Плата за исцеление (18+)

Сонхва огляделся. Круг был начерчен идеально ровно, в мелу равномерно поблёскивали крупинки соли, а свечи стояли на идеальном расстоянии друг от друга. Три иероглифа были тоже вычерчены золой со специями совершенно одинаково, в четвёртом три поперечные были чуть неровными, но это ничего, он не собирался убивать духа — он будет его умолять, а значит, рваться из круга тому ни к чему. Глубоко вздохнув, он взял книгу в чёрной обложке и любовно огладил её ладонью. Если и было, за что ему благодарить отца, так это вот за это наследство.

***

Дед был известным чернокнижником и знахарем, он многому научил Сонхва, когда тот был совсем мальцом, однако потом родители забрали его от старика, не дав сыну доучиться. Им было страшно, что Сонхва пойдёт по дедовскому пути, и они решили его «спасти». — Но я хочу остаться! — плакал Сонхва, цепляясь за дедовы штаны. — Деда-а, не отдавай!.. — Не могу не отдать, Хва-я, — ласково шептал старик, оглаживая чуть подрагивающей рукой темноволосую голову мальчика, — не могу, чую: не твоя это судьба. Папка твой прав, а я… увлёкся. Папа на самом деле безумно любил Сонхва, тот был единственным, кто мирил его с участью омеги, которому всё время изменяет муж. Отец был кобелиной и даже не пытался это скрыть. Сонхва никогда не испытывал к нему тёплых чувств, часто видел, как папа втихомолку плакал из-за новых слухов, жадно обсуждаемых городскими кумовьями, о том, что отец снова подцепил кого-то из приезжих и шумно гулял всю ночь, прожигая деньги, которые заработал. И это вместо того, чтоб дать Сонхва хоть какое-то приданое, без которого, увы, мальчика ведь никто точно не возьмёт — с его-то трудностями в главном, что есть у омеги. Сонхва и сам, слыша эти злые слова за своей спиной, скрипел зубами и не раз думал о том, что ведь неплохо знает с десяток настоек, которые могут сделать сплетников менее охочими до зловредностей, но… — Ты никогда не должен обращать чарование и знания во вред кому-либо, — не раз говорил ему дед. — Не совершай моих ошибок, будь умницей, Хва-я, и твоё доброе сердце и прекрасное лицо обязательно подарят тебе счастье! Но на самом деле случилось так, что определённое подобие счастья Сонхва подарил сам дед. После его смерти осталось не так много. Тогда отец уже не жил с ними, бросив папу и уйдя к молодому и весёлому парнишке-бете и изумив этим всех вокруг. Но вот эту книгу он сам принёс и отдал сыну. — Дед настрого приказал в завещании отдать тебе, — смущаясь под суровым взглядом Сонхва, пробормотал он. — Ты возьми, возьми. И это… — Он вскинул глаза. — …прости меня, если сможешь. — Не смогу, — сухо ответил Сонхва, взял книгу и, не оглядываясь, вышел из харчевни, где они встретились. Тогда папа уже болел. Болел страшной и мучительной кривицей, которая искажала его лицо во время тяжёлых приступов и сводила страшной, до отчаянных воплей судорогой его руки и ноги. До этого Сонхва мог лишь растирать сведённые конечности горячим салом с травами да дрожащим голосом утешать в перерывах. И ненавидеть отца, виня его во всём, так как, пока он был с ними, болезнь находила лишь редкими-редкими приступами, а теперь стала настырной и страшной гостьей, от которой хозяевам не было жизни. Книга деда оказалась просто кладезем знаний. Благодаря ей Сонхва в два года стал не только отличным лекарем, но и вполне известным в округе человеком, к которому шли с просьбами о лечении — и тяжёлыми баулами с дарами. Одно не получалось: что бы он ни пробовал — ничто не могло вылечить папу. Он облегчил его состояние, однако болезнь никуда не делась. Забитая в какой-то дальний угол, она продолжала приступами отравлять жизнь и без того уставшего от мук омеги, лишая его сил и — желания жить. — Умер бы, — задыхаясь после очередной судороги, весь мокрый и жёлтый от боли, шептал папа, стискивая руку Сонхва, — тебе стало бы легче… легче бы… освободил бы тебя… ты бы уехал и не терпел бы… Выброси ты книжку, выброси, Хва, не доведёт до добра. Он ужасно боялся её — эту книгу. Не раз говорил, что именно из-за неё дед всю жизнь был несчастен и вынужден часто и много переезжать, ибо участь чернокнижника всегда печальна. — Я не чернокнижник, — упрямо твердил Сонхва, — не имею дела с чарованьем на духов. И в последние страницы не заглядываю. Успокойся, всё будет хорошо. Вот, выпей. Снимет остатки боли. Он и впрямь не заглядывал в последний раздел книги, который назывался неприятно откровенно: «Силы тьмы и заговоры на них». Дал себе слово не поддаваться этому соблазну — и стойко его держался. Держался, даже когда в городишке, где он всю жизнь прожил, случился падёж скотины, в котором его тут же с охотой обвинили. Что обидно, слух о том, что скотину извёл именно Сонхва, пустил альфа, который увивался за ним долгие полгода, умильно смотрел, клялся, что юный лекарь ему нравится, что они могут быть счастливы — стоит им огрузиться замужеством. Но Сонхва-то видел, как недовольно морщится альфа, чуя его особенный, мало кому нравящийся аромат кинзы с мятой, как хитро и жадно горят его глаза при взгляде на добротную одежду лекаря и отличную дорогую мебель в его доме. По тому, как по-хозяйски оглаживал он шкафы да стулья, примеривался к сундукам, слишком было видно, что альфа этот представляет уже, как станет здесь хозяином. Вот только Сонхва был слишком умён, чтобы не понять его намерения, и однажды отказал прямо и грубо. Альфа не смог отступить. Вот и кинул он слух, что лекарь-то в городе вовсе не лекарь, а настоящий ведун и злодей, который только и ждёт, как бы кому напакостить и угодить тем самым злым духам, с которыми имеет дело. Много ли нужно тёмному люду, чтобы поверить в откровенную глупость? И то, что Сонхва несколько лет лечил их, обихаживал в родах, оттягивал смерть, помогал их детишкам, если они рождались слабенькими, — всё это сразу как-то оказалось неважным. Скотина в жизни людей была одним из самых ценных богатств, горе от утраты было слишком велико и быстро застило глаза и затуманило голову. Вот и пришлось Сонхва с папой скорым порядком собирать вещи и улепётывать из родного дома, где они оба