All for the sake of twilight

Едва алое зарево коснулось горизонта, разгоняя предрассветный сумрак, Натаниэля словно выдернули из глубокого забытья. Сон не отпустил его мягко; сознание вспыхнуло резко, болезненно. Спина была покрыта липким потом, одежда прилипла к телу – отвратительное напоминание о ночных кошмарах. Недавнее прохладное облегчение, дарованное Эндрю, обернулось обжигающим холодом, проникающим до костей. Эндрю пребывал в полусонном состоянии, о котором когда-то рассказывал – между сном и реальностью, в точке, где тело отдыхает, а разум настороже. Он не проснулся, ничего не спросил, даже не пошевелился, когда Нат, дрожа всем телом, освободился от его объятий и встал с кровати. Это молчание было полным понимания и бережной заботы. Опустив босые ноги на холодный пол, Натаниэль почувствовал, как привычная тишина в его голове рассеялась. Её заменил ненавистный гул. Не четкая мысль, а назойливое жужжание, словно тысячи невидимых насекомых ползали у него под кожей. Он устало провел руками по лицу, ощущая колючую щетину. Казалось, что его череп разрывают изнутри. Автоматически, почти не глядя, он нашел на стуле смятые штаны. Не удивился бы, если бы они принадлежали Эндрю — их запахи и размеры давно смешались. Натянул их, надел первые попавшиеся кеды, не завязывая шнурки, и тихо, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. Эндрю тактично молчал. И Нат знал причину. В голове у того было не лучше. Если его разум атаковал навязчивый рой, то сознание Эндрю погружалось в нечто иное, тягучее и страшное – в саморазрушение. В ту бездонную пропасть, куда он прятался, когда мир становился слишком шумным, а контроль – слишком шатким. И впервые за долгое время Натаниэль, обычно готовый разделить любую боль, не хотел знать, что там происходит. Это болото, засасывающее его парня, было особенным. Из него не мог выбраться даже сам Эндрю. Но самым тяжелым было осознание простой, горькой правды: этим болотом, этой новой угрозой для Эндрю… был он сам. Натаниэль Веснински. Тот, кто ворвался в его замкнутый мир, перевернул все, стал частью его семьи. А теперь готов пойти на смерть, лишь бы защитить эту семью. И Эндрю, всегда контролирующий ситуацию, на этот раз был бессилен. Лишь молча наблюдал, как самый дорогой ему человек идет навстречу гибели. И это бессилие, этот тихий гнев, и были тем самым болотом. Натаниэль вытолкнул себя на террасу, и первый же глоток воздуха — свежего, влажного, пахнущего сырой землей и предрассветной прохладой — ударил в легкие, как удар хлыста. Он остановился на секунду, позволив этому потоку омыть лицо, но этого было мало. Тело требовало движения, побега, физической боли, которая могла бы затмить внутреннюю. Он опустился на холодные деревянные ступеньки, с силой затянул разболтавшиеся шнурки на кедах, впиваясь пальцами в ткань так, что ногти побелели. Потом встал — резко, всем телом, — и сорвался с места. Не побежал, а именно сорвался, как сжатая до предела пружина, наконец-то вырвавшаяся из тисков механизма. Лес принял его в свои сырые, серые объятия. Воздух здесь был гуще, пах гниющими листьями и жизнью. В редких разрывах еще густой листвы косые, слабые лучи пробивались сквозь туман, превращаясь в молочные, осязаемые колонны света. Ночь отступала, и с каждым вдохом Нат чувствовал, как влажная прохлада понемногу уступает место нарастающему, еще невидимому зною будущего дня. И он бежал. Ноги сами находили ритм, отталкиваясь от мягкой, пружинящей подстилки из прошлогодней хвои и мха. Мозг, еще секунду назад разрываемый роем, начал очищаться. Не думать. Нельзя было думать. Это был не бег, а прохождение полосы препятствий, где каждая кочка, каждый торчащий, скользкий корень, каждая низкая ветка, грозящая хлестнуть по лицу, были реальной, сиюминутной угрозой. Успех зависел от полного отключения мыслей, от слияния с телом, с