усмехнулась. Анри и Жаклин, как и ещё трое их друзей, Рауль, Анжелика и Леон, оказались детьми неких знаменитых во Франции мушкетёров, о которых Элизабет ни разу не слышала: Арамиса, д’Артаньяна, Атоса и Портоса. Рассказ о перстне, дарующем бессмертие, гибели отцов-мушкетёров и их возвращении из загробного мира и впрямь мог показаться безумным кому угодно, но не Элизабет, вокруг которой постоянно гибли и воскресали люди: Барбосса, Джек Воробей, Уилл... Особенно её задела за живое история Леона, мальчика-бастарда, не знавшего своего отца и вступившего в роту королевских гвардейцев. Как это было похоже на её собственного сына! Но у Леона не было даже матери, способной защитить его: она умерла, когда он был совсем ещё маленьким, а своего отца, Портоса, он узнал уже будучи взрослым, перед этим заколов его лучшего друга Арамиса. Вскоре после того, как все дети мушкетёров объединились, а отцы покинули их, вернувшись на тот свет, Леон загадочным образом исчез. Его единокровная сестра Анжелика, не верившая в смерть брата, без устали разыскивала его, влюблённый в неё сын Атоса Рауль и их друзья Анри и Жаклин, разумеется, присоединились к поискам. — Анжелика утверждает, что почувствовала бы, если бы Леон умер, и я ей верю. Она хотела стать монахиней, и она очень тонко чувствует мир. В своих вещих снах она видела Леона живым — в каком-то ином мире, но не в мире мёртвых. Она готова обыскать целый свет в его поисках. Скажите, вы не видели этого человека? — Анри показал Элизабет рисунок, сделанный углём на плотной бумаге. — Жаклин сама нарисовала это — она прекрасно рисует, — с гордостью заметил он. Элизабет прищурилась, внимательнее вглядываясь в портрет. Изображённый на нём мужчина со светлыми волосами до плеч, резкими чертами и пронзительным взглядом не был ей знаком. Анри и Жаклин смотрели на неё с надеждой, которую было жаль разрушать, но всё же она покачала головой. — Простите, но я ничем не могу вам помочь. Я хорошо запоминаю лица, но этого мужчину я ни разу не видела. Супруги переглянулись, не скрывая своего разочарования. Помолчав, Элизабет добавила: — Вы говорите, сестра видела его в каком-то ином мире... Я знаю много моряцких баек, и одна из них повествует о гроте, находящемся в нескольких милях отсюда. Говорят, по ночам там порой видят странное свечение, люди заходят туда и пропадают, а появляются через много лет, нисколько не состарившись и думая, что прошло всего несколько дней, рассказывая истории о невероятных местах и созданиях. — И ты запрещаешь мне туда ходить! — пробурчал Генри, глаза которого уже слипались от усталости, а голова клонилась книзу. — Потому что это и правда опасное место. Поверь мне, я видела много опасностей! Так что вы можете отправиться туда, но предупреждаю вас: войдя внутрь, вы уже можете не вернуться обратно. — Благодарим вас! — глаза Анри засверкали. — Мы непременно проверим это место! — Если мы попадём в другой мир и найдём там Леона, не удивлюсь, если вместо благодарности он пошлёт нас к чёрту! — фыркнула Жаклин. — Может, он нашёл там новую службу, подругу, а то и жену! — Уверен, он скучает по Анжелике не меньше, чем она по нему, — возразил ей муж. Ужин продолжался. Элизабет, поддавшись общему откровенному настрою, рассказала кое-что о своих с Уиллом приключениях, умолчав, конечно, о том, кем Уилл является сейчас и что зарыто около маяка. Но она поведала о своём похищении проклятой командой «Чёрной жемчужины», о том, как Уилл с Джеком отправились за ней на край света, о возвращении Джека из мира мёртвых и борьбе с Дейви Джонсом, о морской богине Калипсо, заточённой в теле обычной женщины, о гибели своего отца и Джеймса Норрингтона и о том, как ей, Элизабет, совершенно неожиданно довелось стать королевой пиратов, о сорвавшейся свадьбе с Уиллом и об их внезапном венчании на корабле. Услышав эту историю, её гости переглянулись — судя по огонькам, зажегшимся в их глазах, они были бы рады, носи их собственная свадьба подобный характер. — Уилл покинул меня на десять лет, но со дня на день должен вернуться. Сердце его всегда будет принадлежать