прожили всю жизнь. Убегали они под проливным дождём и дождём из криков и ругательств: — Убирайтесь, чёрные! — Вон из города, фу-уу-у! Вон, убирайся, вонючка! — Боженьки-то шельму метят: не зря папашу кривьём огрузил: знать, уж больно душа черна, что кривизну схватил! — Прочь, чернота, правильно боженьки наделили тебя вонью: грязную душу не скроешь под красивой улыбкой! Найдём — закопаем живьём! — Вон! Вон из города, проклятый чернокнижник! Бежали они долго, истерзались по дороге, так как нигде не могли найти пристанища: времена трудные, люди везде злые да подозрительные, а недужному да юному омеге с подозрительно неприятным, далёким от обычных, запахом — никто не был им рад. Монеты, что скопил Сонхва, быстро истаяли, так что спасались только ярмарочной продажей снадобий, какие он кое-как, урывками успевал делать. Папе становилось всё хуже, однако он терпеливо сносил лишения, трудился, где мог: и на стирку нанимался, и на уборку огородов в дома побогаче. А потом наступила лютая северная зима и нужно было искать хоть где-то приют, чтоб не замёрзнуть в дороге, занесёнными бураном. С огромным трудом, пройдя через унижение мольбами, Сонхва выторговал себе у старосты небольшой деревушки на окраине Чёрных земель крохотный домик, стоявший почти на опушке тёмного леса, и они поселились там. Зима лютовала здесь долго, у них почти не было припасов, но Сонхва, сцепив зубы, научился делать силки и иногда приносил тощих зайцев и барсуков. Топил жир, делал обереги из лапок, варил жидкие похлёбки и кормил совсем ослабевшего от слёз и уныния папу, который мучился уже не столько от боли, сколько от осознания того, как тяжко приходится его несчастному сыну, вынужденному заботиться он нём, жалком и никчёмном. А Сонхва было бы легче, если папа не чувствовал этого, если бы не попрекал себя ни в чём, если бы принимал заботу сына как должное и имел хоть толику душевной силы, чтобы не расстраивать его, поддерживать словом или хотя бы слабой улыбкой. Однако папа совсем забыл о том, как улыбался раньше. Всё чаще молчал он, сидя на жёсткой лавке у крохотного оконца, или лежал на печи, отвернувшись к стене, и лишь худые плечи его содрогались от плача. А когда Сонхва настойчиво поднимал его, чтобы накормить, он всё больше отказывался слабым голосом и просил сына не волноваться о нём. Но Сонхва не мог не волноваться. Папу он любил до безумия: это был единственный близкий ему человеку, родная кровь, смысл двигаться дальше и терпеть. Но однажды он проснулся в пустом доме: папа ушёл в лес рано утром. Ушёл, чтобы умереть и больше его не тревожить. Так, по крайней мере, захлёбываясь слезами, сказал он нашедшему ему через два часа и едва не поседевшему от ужаса и тоски Сонхва. Тогда, тем вечером, гладя острые плечи заснувшего в слезах раскаяния папы, он и решился. Залез на чердак — узкий и низкий — и открыл книгу деда на последнем разделе.

***

Дед сказал ему как-то, будучи основательно навеселе, что у него есть очень хорошие способности к чарованью. — Ты был бы сильным, Хва, — ласково щуря добрые глаза, пробормотал он, пока Сонхва, сердито шикая и тихонько бранясь, волок его на закорках до дома из распивочной. — Говорю тебе: такого ясного глаза, как у тебя, в нас в роду и не напомнится! Славным был бы заговорщиком на кровь, а то и на болезни. И духи были бы к тебе ласковы: уж больно ты в их вкусе — ладный, стройный, чистый. Поэтому не надо — слышишь? — не надо тебе трогать её, проклятую. — В голосе деда послышались слёзы. — Из-за неё, проклятой, я потерял моего Аю… Сонхва насторожился: о том, что папа его отца, Аю, исчез и дед никому и никогда не говорил, что произошло, он слышал, и ему, конечно, было любопытно, что случилось тогда. Но дед словно понял, что сболтнул лишнее, несколько раз тягостно вздохнул и затянул пьяную песню про тяжёлую судьбину и дальнюю дорогу, которую сулит выпавшая чёрная кость. Расспрашивать было бесполезно: после этой песни дед всегда плакал горько и засыпал с мягкой, слабой улыбкой на бледных губах. Так было всегда, когда он поддавался своим порокам. Так что ни тогда, ни позже Сонхва историю исчезновения своего дедушки-омеги так и не услышал. Но знал, что каждый раз, как вспоминал, дед страдал из-за этой истории, втихомолку лил горькие слёзы и всё никак не мог отпустить, почему-то виня во всём себя. Лишь однажды он как-то между делом сказал: — Всё моя жадность… Не прощается она никогда. Думал, что выхитрю себе счастье — ан вышло не по-моему. Нельзя было — ох, нельзя так с ними… — С кем — с ними, дедушка? — замирая сердцем спросил Сонхва. Но дед встрепенулся, словно очнувшись, смущённо пробормотал, что нечего подслушивать, когда он сам с собой говорит, и уковылял из комнатушки, где они сидели. И вот теперь почему-то это всё вспомнилось Сонхва. Нахмурившись, он сосредоточенно глядел на приготовленный к вызову духа чердак и мучительно решался. Было страшно, очень страшно. Он не знал, что его ждёт, ни разу не имел он дела с тёмными силами. Дед говорил, что в первый раз всем помогают наставники, что один на один оставаться с духом можно лишь опытному и сильному чернокнижнику, владеющему силами для борьбы с этими наглыми, жестокими и жадными существами. Но выбора не было. Сонхва тяжело вздохнул и открыл книгу. Замер на странице, читая предупреждение, выведенное красивыми значками-иероглифами, которым учил его дед и которые давались Сонхва, к его удивлению и удовольствию, крайне легко. В предупреждении говорилось как раз об этом: нельзя использовать заклинание, если хотя бы немного сомневаешься в своих силах. Нельзя смотреть в глаза духу. Нельзя говорить тихим голосом. Нельзя просить больше, чем об одной вещи. Нельзя просить ни о чём для себя. Нельзя отказывать духу в той цене, которую он запросит. Насчёт последнего сделана оговорка: если цена окажется непосильной, можно предложить что-то ценное взамен. По-настоящему ценное для себя, то, что будет мучительно отдать, чтобы дух удовлетворился страданиями. Тогда, возможно, сделка и состоится. Если же чаровник (так здесь назывались чернокнижники) нарушает эти условия, то смерть, скорее