лесом, с этим диким, бессмысленным маршрутом. Он не думал. Он видел — мелькающую под ногами землю, прыжок через ручей, уклон от ветки. Жужжание в голове растворялось, отступало на второй план, заглушаемое нарастающим гулом крови в ушах, свистом воздуха в горле. Его место занимали другие, более простые и жестокие ощущения: огонь в грудной клетке, с каждым вдохом разгоравшийся все жарче; знакомый, щекочущий зуд в пересыхающем горле; ломота в еще сонных, не готовых к такому насилию мышцах ног и спины. Это была хорошая боль. Чистая. Та, которую можно понять и принять. Она была якорем, впивающимся в плоть и не дающим унесет тебя в море собственных страхов. Он бежал, и лес бежал вместе с ним, а розовые полосы на небе становились шире и ярче, предвещая день, который уже нельзя было отменить. И добежал. Внезапно из зелени, как мираж, возникло знакомое строение — спортивный комплекс Ваймака, спрятанный в самой глубине лесной чащи. Эндрю когда-то притащил его сюда, теперь сюда его принесли его собственные ноги. Натаниэль сбавил ход, перейдя на тяжелую, пыхтящую рысь, пока в туманной дымке рассвета постепенно вырисовывались четкие контуры здания из темного дерева и стекла. Он остановился перед массивной дверью, опираясь ладонями о колени, ловя ртом воздух. Из чистого, почти машинального любопытства он дернул тяжелую ручку — и дверь с тихим щелчком поддалась, оказавшись незапертой. Внутри пахло деревом, лаком для паркета и затхлой тишиной спящего здания. Он не пошел налево, в сторону раздевалок, откуда доносился слабый запах хлорки и пота. Вместо этого свернул направо, в темный пока коридор, который вел к главной арене — корту для экси. Чем ближе он подходил, тем отчетливее сквозь гул собственной крови в ушах начинал различать другие звуки. Ритмичные, яростные удары мяча о пластик ворот. Хаотичный, дробный стук мяча о ракетку, прерываемый резкими, размашистыми свистящими замахами. Кто-то был здесь. Кто-то уже сражался с демонами в этом предрассветном полумраке. Нат приоткрыл тяжелую звуконепроницаемую дверь, ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. На корту, залитом лишь аварийными ночными огнями, был Кевин. Он его не слышал. Был полностью поглощен катарсисом насилия над мячом. Он не играл — он изничтожал. Каждый удар был вложен в мяч с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что тот со свистом врезался в сетку, отскакивал, и снова летел под удар. Кевин выглядел как натянутая до предела струна, вот-вот готовая лопнуть. Каждая мышца, каждый сухожильный рельеф на его руках были видны даже в полутьме. Натаниэль мог предположить почему. Он сам боялся предстоящей встречи. Но Кевин… Кевин боялся куда больше. Он боялся Морияма. Боялся самой тени Эвермора. Боялся вернуться в то гнездо, из которого сбежал, оставив там часть своей души. Боялся, что кроме него туда могут затянуть и Жана. И они сломаются. Оба. Не выдержат давления воспоминаний и страха. Нат наблюдал. Следил за линией плеч, застывших в каменном напряжении. За руками, которые до хруста в суставах сжимали рукоять ракетки, трещавшей под нечеловеческим напором. За ногами, плотно вросшими в паркет. Кевин не отрывал их от пола, будто этот контакт с твердой, реальной поверхностью был его единственным якорем, единственным доказательством: я здесь. На паркете. Рядом с отцом. С семьей. А не там, откуда я сбежал, почти попрощавшись с жизнью. Смотреть дальше было невыносимо. Это зеркало отражало слишком многое, слишком болезненно. Натаниэль медленно, бесшумно прикрыл дверь. Развернулся и пошел прочь, шаги его были быстрее, чем при входе. Он снова вырвался на свежий воздух, в розовеющее утро. И тут он почувствовал это. Не полное умиротворение, но то, ради чего и начал этот бег. Мышцы приятно ныли, в легких пылало, сердце отстукивало четкий, простой ритм. А в голове, хоть и ненадолго, наступила