Пеперони на вынос

Холодный свет неона пиццерии Builder Brothers Pizza выхватывал из полумрака только стойку и фигуру Эллиота, склонившегося над кассой. Севен замер у входа, как вкопанный. Опять здесь. Опять он. Сердце бешено колотилось, смешивая страх и ту самую, предательскую, сладкую боль. Он пришел за пиццей для c00lkidd – обычная миссия, наказание за прошлые грехи, ведь черный список висел над ним, как дамоклов меч. Но обычного не получалось. Никогда, когда рядом был Эллиот. Работник поднял голову. Карие глаза, обычно столь сосредоточенные на нарезке пепперони или проверке заказов, встретились с взглядом Севена. В них не было привычной ледяной стены. Была... усталость? Что-то неуловимо иное. Пиццерия была пуста. Ни гула печей, ни звона колокольчика над дверью, ни вечных клиентов. Только они двое в зыбком мире неонового света и тишины. — Я знаю, — начал Эллиот, его голос звучал приглушенно, не так резко, как в реальности. Он отодвинул грязную салфетку, которую терзал пальцами. — Я и ты ненавидем друг друга. И я вижу, как ты напрягаешься, ожидая очередной порции презрения. Я... я устал, Севен. 007n7 не мог пошевелиться. Его прозвище, произнесенное Эллиотом, прозвучало как удар током. Так нежно. Так... неправильно. — Эллиот, я... — он попытался что-то сказать, извиниться в сотый раз за хаос c00lkidd, за разбитые витрины, за украденные робуксы, за все те дни, когда Эллиоту приходилось разгребать последствия выходок его сына и его собственного прошлого. Но слова застряли в горле комом. — Моя семья – братья, весь этот бизнес – они видят в тебе только угрозу. Хаос в человеческом обличье. И они правы, да?— Эллиот вздохнул, прошел за стойку, приблизился. Севен почувствовал запах дрожжевого теста и томатного соуса, смешанный с легким ароматом сыра. —Они правы, глядя на твои старые дела, на то, что твой мальчик продолжает. Но я...— он остановился в шаге от Севена. — Я стою здесь, посреди ночи, в пустой пиццерии, которую ты ненавидишь, а я... я ненавижу тебя за то, что ты сделал с ней. За то, что ты заставляешь меня чувствовать. — Чувствовать? — Севен едва выдохнул. Его мир сузился до карих глаз перед ним. — — Что... что ты чувствуешь? — Глупый вопрос. Опасный. — Гнев. Обиду. Беспомощность. — Эллиот перечислил, и в его голосе не было привычной злобы. Была лишь глубокая, изматывающая усталость. — И еще что-то. Что-то, чего я не могу понять. Почему ты всегда возвращаешься? Почему ты смотришь на меня так... так, будто я что-то значу? Ты же хакер, легенда хаоса. А я всего лишь работник пиццерии, который расхлебывает кашу после того, как твой сын устроит погром. — Ты не 'всего лишь', — вырвалось у 007n7. Его руки дрожали. — Ты... ты держишь все это на плаву. Ты сильный. Честный. Я вижу, как ты работаешь. Я... Он не осмелился сказать "восхищаюсь тобой". Не осмелился сказать "люблю". — Я вижу тебя, Эллиот. Не только работника. Вижу человека, который устал нести все в одиночку. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Неон мерцал, отбрасывая причудливые тени. Эллиот смотрел на него, и в его взгляде было что-то невыразимое – борьба, растерянность, та самая необъяснимая уязвимость, которая сводила Севена с ума в редкие моменты, когда лед хоть немного таял. — Я так устал ненавидеть, — прошептал Эллиот, и это прозвучало как признание, как ключ, поворачивающийся в замке. Его рука медленно поднялась, не для того чтобы оттолкнуть, не для жеста раздражения. Она дрогнула, потом коснулась щеки 007n7. Прикосновение было легким, почти нереальным, обжигающе теплым. — Это так... изматывает. Севен замер, не веря своим чувствам. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мир перевернулся. Запах пиццы, холодок от плитки пола под ногами – все слилось в один фокус: тепло пальцев Эллиота на его коже, близость его лица, глубина его глаз, в которых вдруг не было и тени ненависти. — Эллиот...— его голос сорвался. И тогда блондин наклонился. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его дыхание коснулось губ 007n7. А потом... потом был поцелуй. Мягкие, теплые, нежные, губы прижавшиеся к его губам с робкой, почти вопрошающей нежностью. Это было не похоть, не страсть. Это было... примирение? Прощение? Невысказанная тоска? Севен закрыл глаза, погружаясь в этот невозможный, сладкий миг. Его руки инстинктивно потянулись к Эллиоту, чтобы притянуть его ближе, закрепить этот хрупкий рай...