всего, станет для него неизбежной. Сонхва прикусил губу и прикрыл глаза. Просьба у него была лишь одна, касалась папы, и он готов был отдать за это всё, что имел. Так что вроде как всё должно было пойти по плану. Он решительно поставил книгу на подставку, взял только что наточенный нож и в одно движение рассёк себе ладонь. Было не очень больно, скорее, неприятно, но это было совершенно неважно. Бормоча заклинание Призыва, он стал обходить круг, капая кровью из сжимаемой с силой ладони поверх смеси соли и мела, которыми были старательно начертаны по четырём сторонам обережные руны-иероглифы, и капли эти красивым ярким горошком ложились на белые полосы. Он старательно следил за ними глазами, пытаясь только на них сосредотачивать внимание, на них — и на собственном голосе, чтобы не дрожал, выговаривая древние слова, обладавшие огромной тёмной силой. Силой, которая ему сейчас так была нужна! Он так увлёкся этим действом, что не сразу заметил лёгкое марево, заклубившееся в центре круга, и лишь когда оно стало расти, темнеть и шевелить беспокойное пламя свечей, он встрепенулся и замер с приоткрытым ртом, ничего не слыша из-за гулко и больно забившегося сердца. Получилось… Получилось! О, боги, боги, у него вышло! Дух — тёмная фигура, закутанная в чёрные одежды, словно струящиеся по ветру, которому неоткуда было взяться на наглухо закрытом чердаке, — парил в паре дюймов над полом. Сонхва заставил себя очнуться от ужаса и изумления, быстро опустился на колени в шаге от круга и опустил глаза. В ответ на это фигура шевельнулась и… тяжело вздохнула. — Опять ты… — Эти слова словно соткались в ушах Сонхва из шелеста трав и движения ветра за окном. — Стой… Не может быть… — Фигура снова шевельнулась и вдруг надвинулась на Сонхва. Тот вздрогнул, стиснул руки, которые сжимал у груди в мольбе, и застыл, ожидая мертвенного прикосновения. — Встань, человек. — Сонхва снова дрогнул, поражённый тем, что эти слова были произнесены уже вполне человеческим, привычным его уху голосом. — Ну, встань. Хочу посмотреть на того, кто в этот раз оторвал меня от дел ради своей нелепой прихоти. — Умоляю… — прошептал Сонхва, низко опуская голову и чувствуя, как словно холодом обхватывает его плечи. — Умоляю, дух, будь милостив ко мне… — Нет, это не… он. — В голосе духа появилась странная, такая неожиданная насмешка. — Тот альфа был наглым и смелым. А ты… Ты-ы… Ты даже круг начертил неверно, мальчик. И где тот, кто должен наставлять и охранять тебя, а? Неужели… О, милый… Так ты тут один?.. — Дух на мгновение умолк, а потом коротко хмыкнул. — Ну, ещё бы… Эта руна мало у кого получается правильно, малыш, вот и у тебя она вышла кривой. Так что теперь пеняй на себя. И мимо совершенно растерявшегося от этих слов Сонхва мелькнуло чёрное, задевая его по лицу и плечу, а потом вдруг его силой вздёрнуло и поставило на ноги. Он в ужасе ахнул, вскинул глаза, пытаясь понять, что происходит — и застыл, не в силах оторвать взгляда от горящих чёрными углями глаз… Самых красивых, самых… невероятных глаз, которые смотрели на него с закутанного почти полностью на манер восточников, что прячут свои лица под покрывалами, лица. Сонхва смотрел в эти глаза — и у него медленно заливало холодом горло, а внутри, в груди, наоборот, начинало разгораться что-то тревожное и… сладкое одновременно. Эти глаза смотрели сейчас с изумлением и восхищением, они прожигали насквозь и не давали ни двинуться, ни заговорить. «Нельзя смотреть духу в глаза!» — яростно мелькнуло в голове, и Сонхва попробовал отвести взгляд, но не сумел: всё тело его словно отяжелело, закаменело, стало непокорным. Он только и мог, что продолжать вытягиваться перед духом и глядеть в эту бездну — полную холодных, серебряных искр бездну его глаз. — Ты похож… — выдохнул, кажется, порывом ветра дух. — Так похож на того безумца, который осмелился сделать это в прошлый раз. Кажется, он остался недоволен ценой, что я взял тогда, разве нет? Почему же опять его род меня призывает? Ну? Не молчи, отве… — И вдруг он замер и медленно поднял голову, а потом прикрыл глаза. — М-м-м-м… — долго выдохнул он. — Ты пахнешь, милый… Ты так пахнешь… Ты ведь не альфа, верно? Ты… — Глаза распахнулись, и Сонхва невольно беззвучно простонал от ужаса: в них больше не было искр — только тьма, непроглядная, властная, неизбежная. — Ты омега… О, мой прекрасный, что же ты молчал… Ну, ответь мне, краса моя, что тебе нужно от меня? Тёмные складки взметнулись, и Сонхва смог зажмуриться прежде, чем его коснулись… пальцы. По ощущениям, просто прохладные, очень ласковые пальцы. Они погладили ему по щеке, тронули подбородок, скользнули лёгким прикосновением по сухим губам и задержались на них, водя и словно пытаясь нарисовать на них что-то. — Такой светлый, — услышал он дыхание у своего уха и содрогнулся от того, что мурашки остро и скоро разбежались по его плечам и спине. — Такой чистый омега. Ну, здравствуй же, моя краса… Я искал так долго замену, я был безутешен — и вот, что вижу? Этот проклятый род дарит мне тебя, снова — столь же безупречного, верно? Ты сам меня позвал, сам дорогу указал и оставил лазейку — всё сам, сладкий… Что же ты молчишь? Почему дрожишь? Или я так страшен? Это было странно, очень странно! Сонхва слышал — и не слышал эти слова, они струились по его жилам горячей кровью и овевали его потный от страха лоб благодатной прохладой, они журчали ему на ухо и опаляли жаром ему тело — они были такими невнятными по смыслу — и так… утешали?.. — Открой глаза, омега, — прошептал ему дух, — я отойду подальше, чтобы не смущать твоё сердце, и ты скажешь, чего хочешь. Я дам всё, о чём бы ты ни попросил. Так что будь смелей, моя краса, слышишь? И он на самом деле отпрянул, освобождая Сонхва дыхание, горло и грудь. Лишь тогда омега смог открыть глаза. Дух был у узкого оконца, в которое было видно лишь тёмное-претёмное беззвёздное небо. Он стоял лицом — если это можно было так назвать — к Сонхва, руки его были скрещены на груди. И он именно стоял на полу — больше не парил в воздухе. И даже складки его одеяния стали какими-то более ощутимыми, что