блаженная, оглушительная тишь. Рой отступил, затоптанный физическим изнеможением. Демоны были усмирены. На какое-то время. До дома Натаниэль шел не спеша, уже не бежал, а просто шагал, опустив глаза под ноги. Он вдыхал запах сырой земли и хвои, наслаждаясь редким, хрупким подарком — тишиной в лесу и тишиной в собственной голове. Тревога отступила, устав, растворившись в усталости мышц и ровном, спокойном дыхании. Подойдя к террасе, он почувствовал его раньше, чем увидел — горьковатый, едкий и такой знакомый запах сигарет, врезающийся в чистый утренний воздух. Нат поднял голову. На террасе, опершись локтями на перила и низко склонившись, стоял Эндрю. Сигарета дымилась между его пальцев тонкой сизой струйкой, растворяясь в розовеющем свете. Восходящее солнце, пробиваясь сквозь листву, заливало его спину золотистым светом, а светлые волосы цвета спелой пшеницы вспыхнули вокруг головы сияющим, почти нереальным ореолом. Свет вылепил его профиль с беспощадной чёткостью: резкую линию скул и упрямого подбородка, вздёрнутый нос с едва заметной, боевой горбинкой, длинные, почти белесые ресницы, отбрасывающие тень на щёки. И губы — чуть припухлые, и, как Нат знал наверняка, на удивление мягкие. Нат смотрел на него, и что-то внутри дрогнуло, растаяло. Он не смог сдержать широкой, непроизвольной улыбки, которая растянулась на его лице — улыбки, полной такой беззащитной любви и нежности, что ему на мгновение стало стыдно за её обнажённость. Он, казалось, был весь погружен в это созерцание, но Нат знал — он ждал. Эндрю повернул голову и мускулы на его лице дрогнули в ответ на это немое признание. Он медленно опустил руку с сигаретой вниз, выпустив струйку дыма в сторону, но его взгляд не отрывался от Ната. Он смотрел прямо в его голубые, будто вымытые утренним небом, глаза. И в глазах самого Эндрю, обычно таких тёмных и непроницаемых, заискрились, ожили те самые редкие зелёные вкрапления — вспышки изумрудного света, которые Нат видел всё реже в последние полные напряжения недели. Не говоря ни слова, Натаниэль поднялся по ступенькам террасы к нему. Эндрю следил за каждым его движением, внимательно, почти изучающе. Когда Нат встал рядом, он придвинулся, прижавшись своим плечом к плечу Веснински — плотно, утвердительно. Нат в ответ слегка, по-дружески толкнул его тем же плечом, как бы говоря: «Дурак». А затем наклонился и прижался носом и губами к его щеке. Кожа под губами была прохладной от утреннего воздуха и чуть шершавой от щетины, и пахла табаком, сном и чем-то неуловимо своим. Натаниэль почувствовал, как в миг напряглось плечо Эндрю, разрывая этот хрупкий, интимный контакт. Он оторвался, повернул голову и боковым зрением уловил движение в зеленой чаше леса — два силуэта, выходящие из утренних теней. Он полностью развернулся к опушке, и напряжение в теле Эндрю тут же ушло, сменившись привычной бдительной собранностью. Это были Джереми и Жан. Они вышли на солнечный свет, и картина получилась почти аллегорической. Джереми — его светлые, почти соломенные волосы и загорелая, смуглая кожа золотились в первых лучах. Рядом с ним Жан казался выходцем из иного, ночного мира — его кожа была мертвенно-бледной, стрижка открывала острые черты лица, обрамленные иссиня-черными волосами. Инь и Ян, — усмехнулся про себя Натаниэль, отмечая, как природа сама вылепила из них идеально дополняющие друг друга противоположности. Джереми поднял руку в небрежном, но понятном приветственном жесте. Жан ограничился едва заметным кивком головы в их сторону, его серые глаза были тщательно пустыми, как всегда. — Ваймак дома? — спросил Джереми, его низкий, хрипловатый голос звучал чуть громче, чем того требовала тишина утра. — Проснулся недавно, — прохрипел в ответ Эндрю. Голос его звучал непривычно грубо, и Нат понял — за все время его отсутствия он не проронил ни слова. Джереми