мне... — от усталости и выпитого вина голова слегка кружилась, Элизабет клонило в сон. Она смотрела на Анри и Жаклин с завистью: молодые, счастливые, влюблённые, не связанные никакими клятвами, кроме брачных, они могут всегда быть вместе, даже в другой мир они готовы отправиться рука об руку! Спохватившись, что она зря сболтнула про сердце, Элизабет прикусила язык: слишком она расслабилась от вина! Но гости, похоже, не заметили ничего странного. — Если вы так любите его, почему не отправились с ним? — Анри смотрел на неё сочувствующе. — Там, куда он уплыл, для меня слишком опасно, к тому же я ждала ребёнка, — Элизабет бессознательно погладила свой живот. — С тех пор мы не виделись. — Как это, должно быть, ужасно: так долго не видеть любимого человека! — Жаклин бросила быстрый взгляд на мужа. — Я бы так не выдержала!.. Но теперь ваш сын подрос, — она кивнула на прикорнувшего в кресле Генри, и во сне продолжавшего обнимать кота, — и быть может, вы всё-таки сможете отправиться в путь вместе с мужем? — Поверьте, я думала об этом бесчисленное количество дней и ночей, — вздохнула Элизабет. — Ещё десяти лет ожидания я не вынесу. Когда Уилл вернётся, я вцеплюсь в него и не отпущу до тех пор, пока он не согласится забрать нас с Генри с собой... хотя бы ненадолго! — В вас чувствуется боевой дух! — засмеялся Анри, кинув взгляд на жену, словно сравнивая Жаклин и Элизабет между собой. — Как бы то ни было, миссис Тёрнер, мы благодарны вам за гостеприимство, — он поднялся из-за стола. — Мы бы с радостью познакомились с вашим мужем, но мы не можем ждать, — добавила Жаклин. — Если где-то рядом и впрямь есть проход в другой мир, то мы должны найти его как можно скорее. Вдруг Леон и правда там! — И когда мы найдём его, то вцепимся и не будем отпускать до тех пор, пока он не согласится вернуться к нам! — добавил Анри, подражая недавним словам Элизабет. — Как, вы не останетесь на ночь? — удивилась она. — Мы с Жаклин уже привыкли ночевать на открытом воздухе. К тому же я вижу, как вас стесняет общество незнакомцев. Не хочу, чтобы вы провели эту ночь без сна, переживая за себя и своего сына. Элизабет слишком устала, чтобы спорить и изображать вежливую гостеприимную хозяйку, поэтому она просто кивнула. Жаклин тоже встала из-за стола, осторожно положила на него блестящую серебряную пряжку и подошла к мужу. — Это единственное, что я могу оставить на память вашему сыну, — извиняющимся тоном проговорила она. — Надеюсь, вы скоро воссоединитесь со своим мужем, и следующие десять лет пройдут для вас менее тягостно. — Благодарю, что скрасили моё одиночество, — Элизабет пожала руки им обоим. — Надеюсь, вы найдёте своего друга в добром здравии. Когда они распрощались, и Анри с Жаклин зашагали по тропинке вниз, Элизабет ещё долго смотрела им вслед, думая о том, как эта молодая влюблённая пара похожа на них с Уиллом. Отважная до безрассудства девушка, отлично владеющая клинком, и прекрасный юноша, готовый отправиться за ней на край света... Она смахнула выступившие на глазах слёзы, вошла внутрь, затворила дверь, плотно заперла её, разбудила сына, велела ему ложиться в постель, рассеянно почесала за ухом сонно мурлыкающего Джека и сама зашагала в спальню. И сон её был крепок и глубок как никогда. Уилл вернулся на следующий вечер. Элизабет стояла на холме, одетая по-мужски, прямая и тонкая, одной рукой прикрывая глаза от яркой вспышки зелёного света, а другой обнимая за плечи сына, который с радостным изумлением глядел на появившийся на горизонте корабль. «Летучий голландец» быстро приближался, и был уже виден силуэт Уилла на мачте. Ветер трепал ворот его белой рубахи, обнажая страшный рваный шрам с левой стороны груди, тёмные вьющиеся волосы стягивала повязка, придающая ему неуловимое сходство с Джеком Воробьём, и Элизабет не видела, но чувствовала пристальный взгляд, устремлённый на берег, и едва заметную улыбку на губах Уилла. «Нет, снова на десять лет я тебя не отпущу», — подумала она, чувствуя, как губы расползаются в ответной улыбке, и наконец-то позволила давно сдерживаемым слезам пролиться.