ли, реальными, а не сотканными из марева и тьмы. — Я слушаю, омега, — негромким, чистым, мягким голосом сказал дух. — Говори смелее: зачем позвал меня? — Умоляю! — Сонхва снова сжал руки на груди и тут же почувствовал, как они дрожат. — Спаси моего папу! Пусть он будет счастлив, дух! Умоляю тебя! Дух молчал. Он смотрел пристально, словно выискивал что-то в побледневшем от тоски и страха лице омеги. Сонхва же смотрел ниже его лица, мечась взглядом по едва колышущимся складкам его одеяния. — Пусть папа будет счастлив… — медленно повторил дух. — Или всё же — спаси моего папу? Что из этого, омега? — Он болен кривицей, — горько кривя рот, прошептал Сонхва: отчего-то силы стали оставлять его, он вдруг почувствовал, как страшно услал, как слаб и немощен перед той силой, что была сейчас перед ним. — Он умирает. — Голос его обрёл звучание, но всё равно дрожал. — Я не могу ему помочь, как бы ни старался. Он хочет меня оставить, жалеет меня, а я… — Сонхва рвано вздохнул и стиснул руки на груди. — Я готов на всё, лишь бы исцелить его! — Какой умный омежка, — отозвался тихо и чуть насмешливо дух. — Уловил главное, верно? Самым большим счастьем для твоего папы было бы сейчас именно освободить тебя от себя, и если бы ты выбрал это… Сонхва едва не задохнулся, мгновенно облитый холодным потом, едва смог осознать, что ему только что сказал дух, а тот, посмеиваясь, стал медленно приближаться к нему, а потом — обходить по кругу. — Я не целитель, моя краса, — зажурчал его колдовской голос, обволакивая разум испуганно и рвано дышащего человека, — совсем не разбираюсь в том, как лечить людей. Но, если ты мне заплатишь, я могу точно сказать, что может сделать твоего папу здоровым и сильным, как прежде, когда он был молод. Ты… этого хочешь? — Я… — Сонхва заставил себя сосредоточиться, уже понимая цену каждого слова. — Я хочу, чтобы папа выздоровел, так что то, что ты мне скажешь, должно быть мне доступно. — О! — Дух засмеялся. — Поверь, если всё так, как я думаю, то это будет целиком и полностью зависеть только от тебя! — Значит, я смогу исцелить его? — вскинулся Сонхва, чувствуя, как огромное облегчение накрывает его, дурманя светом надежды. — Конечно, краса моя… — Дух вдруг оказался позади него, и руки его осторожно легли на плечи Сонхва. — Конечно, но… ты должен заплатить мне за это. Скажи, что у тебя есть для этого? Он был так близко… От него веяло туманом — мягким и прохладным, который приятно охватывал горячее от страхов и волнений тело Сонхва, рождая в этом теле странную истому: хотелось отпустить себя, отпустить свои печали и — расслабиться, забыться… отдаться… на волю того, кто сильнее, кто — может помочь… — Не знаю, — зачарованно пробормотал Сонхва, чувствуя, как пальцы духа скользят вверх-вниз по его рукам, поглаживая, будто лаская. — Я… У меня нет золота или камней, я… не знаю, что ценят духи… Но готов отдать всё — только помоги. — Значит, у тебя есть… только ты сам? — Голос обратился в сладкий шёпот, который прошёл по жилам Сонхва неожиданной горячей волной. — У меня есть я сам, — покорно, не до конца осознавая, что говорит, повторил он. — Тогда отдай мне себя, моя краса, — прошелестел дух, и неожиданно его руки обвились вокруг пояса Сонхва и, потянув чуть назад, вдруг развернули к стене чердака, противоположной окну. Сонхва удивлённо вскинул взгляд — и вдруг на этой стене появилось зеркало… Сонхва видел такие большие зеркала только один раз, когда его приглашали в богатый дом лечить заболевшего дворянского дитятю. Тогда он изумился тому, как люди любят рассматривать себя, раз делают такие огромные зеркала — в них можно было рассмотреть себя с ног до головы. Вот и сейчас в том зеркале, которое теперь было на стене старого чердака, он смутно видел себя — всего полностью, от носков старых сапог до раскрытых широко от изумления глаз. Однако чего не было в этом зеркале — так это духа, который совершенно точно был за спиной Сонхва: тот чувствовал себя по-прежнему прижатым к нему, даже краем глаза мог видеть по-прежнему колышущиеся полосы его одежды — но ничего этого не было в зеркале! — Как это… — пробормотал он, таращась в мутноватую глубь неверного стекла. — Почему не видно?.. — О, милый, — ласково прожурчал голос духа над его ухом, — это зеркало из этого мира. А я — не отсюда. Но… Что это? Ох, погоди… сейчас помогу… Он склонился ниже и неожиданно Сонхва дрогнул, почувствовав что-то вроде лёгкого нежного поцелуя, оставленного на его виске — там, где только что билась тонкая иголочка боли, постоянная, к ней он уже привык и даже мог не обращать на неё внимания. Но сейчас, когда эта боль, появившаяся, когда папа пропал и он не мог его найти, вдруг исчезла, он ощутил это остро: было хорошо… так хорошо! Он закрыл глаза и смог расслабить спину, тяжелее наваливаясь на стоявшего позади него и придерживавшего всё так же его духа. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе… — Мелочь, мой прекрасный, забудь. Так вот… Чтобы расплатиться со мной, тебе нужно исчезнуть на время из этого мира и последовать за мной в мой. Обещаю: я верну тебя тут же, как ты со мной рассчитаешься за знание, которое я дам тебе после. Ты мне веришь? — Верю, — прошептал Сонхва. — Но как же я… — Чш-ш… — Руки духа скользнули ему через грудь, и одна накрыла ему рот, заставляя умолкнуть, а вторая… Он дёрнулся и кротко замычал, когда ладонь второй руки накрыла ему член. — Тихо, моя краса… Чш-ш-ш… Вот теперь ты готов… Не сопротивляйся, не дёргайся — будь послушным… ты согласен? Всё ещё согласен заплатить? — Сонхва закрыл глаза и кивнул. — Не-е-ет, закрывать глазки нельзя, милый… — Голос духа стал вдруг ниже, глубже, он словно становился осязаемым, отдавался теперь в ушах Сонхва с лёгкой дрожью, хотя по-прежнему был тихим и ласковым. Послушно открыв глаза, Сонхва задышал тяжелее, так как тут же почувствовал, как рука на его члене стала мягко его поглаживать, мять, явно стараясь возбудить и — к его изумлению и страху — преуспевая в этом. В то же время по его шее, по плечам, по щекам и вискам, рассыпались влажные, мягкие и нежные поцелуи, которые заставляли его тихо