коротко кивнул, приняв информацию, и уверенным шагом направился к дому. Жан последовал за ним, отставая на пару шагов, как верная, но не совсем прирученная тень. Проходя мимо Эндрю и Натаниэля на террасе, он на мгновение — настолько короткое, что можно было принять за случайность, — замедлил шаг. Его пронзительный, холодный взгляд скользнул по ним обоим, будто сканер, считывая состояние, напряжение, невысказанные вопросы. Ничего не сказав, он затем ускорился и беззвучно скрылся в дверях. — Уже не так сильно хочешь убить Жана? — усмехнулся Нат, опершись руками о перила и развернувшись, чтобы смотреть прямо в лицо Эндрю. Тот перевёл на него взгляд — тяжелый, неспешный. В его ореховых глазах отражалось утреннее небо и сам Натаниэль. —Он пока полезен, — отрезал Эндрю, его голос был низким и ровным. — Пока, — передразнил его Натаниэль, и улыбка снова тронула его губы, но теперь в ней появилась легкая, игривая искорка. Эндрю в ответ лишь цыкнул — короткий, нетерпеливый звук. Но его взгляд не отрывался от лица Ната. Он скользнул по его глазам, по скулам, и наконец упал на губы — на эти самые губы, что снова растянулись в той улыбке, которая сводила его с ума. Натаниэль почувствовал этот взгляд на своей коже, как прикосновение. Он хмыкнул, понимающе, и произнес одно слово, тихо и четко: —Можно. Эндрю медленно поднял взгляд. Их глаза встретились — голубые, полные утреннего света и понимания, и темные, в которых бушевала целая буря сдержанных чувств. Воздух между ними сгустился. И они, подчиняясь одному чувству, сократили эти несчастные, мучительные сантиметры, что их разделяли. Губы коснулись друг друга — сначала легко, почти неуверенно, просто проверяя реальность контакта. Потом Эндрю слегка надавил, прижимая губы Ната к своим, и в этом движении была вся его суть — требовательная, властная нежность. На мгновение он отстранился, и Нат уже подумал, что всё, но тут Эндрю снова двинулся вперед и мягко, но ощутимо прикусил его нижнюю губу. Острая, сладкая боль пронзила Ната, заставив его вздрогнуть. Прежде чем он успел что-то предпринять, Эндрю смягчил укус, запечатав его легким, влажным поцелуем прямо на укушенном месте — жест одновременно извиняющий и утверждающий. Затем он отстранился полностью. Его дыхание чуть сбилось, но взгляд остался ясным и решительным. — Идём, — сказал он просто, поворачиваясь к двери, как будто ничего и не произошло. Но его рука, опускаясь с перил, намеренно зацепилась за руку Ната, потянув его за собой внутрь дома. Это был не просто призыв. Это был знак: перерыв окончен. Реальность снова ждала их. Он развернулся и направился к двери, не оглядываясь, но зная, что Нат последует за ним. Как всегда. Спустя час тишины, которая в гостиной была гуще и тяжелее любого спора, Эндрю не выдержал. Он резко поднялся с дивана, судорожно полез в карман за пачкой сигарет и, не глядя, нащупал запястье Натаниэля. Его пальцы сомкнулись вокруг него — не прося, а констатируя факт. Он потянул за собой, и Нат, не сопротивляясь, поднялся и последовал за ним через коридор к выходу. Никто не попытался их остановить. Все понимали: их терпению тоже есть предел. Причина этой гнетущей атмосферы была ясна. Джереми и Жан пришли сегодня не просто так. После получения адреса встречи стало очевидно: отпускать Натаниэля одного в логово Мориямы — чистое самоубийство. Нужен был напарник. Тот, кто не только не испортит хитроумную игру слов, но и в случае провала сможет вытащить оттуда не только себя, но и Веснински, желательно живым и невредимым. Эндрю даже не рассматривали. Все в комнате, включая его самого, прекрасно понимали почему. Он был бешеным псом, которого с детства учили бросаться на горло за малейшую угрозу тому, кого он считал своим. Достаточно было бы Ичиро неосторожно повысить тон, косо посмотреть или сделать резкий жест в сторону Ната — и Миньярд