ЩЕЛК!

Резкий, знакомый звук будильника ворвался в сознание. Неон пиццерии растворился в темноте. Запах теста и соуса сменился запахом пыли и старой электроники. Тепло прикосновения исчезло, оставив лишь ледяную пустоту. Севен резко открыл глаза. Над ним висел потолок его скромного, захламленного жилища. Рядом на кровате мирно посапывал c00lkidd, обняв плюшевого мишку. Губы горели. Он машинально поднес к ним пальцы. Всего лишь сон. Опять. Он сглотнул ком в горле, который был гораздо реальнее, чем призрачный вкус поцелуя. Грудь сжимала знакомая, тоскливая боль. Сколько их уже было, этих снов? Десятки? Сотни? Каждый раз один и тот же сценарий: пустая пиццерия, неожиданная откровенность Эллиота, этот миг невероятной близости... и жестокое пробуждение в одиночестве. Каждый раз он просыпался с ощущением, будто его сердце вырвали и бросили на раскаленную плиту пиццерии Builder Brothers. Он тихо поднялся, стараясь не разбудить сына, и подошел к окну. За ним мерцал город. Он вспомнил, как впервые привел c00lkidd-а домой – маленького, испуганного ребенка, потерянного и одинокого. Он поклялся тогда измениться, стать лучше. Отказался от хаков, эксплойтов, от славы подпольного короля Роблокса рядом с Ноли. Ради сына. Но прошлое, как проклятие, настигло его в лице c00lkidd-а, который, словно в насмешку, унаследовал его талант к разрушению, направив его на пиццерию. Пиццерию, где работал Эллиот. Эллиот... Его Эллиот. Тот, кто олицетворял все, чего Севен никогда не сможет достичь: порядок, честный труд, чистоту. Тот, кто смотрел на него с таким отвращением и презрением, что каждый визит за пиццей превращался в пытку. И тем невыносимее были эти сны – сладкие, мучительные, показывающие ему то, чего никогда не будет.

На следующий день.

Черный список не был пустым звуком. Заказ пришлось оформлять через приложение с самовывозом у бокового входа, где не было витрин, которые мог бы разбить c00lkidd. Севен стоял, вжавшись в стену, стараясь быть невидимым, когда дверь открылась. Эллиот вышел, держа коробку с пиццей. Его лицо, стоило ему увидеть 007n7, мгновенно превратилось в каменную маску. Ни тени той усталости, той уязвимости из сна. Только холодное, профессиональное безразличие, подернутое слоем давней неприязни. — Заказ для... Севена, — произнес Эллиот ровным, лишенным интонации голосом. Он протянул коробку, не глядя в глаза. Севен поспешно взял ее. Горячий картон обжег пальцы, но это был другой ожог – ожог реальности. — Эээ... С-спасибо... – пробормотал он, ненавидя дрожь в своем голосе. Эллиот лишь молча кивнул. Его взгляд скользнул мимо Севена, уставившись куда-то в пустоту за его спиной. Никаких слов. Никаких эмоций. Только лед. "..." – замер Севен, надеясь, отчаянно надеясь, что Эллиот что-то скажет. Хоть слово. Даже грубое. Но была лишь тяжелая тишина. — Просто иди, — наконец бросил Эллиот, его голос был тихим, но резал, как лезвие. Он уже поворачивался к двери, отрезая последнюю ниточку контакта. Севен стоял еще мгновение, сжимая горячую коробку, чувствуя, как жар проникает сквозь картон и обжигает ладони. Обжигал сильнее, чем во сне. Он смотрел на спину Эллиота, исчезающую за дверью служебного входа. В ушах еще звучал шепот из сна: "Я так устал ненавидеть..." Но в реальности ненависть, казалось, была единственной силой, которая не иссякала в Эллиоте по отношению к нему. Он медленно пошел домой, неся пиццу для сына и тяжесть своего невозможного чувства. Губы все еще помнили призрачное прикосновение. Сердце все еще ныло от обмана сна. Он понял вдруг с мучительной ясностью: некоторые раны не заживают. Некоторые вины не искупаются. И некоторые чувства... Некоторые чувства обжигают, как только что вынутая из печи пицца, оставляя на душе болезненный, неизгладимый след. След, который будет греть и жечь его всегда, напоминая о том сладком, несбыточном миге в неоновом свете пустой пиццерии, который никогда не повторится наяву. Он научился жить с хаосом в прошлом. Теперь ему предстояло научиться жить с этим тихим, постоянным ожогом невозможной любви в настоящем. Развязки не будет. Будет только жизнь – с пиццей на вынос, со спящим сыном, и с вечным, тлеющим углем в груди, который звали Эллиот. И этот ожог, он понял, был его наказанием и его единственным утешением. Настоящим, как обжигающий картон в его руках.