постанывать во всё ещё зажимающую ему рот руку. Он осоловело хлопал ресницами и закатывал глаза, его сознание расплывалось, тело послушно отдавалось коварному соблазнителю, который дарил ему невероятные и до сих пор неизведанные им ощущения, а разум… Разум его был одурманен тем, что делал с ним дух, и обманут отражением в зеркале, которое вдруг начало рябить, словно волнами пошло, стало размытым и — внезапно отразило вовсе не то, что было на самом деле: там, в этом зеркале, Сонхва был обнажён, полностью, он изгибался напряжённым телом, словно его корёжило от падучей, и при этом сам Сонхва — здесь, по эту сторону стекла — чувствовал, как сводят его с ума уже совершенно откровенные ласки того, кто стоял за ним… За ним кто-то стоял!.. Да, теперь в этом проклятом зеркале он был не один! За ним был человек — по крайней мере, существо это выглядело как человек. Он был чуть ниже Сонхва, но крепче и явно сильнее его, так как, удерживая в руках совершенно ослабшего омегу, успевал целовать ему шею и умело вести через накрывающее волной нехорошее, стыдное, но могучее возбуждение. Сонхва, поражённый тем, что увидел в зеркале, попробовал его рассмотреть, но глаза закатывались от того, что всё тело звенело наслаждением и предвкушением наслаждения большего, он выгибался в руках своего соблазнителя и всё пытался что-то сказать, попросить остановиться хоть на мгновение, чтобы прийти в себя, но не мог: не было сил, не было воздуха в груди, не было ничего, чтобы противостоять тому, что с ним делали. — Ты готов пойти за мной? — внезапно протянуло у него в голове медовым голосом. — Ты согласен лечь со мной? Скажи да, Сонхва, и я сочту плату достаточной… — Да! — выдохнул Сонхва, закрывая глаза, и тут же вскрикнул болезненно и громко, выгибаясь под зубами, которые впились ему в шею у плеча — там, где возлюбленным ставят метку. — Что ты! делаешь… — Чш-ш-ш… — Это отозвалось со всех сторон словно эхом, и он вдруг увидел, как в зеркале напротив стал медленно меркнуть их силуэт, истаивая быстро и безнадежно. — Тише, моя краса… теперь ты мой… Его потянуло назад, словно в какую-то прохладную вязкую мглу, а потом перед глазами оказалась тьма — плотная, густая, — но он не боялся её: в этой тьме, в этом странном падении, он был не один. Всё те же руки, что только что так жарко ласкали его — они держали его крепко, прижимали к уже вполне ощутимому сильному телу. И был голос — всё тот же, завораживающий и сладкий голос, который шептал: — Не бойся, милый, не бойся… это всего лишь миг — и ты окажешься у меня… А я… О, как же долго я ждал тебя… Слишком долго, чтобы теперь упустить. Внезапно тьма стала расходиться — и Сонхва словно потерялся: всё закружилось перед глазами, тело вдруг обхватил холод — и он вскрикнул, когда очнулся, словно выныривая из омута. Вскрикнул — и открыл глаза. Лицо… Над ним склонилось лицо — молодое и очень-очень красивое лицо. Он тут же узнал его по глазам — тёмным, с серебряными искрами, пронзительным и дерзким, как и ухмылка на полных, красивого рисунка губах. Сонхва несколько раз вдохнул, пытаясь что-то сказать, спросить, что это значит, но тот, кто склонился над ним, вдруг прошептал, переведя взгляд куда-то ниже его глаз: — Хочу поцеловать уже сейчас… Можно? Позови меня! Попроси… поцелуя… Но Сонхва заметался взглядом по сторонам, пытаясь понять, где находится, и наконец-то смог прошептать: — Что это? Где мы… Кто… Он уставился тревожно на снова улыбающегося хищной улыбкой альфу над собой… альфу? Он невольно вдохнул, пытаясь почуять аромат, и альфа усмехнулся и покачал головой. — Не выйдет, моя краса, — проговорил он весёлым голосом, — ты не сможешь меня учуять. Но этого и не надо. Ты… — Его взгляд снова скользнул по лицу Сонхва, а потом и ниже. — Ты здесь, чтобы стать моим. — Как это?.. — растерянно пролепетал Сонхва, снова пытаясь осмотреться и будучи не в силах пошевелиться. — Что это… значит? — Такой невинный, — пробормотал альфа, — просто прелесть… Мне снова повезло, а говорят, что не везёт дважды. Вот только… — Он вдруг заглянул Сонхва в лицо внимательным взглядом. — …чуть сильнее, чем мой… Да, чуть сильнее, но это тоже будет приятно — приручить такого, как ты, моя прелесть. — Где мы? — упрямо проговорил Сонхва, внезапно осознавая, что лежит обнажённым на какой-то постели… или на полу, так как края не было видно, или просто — на пышном тюфяке, удобном, мягком, тёплом… И ему ничуть не холодно, несмотря на то что на нём точно нет одежды. — Скажи… ты — дух?.. Альфа над ним, всё это время рассматривавший его жадным взглядом, засмеялся и, чуть подумав, кивнул: — Я дух. — Он сузил глаза. — Но ты, моя краса, будешь стонать моё имя, а не расу. — С-стонать? — растерянно пролепетал Сонхва. — Конечно, — уверенно ответил дух. — Ты здесь, чтобы ублажить меня, Сонхва. — Омега вздрогнул от этих слов и невольно вжался в тюфяк, к которому всё плотнее прижимал его дух. — Такова моя цена, с которой ты согласился. — Я? — Сонхва смятенно заморгал. — Ты согласился отдать мне себя, разве не так было дело? — Дух внезапно склонился ниже и прошептал ему в самые губы: — Ты так нежен и невинен, Сонхва, что я едва держусь, но… Прошу… Позволь мне поцеловать тебя? Твои губы… — Он вдруг коснулся губ Сонхва, испуганно приоткрытых, пальцами, и тот невольно прикрыл глаза — так приятно было это касание. — …они меня с ума сводят. Но я не могу сам… понимаешь? Ты должен позвать меня. — Как… позвать? — едва слышно прошелестел Сонхва, чуть подрагивая от того, что дух начал осторожно, словно ластясь, потираться о него. Оказалось, что ноги Сонхва раздвинуты, и тот, кто так умело и страстно сейчас снова соблазнял его, был между ними. — Как? — Дух заскользил носом по щеке и виску Сонхва, провёл языком по его шее, от чего Сонхва задрожал сильнее и невольно коротко и жалко простонал. — Ка-а-ак же… — Губы духа взяли в плен мочку уха омеги, и внезапно горячий мокрый язык скользнул по раковинке, облизывая. — Хонджун… — Кажется, это Сонхва почувствовал, а не услышал. — Назови меня… и скажи, что я могу тебя… поцеловать… — Хон… джун… — Сонхва выгнулся от того, что его внезапно