забыл бы про все планы, про дипломатию, про собственную безопасность. Он полез бы в драку с холодной, смертоносной яростью, что свела бы на нет весь их хрупкий замысел. Ирония была в том, что он, возможно, лучше всех смог бы «прочитать» Ичиро, понять, на какие кнопки давить. Но воспользоваться этим шансом было невозможно. Его защитный инстинкт был одновременно его главной силой и величайшей уязвимостью. Кевин… Кевин боялся. Он отказался сразу, едва эту тему затронули, и сбежал в комнату к Аарону, как в единственное безопасное убежище. Элисон была слишком колкой, её сарказм и язвительность могли в мгновение ока спровоцировать даже самого сдержанного прагматика. Бетси — мозгоправ. И если Ичиро хоть на секунду заподозрит, что она пытается влиять на его мысли, игра будет проиграна с непредсказуемыми последствиями. Ваймак тоже не подходил. Для Ичиро он был пока врагом номер один — отцом, укрывающим его сбежавший «актив». Его присутствие могло быть расценено как вызов или ловушка. Оставались двое, чья природа делала их потенциально идеальными и одновременно самыми рискованными кандидатами: Рене и Жан. Оба — вампиры. Оба обладали силами, которые могли стать спасением или приговором. И оба были дикими картами, чьи мотивы и устойчивость в критический момент еще предстояло взвесить. Этот невысказанный выбор висел в воздухе, отравляя его, пока Эндрю и Нат вышли подышать дымом и тишиной, пытаясь сбежать от тяжести этого решения, которое всё равно нужно было принять. Прохладный воздух террасы обжег легкие после духоты напряженного молчания в гостиной. Эндрю закурил, делая первую затяжку. Он стоял, отвернувшись к лесу, но его внимание было целиком приковано к Нату, который прислонился к перилам рядом. Запах табака смешался с запахом сырой земли и тревоги. Эндрю затянулся, выпуская дым в сторону леса. — Жан, — выдохнул Эндрю слово сквозь дым, как приговор. — Или Рене, — парировал Нат тихо, глядя на тлеющий кончик сигареты в руках Эндрю. — Мы должны решить. И это должен быть холодный расчет, Эндрю. Не… — он запнулся, — не просто потому, что ты хочешь отправить того, кто тебе меньше нравится. Эндрю цыкнул, но не стал отрицать. Вместо этого он начал раскладывать факты, как карты на столе, его голос был низким и монотонным. — Рене. Полезно, чтобы предугадать ловушку, движение охраны. Но. Это пассивно. Она не сможет влиять. А если её способность сработает в неподходящий момент, выдаст её напряжение… Ичиро не дурак. Он заметит. К тому же, после Дрейка… — Он не договорил. Им обоим было ясно, что хотел сказать Эндрю. Нат кивнул, подхватывая мысль. — Жан. Не знаю, работает ли это сила на вампиров уровня Мориямы, но на охрану — наверняка. И он… он знает их протоколы. Их слабые места. Он думает как они. — Он же их собака, — прошипел Эндрю, но в его голосе уже не было чистой ненависти. Была холодная констатация факта, который теперь можно было обратить в пользу. — И он знает Ичиро. Не так близко, но видел его в работе. — Нат замолчал, обдумывая. — Но есть минус… он их боится. И этот страх может парализовать его в нужный момент. Или, что хуже, заставить подчиниться старой команде. Они оба замолчали, взвешивая риски. Эндрю швырнул окурок на землю и раздавил его каблуком. —Жан, — повторил он, но теперь в его голосе была не констатация, а решение. — Его страх… это не только минус. Он боится вернуться к ним. Значит, сделает всё, чтобы встреча прошла так, чтобы его не забрали обратно. И чтобы не забрали того, за кого он, — Эндрю бросил на Ната колючий взгляд, — по какой-то неведомой причине, вписался. Нокса. Нат вздохнул. Логика была железной. Жан был оружием с двойным зарядом — и против Мориямы, и против самого себя. Но это был единственный вариант, в котором была хоть какая-то стратегическая глубина. —Хорошо. Жан. Эндрю мотнул головой, уже поворачиваясь к двери. Решение было