пробило возбуждением по позвоночнику: рука духа сжала его член и снова начала ласкать его, так же страстно, умело и жадно, как тогда, у зеркала. — А-а-ах!.. Ты… Ах-ха-а… В этот раз наслаждение было отчего-то слишком острым, наросло почти мгновенно, и он, не в силах противиться самому себе, обнял Хонджуна за шею и стал толкаться в его ладонь сам, закатывая глаза и выстанывая откровенно и высоко. Говорить что-то он был не в силах, соображать — тоже. А дух, казалось, испытывал истинное наслаждение — вот так терзая его удовольствием. Он вдруг скользнул вниз, и жаркий, мокрый плен, в который он взял Сонхва, свёл того с ума окончательно: он застонал тревожно — и прогнулся в спине, кончая… Это было так не похоже на то, что он чувствовал раньше, когда кончал в мучительные, но — слава богам! — короткие течки, старательно ублажая себя сам, что Сонхва совершенно потерялся. Всё тело его звенело затронутой беспокойной и певучей струной, которую ласкал пальцами умелый мастер, и она с готовностью отвечала ему звучной, прекрасной песней. О, да, он слушался того, кто «играл» на нём — и с ним. Он ловил на себе поцелуи Хонджуна, его руки делали с Сонхва, что хотели, они тискали и мяли, они ощупывали и поглаживали, хищно примериваясь — а потом долго брали, проникая в мокрое, скользкое, истекающее смазкой нутро. Дух стонал жарко и звонко, когда, обняв Сонхва за шею, брал его пальцами и чуть сдавливал, лишая воздуха, когда особенно глубоко и быстро долбил его. А потом он перевернул Сонхва на спину и вжал его руки у плеч в подстилку своими. — Смотри на меня, Сонхва, — горячим шёпотом приказал он, — не смей отводить взгляд! И Сонхва туго глотнул и выгнулся, когда Хонджун вошёл в него — но взгляда не отвёл. Он задышал коротко и рвано, вскрикивая и протяжно выпевая свои стоны, когда Хонджун стал медленно, почти лениво, глубоко и длинно толкаться в него, нажимая на его руки и прожигая его взглядом — и не отводил глаз, хотя наслаждение, которое стало почти сразу овладевать им, было почти невыносимым. — Ты мой… — слышал он, хотя видел, что губы Хонджуна не шевелятся. — Упрямый и наивный… Нежный и такой податливый, но… такой сильный и верный… Ты покорил меня, Сонхва, я забираю тебя себе… — Хон… Джу-у-ун! — выстонал он, не выдерживая и выгибаясь с силой, потому что снова кончал. — Да-а-а!.. — Что — да, моя краса? — тут же приник к его уху Хонджун, но вдруг ускорился, сжал ему плечи, втиснулся лицом в плечо — и глухо заурчал, вбиваясь отчаянно, со звучными шлепками, сочными и звонкими, от которых у Сонхва по всему телу пошёл звон. — Мой! — яростно прорычал он. — Мой! Мой! — И замер, чуть подрагивая в объятиях омеги. — Мой… ты слышишь? Прости, но я… не отпущу. — Джун, — коротко шепнули губы Сонхва, хотя сам он не желал ничего говорить, — Джун, я… Голова закружилась, всё вокруг вдруг померкло, и лишь голос из ниоткуда снова зазвучал в ушах: — Ты заплатил, моя краса, что же… дело за малым…

***

Это было как пробуждение после долгого сладкого сна: Сонхва вздрогнул всем телом и очнулся. Открыл глаза в смятении, так как не помнил, чтобы ложился спать — и тут же понял, что не спал. Он был на чердаке, сидел, опираясь на стенку под окном. Тело слегка затекло, но не болело, хотя, если бы он на самом деле поспал в таком положении, оно бы ныло нещадно. — Вернулся? Сонхва вздрогнул и коротко ахнул от неожиданности и тут же нашёл испуганным взглядом того, кто говорил: покачиваясь в центре круга, который был всё таким же — нетронутым, серо-белым с бурыми каплями засохшей крови, дух не касался ногами пола и снова был замотан в чёрные одежды, и лишь глаза — те самые, горячие, тёмные, — всё так же блестели на Сонхва какой-то диковатой радостью. Сразу перед глазами омеги встало лицо духа… то есть Хонджуна — то самое, со струйками стекающего по вискам пота, со страстным оскалом белоснежных зубов, с губами, которые умели так ласкать, и вот этим самым взглядом, хищным и лукавым, с дерзким вызовом. Сонхва тут же привстал, судорожно оглядывая себя: одежда была на месте, и даже нигде не порвана, и чёрный плащ с большим капюшоном, который он накинул, чтобы, если будет необходимость, спрятать под ним лицо, всё так же чуть потягивал ему шею простой металлической застёжкой. — Ты заплатил мне, омега, — снова начал дух, и в голосе его была лёгкая усмешка, — так что теперь я скажу тебе, почему твой отец так болеет и никак не может вылечиться, хотя ты столько делаешь для него. Сонхва медленно поднялся, не сводя с него взгляда, и шагнул вперёд, стискивая руками боковины плаща, как делал всегда, когда волновался. Дух быстро окинул глазами его фигуру, и глаза его чуть сузились, а внутри них снова зажглись искры. — Твой дед, Пак Сонхва, однажды вызвал меня, — вдруг сказал дух и усмехнулся, когда Сонхва ахнул и отступил. — Да… Он был сильным чернокнижником, с молодости учился и преуспел. Но когда его любимый омега родил сына, тот оказался слабым. Стал болеть, стал страдать — и заставлял страдать своего папу и своего отца. Они мучились, и ребёнок просто медленно умирал. — У Сонхва в груди гулко и больно колотилось сердце, он поднёс руку ко рту, словно хотел прикрыться от того, что слышал. Но дух лишь хмыкнул и продолжил: — Это было страшно — видеть, как умирает твой ребёнок. На всё, говорят, воля богов, а доля человека — принимать эту волю. Но у твоего деда был дар. И он им воспользовался. Я пришёл, и он умолял меня помочь ему. Когда я спустился, чтобы посмотреть на ребёнка, то увидел омегу неземной красоты. Это был супруг твоего деда, Сонхва. Голос духа внезапно стал глуше и чуть слабее, но Сонхва едва это заметил — так почему-то больно и страшно стало ему от этих слов. — Я сказал твоему деду, что верну ему сына здоровым, но взамен его супруг должен мне заплатить. Так же, как ты сегодня заплатил мне. Сонхва взметнулся поражённым взглядом к лицу духа, но тот заставил его снова опустить глаза — таким огненным, невыносимо жарким был взгляд его совершенно чёрным сейчас глаз. Дух умолк, и на чердаке повисла густая, тяжкая тишина. — И… что? — выдавил Сонхва. — Ты… Ты забрал его, я