принято. Оно не было хорошим. Оно было единственно возможным в колоде плохих карт. —Пойдём смотреть, как Нокс будет кусать локти. Они вошли обратно в гостиную, принеся с собой запах холода и решимости. Ваймак сидел в своём кресле, и по его ссутуленным плечам, по тяжёлому, застывшему взгляду было ясно — без них чаша весов так и не качнулась. Решение висело в воздухе, отравляя его, но не находя выхода. Эндрю взглядом пробежался по собравшимся и остановился на Рене. Она сидела, завернувшись в плед, и её странные, прозрачные глаза смотрели прямо на него. В них не было ни обиды, ни страха. Было тихое, почти мистическое понимание. «Я знаю, кого вы выбрали, — словно говорил её взгляд. — И я верю, что это верное решение». Она видела эту ветку будущего. И, похоже, принимала. — Моро, — произнёс Эндрю, обрывая мучительную неопределённость. Его голос, хриплый от дыма и напряжения, прозвучал в тишине как выстрел. Эффект был мгновенным. Джереми, сидевший на краю дивана рядом с Жаном, будто получил удар током. Всё его тело напряглось, скулы выступили буграми. Первоначальная, святая цель их альянса — защитить Жана, вырвать его из лап Рико, убрать ту петлю, что душила его годами, — теперь сама выворачивалась наизнанку. Отправлять его обратно, пусть и не к Рико, а к Ичиро, в самое сердце того ада, откуда он сбежал… Это было безумием. Предательством всего, ради чего они объединились. Он не был намерен отпускать его. Ни за что. — Нет, — вырвалось у него низким, опасным рычанием. Его рука инстинктивно легла на колено Жана, не сжимая, но утверждая связь, право собственности, защиту. — Это слишком опасно. А Жан… Жан даже бровью не повёл. Его лицо осталось маской холодного, почти безжизненного спокойствия. Сестра, бывшая смыслом его существования, была мертва. Казалось, ничто уже не могло задеть его так глубоко. Но это была ложь. Он чувствовал её — эту противную, сжимающую тяжесть в груди, глядя на Джереми. На его молчаливую ярость, на беспомощность в его глазах, на то, как его пальцы впиваются в его собственное колено, словно пытаясь удержать здесь, в безопасности. Но решение Жан уже принял. Ещё до того, как Эндрю озвучил его. Он пойдёт с Веснински. Не потому, что его заставляют. Не из страха. А потому что хочет. Потому что впервые за долгое время что-то внутри него кричало, что это — правильно. Это шанс ударить по системе, сломавшей его. Шанс защитить тех, кто… кто почему-то стал важен. И если цена этого шага — его собственная безопасность или даже ярость его альфы, то он готов её заплатить. — Я согласен, — произнёс Жан тихо, но так чётко, что все услышали. Его серые глаза встретились с горящими глазами Джереми. В них не было вызова. Было лишь твёрдое, необоримое решение. — Я иду. Джереми только открыл рот, его грудь вздымалась от гнева и протеста, явно готовясь обрушить на всех лавину аргументов, чтобы открыть им глаза на самоубийственность этого плана. Но на удивление всех, его не дал сделать это Эндрю. — Идём, солнечный мальчик, — рыкнул он, его голос был низким и не оставляющим пространства для спора. Он не смотрел на Джереми. Он смотрел на дверь, но каждый мускул его тела излучал угрозу, направленную конкретно на вожака оборотней. — Эндрю, — начал Ваймак, голос его звучал как предупреждение, но вмешиваться не стал. И что было самым шокирующим — Джереми подчинился. С явной, сокрушительной неохотой, со стиснутыми до хруста зубами, но он встал и, бросив на Жана последний, пылающий взгляд, повернулся к выходу. Даже гнев Джереми не мог затмить холодный, животный инстинкт, подсказывавший, что спорить с Миньярдом, когда тот принял решение и загнал его себе под кожу, — себе дороже. Они вышли, оставив за собой гнетущее молчание. Нат перевёл взгляд на Рене. Та встретила его взгляд и мягко улыбнулась, словно читая его мысли. — Всё будет нормально. Сейчас они понимают друг друга как никто другой, — тихо сказала она, и в этих словах не было утешения. Была лишь горькая правда. Они оба — Эндрю и Джереми — сейчас стояли на одной страшной грани. Оба отправляли в самое пекло тех, кто стал частью их семьи, их плоти и крови. И оба ничего не могли с этим поделать. Эндрю, смирившийся с железной решимостью Ната, принял это как неизбежное зло. И теперь его ярость и бессилие нашли выход в том, чтобы вбить это же понимание — силой, грубостью, давлением — в упрямый череп Джереми. Потому что Жан был таким же упрямым бараном, как и Нат. Отговаривать его было бессмысленно. А других кандидатур, способных пройти этот ад, не оставалось. Нат медленно перевёл взгляд на Жана. Моро уже смотрел на него. Не как на союзника или на того, кому предстоит подчиниться. Он смотрел так, будто видел в нём своё собственное отражение в треснувшем зеркале. Отражение того, кто тоже оказался загнан в угол обстоятельствами, кто тоже принял решение, перешагнув через собственный страх, и кто теперь менялся на глазах, сбрасывая старую кожу жертвы и надевая — пусть и неуверенно, пусть и со страхом — кожу того, кто действует. В глазах Жана читалось не просто согласие. Читалось признание. Мы с тобой одной крови.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Массивные дубовые двери с чёрной стальной фурнитурой, служившие главным входом в Эвермор, отворились беззвучно, пропуская внутрь двух фигур. Невысокого парня с медными, будто пропитанными солнцем волосами, и высокого брюнета с лицом, от которого веяло ледяной, мёртвенной бледностью и старыми болью. Натаниэль и Жан шагнули вперёд, пересекая незримую, но ощутимую границу между свободой и пленом. Воздух внутри был другим — стерильным, прохладным, пахнущим старыми книгами, воском для паркета и скрытой угрозой. Охранники у дверей — вампиры с пустыми, профессиональными глазами — узнали Жана. В их взглядах не было ни удивления, ни радости. Лишь холодное презрение, которое скользнуло по его лицу и остановилось на шее. На татуировке, что была теперь рассечена по середине тонким, неопрятным шрамом — «подарок» Дрейка. Молчаливый знак позора, клеймо сбежавшей и возвращённой собственности. Жан не дрогнул, но Нат уловил, как на мгновение его веки опустились, будто он пытался спрятаться внутри себя. Их проводили внутрь без слов, жестом указывая путь. И началось шествие по коридорам-лабиринтам. Натаниэль шёл по бесшумным, отполированным до зеркального блеска мраморным плитам, разглядывая величественный интерьер замка Эвермор. Высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, гобелены с вытканными сценами охоты, которые казались слишком живыми, холодный блеск золота на лепнине и дверных ручках — всё дышало бездушной, подавляющей роскошью. Это была не просто резиденция. Это был памятник власти, возведённый на костях и секретах. Рядом, в полушаге сзади, шёл Жан. Его поза была прямой, почти деревянной, взгляд упрямо зафиксирован на спине охранника, ведущего их вглубь лабиринта. Натаниэль перевёл на него взгляд. Моро избегал смотреть по сторонам. Он не впитывал детали, не отмечал изменения в убранстве. Он шёл, как узник, возвращающийся в свою камеру, отказываясь признавать знакомые черты своей золотой клетки. Поэтому смотрел только вперёд, туда, где кончался коридор и начиналась неизвестность. Их страх висел в воздухе плотным, почти осязаемым туманом. Но он не парализовал. Он не взял верх. Потому что они оба, до самого мозга костей, знали: за этими холодными, непроницаемыми стенами, снаружи, их ждёт не пустота. Их ждёт семья. Там, в невидимой, но ощутимой близости, был Джереми — тихий, как спущенная с цепи буря, готовый порвать всё в клочья, если Рене увидит в будущем хоть намёк на угрозу. Была Элисон, чьи ноги уже, наверное, непроизвольно подрагивали в готовности сорваться с места и мчаться, сломя