знаю. Но при чём тут мой… — Он захотел обмануть меня, — прервал его дух. Он вдруг как-то вытянулся, выпрямился, стал выше и ощутимо мощнее, а ноги его больше не болтались в воздухе, а крепко стояли на полу. — Твой дед обещал мне отдать супруга для утехи, но когда я рассказал, как вылечить его сына от чёрного сглаза, который наложила завистливая старуха-старосёлка, которая была их соседкой, он швырнул в меня чёрной солью и попробовал заговорить рунной вязью, изгнать, чтобы не платить. Сонхва рвано выдохнул и отступил, в отчаянии сводя брови. Это было страшной ошибкой — пытаться обмануть духа. Об этом знали все, кто хотя бы как-то имел отношение к чарованью с духами. — Я наказал твоего деда явной и неявной болью, Сонхва. Дух внезапно шагнул — и вышел из круга, спокойно переступая соль с мелом. У Сонхва перехватило горло от страха, и он торопливо отступил, ещё раз — но ноги его подвели и он, запутавшись в полах длинного плаща, неловко упал набок. Глаз с надвигающегося на него духа он не сводил, губы его тряслись, и он смог лишь нелепо, пятясь, отползти к стене и сжаться у неё, с ужасом глядя на нависающую над ним фигуру в чёрном. — Чего же ты так испугался, моя краса? — вдруг мягко и с какой-то тихой грустью спросил дух. Он протянул руку Сонхва, но тот лишь сжался сильнее, опустил глаза и вжал голову в плечи. — Ты заплатил мне честно, Пак Сонхва, тебе нечего бояться. Эти слова заставили сердце Сонхва забиться больнее, и такой же болью отозвалась губа, которую он прикусил до крови. Заплатил… да. — А вот дед твой платил всю жизнь. Он помнил своего мужа, которого я забрал себе навсегда так хорошо, как будто потерял вчера, потому что на душу его я наложил проклятье незабвения. Это была явная боль. А те, кто связывался с его сыном — тем, ради кого он хотел меня обмануть, — и всеми отпрысками этого рода, становились хворыми, слабыми, немощными. Такими, как сейчас твой папа. — Отпрысками… — обмирая от ужаса, пробормотал Сонхва. — То есть… то есть если бы отец его бросил и он был бы один… — Да, он бы выздоровел и жил бы счастливо и трудно, своей обычной жизнью. Но твой отец одарил его тобой, этаким подарком-проклятьем. И каждый день ты лечил его, мучился рядом с ним его болями — и каждую ночь твоё проклятье, оставленное тебе твоим дедом, пило его силы и заставляло его тело корёжиться в муках. Сознание померкло в глазах Сонхва, он провалился в чёрный колодец обморока быстро и страшно, так как сердце не выдержало и оборвалось с высоты в страшную пропасть невыносимой боли. И последним, что он слышал, были тихие слова, которые кровавой печатью легли ему на душу: — Это была боль неявная, Сонхва. Самая страшная боль.

***

— Папа… — Сонхва положил руку спящего омеги себе на лицо и тихо всхлипнул. — Папочка… Он не хотел быть слабым, не хотел раскисать, он понимал, что именно должен сделать — и это приводило его в ужас, потому что он представления не имел, как это сделать. Он должен был оставить папу одного. Уйти и забрать проклятье, данное ему его родом, с собой. Но… Как будет папа жить без него? Что будет делать? Кто позаботится о нём, пока он не встанет на ноги и не сможет сам работать, чтобы жить? Слёзы текли у Сонхва из глаз сами, а он мог лишь удерживать всхлипы в горле, чтобы не разбудить спящего омегу и не встревожить его. — Что же мне делать? — прошептал Сонхва тоскливо. — Папа… я люблю тебя, так люблю, папочка… — И он стал покрывать лёгкими, невесомыми поцелуями запястье омеги. И внезапно на лицо папы набежала тень, он хрипло выдохнул — и страшная судорога пронизала его тонкие черты, исказив их и превратив красоту в уродство. Сонхва стиснул зубы, чтобы не закричать, а папа болезненно застонал, задышал тяжко, и одинокая слезинка выбежала из-под его ресниц, чтобы пропасть в завитках волос на висках. Он не проснулся, так как ночью, как он говорил, боль была не такой сильной и он мог спать, если был сильно вымотан дневными приступами. Сонхва уложил его руку на подушку и снова склонился, чтобы поцеловать папу в щёку. — Прости меня, папочка, — прошептал он. — Прости нас всех… И неожиданно воздух за его плечами стал плотным, пахнуло чем-то дымным, свечным, знакомым. На миг он замер, напряжённый, но тут же обернулся и едва не вскрикнул от страха, когда прямо перед ним соткалась из воздуха фигура в чёрных одеждах. — Ты! — выдохнул он. — Что ты… — Чш-ш! — оборвал его дух и добавил шёпотом: — Не стоит будить его, не так ли? Что он скажет, если узнает, что его обожаемый сынок стал из-за него чернокнижником? Сонхва горько сжал губы и отвернулся. — Уходи, — едва слышно произнёс он. — Мы завершили сделку. — Разве ты больше не нуждаешься в моей помощи, Сонхва? — И снова этот шёпот зазмеился у его уха, и снова прохладные ласковые пальцы прошлись по его плечам, больше не прикрытым чёрным плащом. Сонхва дрогнул под ними и замер, ощущая, что дух обнял его, хотя самой плоти и не чувствовал. — Что тебе нужно? — сдавленным голосом произнёс он. — Зачем… и как ты вообще здесь?.. — Так ты ведь руну так и не поправил, моя краса, — вкрадчиво прошептал ему на ухо коварный. — А мог бы, когда уходил с чердака. — Не думал, что ты вернёшься, — пробормотал Сонхва, чуть ёжась, потому что ему вдруг стало холодно в руках духа. — Отпусти меня… пожалуйста. — Пожалуйста? — Смех духа был похож на лёгкий звон хрустального колокольчика — такой же стеклянный и прозрачный. — Разве это действует на таких, как я? Ты вызвал меня, но не отпустил, Сонхва. Забыл? Ты свалился почти замертво, а я ушёл сам — чтобы теперь мочь приходить, когда захочу. Сонхва закрыл глаза и прикусил до боли губу. Как он мог забыть… Он же читал об этом, читал, но… Очнувшись в одиночестве на чердаке, он забыл об этом совершенно — сразу пошёл к папе, потому что было почему-то страшно необходимо увидеть его и убедиться, что он жив. — Что тебе нужно? — прошептал Сонхва. — Чего ты хочешь от меня? — Ты очень хорошо знаешь, чего я хочу. — Нежные лёгкие поцелуи рассыпались по шее Сонхва, и он сжался под ними в отчаянии. Да, знал. Точно знал. — Но кроме этого, я хочу тебе помочь. — Как? Сонхва зажмурился, и