голову, сквозь любые преграды, лишь бы вытащить оттуда Веснински. Был Ваймак с его ледяной, сосредоточенной яростью. Был Эндрю… мысль об Эндрю, ждущем снаружи, была одновременно острым лезвием страха за него и самым твёрдым стержнем внутри Ната. Это знание — что за их спинами не пустота, а жилая, яростная сила, готовая в любой момент взломать эти стены, — и не давало страху победить. Оно закаляло волю, превращая её в холодную сталь. Они шли в пасть льва не как жертвы, а как разведчики. Как приманка, в теле которой был спрятан заряженный пистолет, а на другом конце нити дёргали те, кто никогда не отпустит эту нить. Лифт, обшитый темным деревом, поднял их бесшумно и стремительно, будто унося в небо. На последнем, самом высоком этаже, двери раздвинулись, открывая просторный, но на удивление безликий холл. Ещё одни двустворчатые двери — на этот раз из матового черного стекла — растворились перед ними по молчаливому сигналу. Кабинет был огромен, но в нём царила аскетичная, почти пугающая пустота. Ни картин, ни личных вещей, ни намёка на индивидуальность. Всё внимание захватывало одно: массивный стол из черного дерева, стоящий посреди комнаты перед панорамным окном во всю стену. За ним открывался вид, от которого захватывало дух не красотой, а значением — вся территория Эвермора, как на ладони. Лес, ограждения, подъездные пути. Полный контроль. Абсолютная власть, воплощенная в стекле и стали. За столом, спиной к этому виду, сидел человек. Он поднял голову от разложенных документов, когда они вошли. Ичиро Морияма. Он выглядел моложе, чем Нат ожидал. Безупречно гладкое лицо азиата с резкими, словно вырезанными из слоновой кости чертами. Иссиня-черные волосы были убраны в безупречно строгую прическу, ни одна прядь не выбивалась. Но больше всего поражали глаза — такие же темные, как его волосы, но с едва уловимым, опасным отливом. В свете холодной настольной лампы в их глубине мерцал тусклый, багровый отсвет, словно далекое отражение давно пролитой крови. Он был одет в безукоризненный, дорогой костюм темно-серого цвета, который сидел на нём как вторая кожа, подчеркивая не силу, а скорее, хрупкую, ледяную элегантность. Его взгляд, безразличный и оценивающий, скользнул сначала по Жану, остановившись на шраме на его шее на долю секунды дольше, чем было нужно, а затем перешёл на Натаниэля. Нат не представился. Он просто произнёс, и его голос был тихим, ровным, лишенным всякой интонации, как скрип льда: — Моро и Веснински. Мы от Стюарта Хэтфорда. Ичиро отложил в сторону тонкую, почти невесомую авторучку, положив её на стопку документов с такой точностью, будто совершал ритуальное действие. Затем плавным, неторопливым движением отодвинул папки в сторону, освобождая пространство на столе перед собой. Он не спешил. Каждый жест был отмерен, лишён суеты. Его пальцы с длинными, острыми ногтями сплелись в замок, и он положил руки на освобождённую поверхность стола. — Присаживайтесь, — произнёс он тем же ровным, безжизненным тоном. Это не было гостеприимством. Это был приказ, облечённый в форму вежливости. Жест, устанавливающий динамику: он — на возвышении, за своим столом, с видом на свои владения. Они — внизу, на принесённых стульях, на нейтральной, но подчинённой территории. Два низких, но неудобных кресла из чёрной кожи уже стояли по другую сторону стола, точно на том расстоянии, которое считалось приемлемым для деловых переговоров с незначительными фигурами. Охранник жестом указал на них. Нат почувствовал, как по спине Жана пробежала лёгкая дрожь, но тот сделал шаг вперёд и сел, выпрямив спину, уставившись в точку над левым плечом Ичиро. Натаниэль последовал его примеру, опускаясь в холодную кожу. Кресло оказалось жёстким, заставляющим сидеть прямо, не расслабляясь. Идеально для того, чтобы чувствовать себя уязвимым. Теперь они сидели, а он наблюдал. Игра начиналась.