неожиданно слёзы потекли у него из глаз, он всхлипнул и попробовал закрыть лицо руками, стыдясь себя, но дух не дал: перехватил его руки и сжал одной своей, а второй повернул его лицо вбок и стал осторожно собирать слёзы губами. — Что… что ты делаешь? — задыхаясь от едва сдерживаемых рыданий, пролепетал Сонхва. — Вкусно, — нежно прошептал ему дух прямо в губы. — Ах, какой же ты… Хочешь… Впрочем, всё равно уже. Ты будешь м… — Он замер и вдруг прижал Сонхва к себе ощутимо, с силой, и застыл, вжимаясь в него. — Как ты можешь помочь? — тихо спросил Сонхва. — Ты… можешь помочь папе? Я уйду, оставлю его, а ты… может, сможешь как-то… — Зачем? — чуть помолчав, отозвался дух. — Что будет с ним, когда ты исчезнешь? Сколько потянет он в одиночестве, если так привык, что ты всегда рядом? Здесь, в этом чужом месте, помня о том, что потерял сына и не может его найти… Мм, не думаю, что он долго протянет. Сонхва с силой рванулся и внезапно вырвался из его рук, обернулся — и слова, гневные, злые, полные обиды, замёрзли у него на губах. Дух нависал над его папой, с любопытством рассматривая спящего сейчас на спине омегу. — Красивый, — прошептал он. — Как жаль, что загублен… — Не трогай… — Сонхва в мольбе протянул к нему руку. — Не надо! Я... я сделаю всё, что скажешь, я буду тв… — Он задохнулся от того, что выговорить эти слова не смог, и тяжко выдохнул, пытаясь успокоить буйно разошедшееся в груди сердце. Дух медленно повернул к нему голову, и в его глазах снова зажглись серебряные искры. — Договори, — властно сказал он. — Ну? — Я стану твоим навсегда, — поспешно, глотая звуки, пролепетал Сонхва. — Если ты скажешь, как его спасти, я стану служить тебе, я буду… — Умолкни, омега. — Дух сказал это тихо, но так холодно, что Сонхва почувствовал, как слова буквально леденеют у него на губах. — Мне не нужен слуга. И работник тоже. Ты точно знаешь, что я буду с тобой делать, если ты согласишься уйти со мной. — Но как… — Сонхва снова оборвался дыханием. — Как мой папа… — Папа… — Дух задумчиво обратил взор на спящего омегу. — Твой папа просто всё забудет. — Он протянул руку и осторожно повёл ею над лицом омеги. — Чш-ш-ш… столько боли… столько страдания… Он на самом деле любит тебя больше жизни, Сонхва. Может… не стоит поступать с ним так? Его единственное желание — чтобы ты был счастлив. Он хочет уйти и не мешать тебе. Может… — Он пытливо сузил глаза, кидая взгляд на застывшего Сонхва. — …оставим всё, как есть? Ему недолго осталось, болезнь разъела ему нутро, так что он просто умрёт у тебя на руках, в объятиях обожающего его сына — как и положено благословлённому богами родителю? — Н-нет, — шепнул Сонхва. — Нет, нет! — Он зажмурился и накрыл лицо ладонями. — Не могу, не могу! Я не могу отнять у него всё! Он мне жизнь посвятил, он жил только ради меня! — И ты хочешь это у него отобрать? — Голос был вкрадчивым, и он снова звучал у Сонхва в голове, потому что дух даже не смотрел на него, всё водя руками над папой. — Всё, чем он жил, всё, ради чего он жил — мы ведь отберём всё, если заберём у него память о тебе. Он останется один. Я унесу его в деревню, которая далеко от этой, и оставлю у одного доброго старика, он тоже чернокнижник, но никогда не шёл против нас. Он позаботится о нём, но память… Память к твоему папе не вернётся никогда. Он будет мучительно думать о том, что же такого важного забыл, но не сможет утолить это любопытство. Хочешь? Такой судьбы — хочешь для него? Сонхва молчал. Слёзы катились по его лицу, он не вытирал их, не замечая, они размывали всё вокруг и солью жгли ему глаза. — Ты хочешь, чтобы я сделал это для тебя, Сонхва? — Да… Сделай это, прошу. — И тогда ты станешь моим. И уйдёшь в мой мир, чтобы скрашивать мой бесконечный век своим коротким, чтобы прожить остаток жизни рядом со мной — моим до кончиков ногтей — и умереть на моих руках, оставив меня в безмерной тоске и вечном моём одиночестве? — Я уйду с тобой… Хонджун. Дух дрогнул, словно колыхнулся в воздухе, а потом медленно растаял — и тут же появился прямо перед Сонхва, который замер с опущенной головой посреди комнатки, где спал папа. Тонкие прохладные пальцы приподняли Сонхва подбородок, а чёрные омуты глаз уставились ему прямо в душу. — Попроси меня о поцелуе, Сонхва, — приказал Хонджун. — Это будет печатью для нашей сделки. — Поцелуй меня… — Сонхва рвано задышал, пытаясь не стучать зубами от страха. — Хонджун, — подсказал дух. — Хонджун, — покорно повторил он. — Поцелуй меня… Хонджун. — Ты мой, — прошептал ему в губы дух и приник к ним влажным, сладким, нежным поцелуем. Тут же вокруг них начала подниматься серебристая метель, она поднималась словно от пола и постепенно окутывала и две сплетённые в объятиях целующиеся фигуры, и постель, на которой вдруг завозился и жалко застонал больной омега, чьё лицо снова пронзила боль от судороги — последней в его жизни. А потом, поднявшись до потолка, метель вдруг разом опала — и не оставила никого в комнате. Лишь ставня в окне вдруг жалобно скрипнула — и распахнулась, впуская в пустой дом полновластным хозяином ветер. Ветер тут же зашарил по стенам, жадно вбирая остатки человеческого тепла, зашелестел чем-то в углах, разогнал в ведре золу, поднялся к потолку и проник на чердак. В странной ярости он разметал мел и соль на полу, потушил свечу, что в одиночку горела в подсвечнике на столе, а потом стал ожесточённо листать книгу в чёрной обложке, валявшуюся в углу полутёмного чердака. Он оказался упрямым — это ветер. И долистал её до последней страницы, которую отлепил от предыдущей с трудом, так как давно её никто не открывал, очень давно. А зря. Вот, что было на ней написано: «Нельзя смотреть в Проклятое зеркало, которое открывает дверь между мирами: оно лишает разума и дарит ложные воспоминания. Нельзя давать духу шептать в уши: это лишает дара слышать правду. Нельзя позволять духу касаться твоих губ: это даёт ему власть над твоими словами. Внимание! Нельзя позволять духу целовать в губы: так он выпивает душу и закрывает чаровнику обратный путь в этот мир. Внимание! Ничему из того, что дух говорит вне круга, верить нельзя».