Эхо забытого принца: Шепот французской ночи

***

Мои щёки пылали огнём от отцовских пощёчин, но, клянусь, это того стоило. Я раздражённо ступала в свою комнату, слыша шаги Ризли за спиной. Ризли старался идти как можно тише, всё ещё пребывая в смятении от произошедшего. — Могу я задать вопрос? — тихо произнёс он. — Давай не здесь, — ответила я. Пройдя до конца коридора, я вошла в свои покои. — Проходи, — позвала я его внутрь. Ризли последовал за мной, оглядываясь. Комната была обставлена с нескрываемой роскошью, что неудивительно, учитывая богатство нашей семьи. Он повернулся ко мне. Разбитая губа, синяки на щеке и челюсти, всё ещё кровоточили. Осмотрев его, я жестом попросила служанку принести аптечку. — М-да, знатно же он на тебе отыгрался... Ризли хранил молчание, пока служанка принесла аптечку. Она бесшумно поставила её на столик и поспешно покинула комнату. Я с неподдельным любопытством осматривала его, поверхностно оценивания степень нанесенного моим отцом повреждений. Ризли подошёл к столу, его взгляд встретился с моим. — Это пустяки, со мной бывало и похуже, —нервно произнёс он, не желая давать повод для беспокойства. Я жестом указала ему на край кровати. Ризли послушно опустился, не отрывая от меня взгляда. Взяв аптечку со стола, я подошла к нему. Достав перекись и пару ватных дисков, я вновь внимательно осмотрела его. — Можешь, пожалуйста, снять рубашку? — спросила я. Ризли покорно кивнул. Он стянул один рукав рубашки и попытался снять второй, но боль помешала ему. Поняв, что не справится сам, он взглянул на меня, его глаза выражали беспомощность, словно у провинившегося щенка. Я сразу поняла, в чём дело, и, положив препараты, помогла ему снять верхнюю одежду, обнажая его подтянутый торс. Честно признаться я не удержалась от того чтобы не рассмотреть его получше, но сразу же осекоась переходя к делу. Под одеждой на спине и руках Ризли виднелись синяки и порезы, а на животе уже начинала синеть огромная багровая гематома. — Это всё пустяки, — поспешил он успокоить меня. Я нахмурилась. Впервые видела, чтобы отец так сильно избил кого-то. Взяв перекись и ватные диски, я принялась обрабатывать небольшие порезы на его теле. Ризли замер, словно изваяние, пока мои руки касались его ран. На лице его, словно на отшлифованном камне, не дрогнула ни единая мышца, но сквозь эту маску я чувствовала фантомные тени боли, что танцевали под его кожей. Взгляд его, будто то ли голодный то ли жадный, был прикован ко мне, отслеживая каждое движение моих пальцев, каждый вдох. В воздухе повисла тишина, густая, как мёд. Лишь симфония наших дыханий, моих – лёгких, его – глубоких, нарушала её хрустальную чистоту. На мелкие порезы, что ещё алели, я наклеивала пластыри, словно крошечные паруса надежды. Глубокие же раны укрывала нежной марлей, закрепляя её лейкопластырем. Затем настала очередь багровых синяков. Взяв прохладную мазь с гепарином, я аккуратно, словно художник, наносила её на кожу, распределяя невесомыми касаниями пальцев. От этого прикосновения Ризли невольно вздрогнул. Его кожа, истончённая болью, была сейчас как натянутая струна, и каждое касание отзывалось дрожью по всему телу. Но он оставался недвижим, лишь глаза его, два бездонных синих омута, продолжали следить за мной, храня безмолвную историю. Закончив с синяками, я перевела дыхание, но тут же вспомнила о гематоме, что расцвела на его животе, как зловещий, немыслимый цветок. Она была ужасна. Я подозвала служанку, и в моих словах не было ни тени господства, лишь мягкая просьба о льде и повязке. В её глазах мелькнуло удивление, ибо манера моего обращения разительно отличалась от отцовской. Служанка молча кивнула и исчезла. Ризли всё ещё сидел, погружённый в тишину, но в его взгляде, словно предвестник бури, затаилось лёгкое беспокойство. Я вопросительно взглянула на него, и эта лёгкая смущённость, похоже, развязала ему язык. — Могу ли я всё ещё задать свой вопрос? — тихо произнёс он, и в голосе его прозвучала едва уловимая нотка надежды. — О, точно, чуть не забыла, — откликнулась я, и в голосе моём не было ни тени формальности, лишь мягкая интонация, предназначенная для того, кого знаешь давно. — Ты хотел о чём-то поговорить, верно? Ризли кивнул, его брови чуть приподнялись от столь непривычного, обыденного обращения. На его губах, словно рассвет на горизонте, проступила едва заметная улыбка, и я почувствовала, как волна напряжения отступает от него. — Это верно, — ответил он, и в его голосе теперь звучала неприкрытая искренность. — Мне интересно... Почему вы меня защищали? Все остальные дворянские слуги просто взирали на происходящее, как на мрачное представление, и никто из них не посмел вмешаться, как вы. Я устало вздохнула, услышав это привычное "вы". — Пожалуйста, обращайся со мной на ты, — попросила я, и в моих словах звучала просьба, а не приказ. После небольшой паузы я продолжила: — Во-первых, я его дочь. А во-вторых, я не приемлю такого отношения к людям, вне зависимости от их положения. Достоинство человека — не привилегия статуса. Услышав моё "ты", Ризли слегка вздрогнул, но тут же ощутил, как невидимые путы ослабевают. Легкость коснулась его плеч. Он послушно кивнул. — Понял, хорошо, — ответил он, и взгляд его на мгновение ушёл в сторону, словно он погрузился в лабиринт собственных мыслей. Тем временем служанка уже вернулась, неся необходимые материалы. Я поблагодарила её, и в этот момент взгляд Ризли скользнул по нашим лицам, улавливая нечто новое: моё обращение с прислугой было лишено любой тени господства, мы общались как равные души. Он наблюдал, как я обращаюсь со всеми, не только с прислугой, в том числе и с ним самим. В его глазах отразилось осознание: впервые в жизни кто-то видел в нём просто человека, а не слугу, который существует лишь для того, чтобы принимать удары. Это откровение, словно невидимая волна, накрыло его, заставляя на мгновение потерять ориентацию. Приложив ледяной мешочек к его животу, где раскинулась зловещая гематома, я попросила придержать его, пока я накладываю повязку. Ризли безмолвно подчинился. Он приложил лёд, его руки были тверды и послушны, пока мои пальцы колдовали над повязкой. Его взгляд, словно неразрывный шёлк, оставался прикованным ко мне, ни одно моё движение не ускользало от его внимания. Он наблюдал как мои нежные руки, чьи прикосновения были лёгкими и деликатными, как ласка утреннего ветра, стараясь не причинить ему боли. Закончив с повязкой, я выдохнула, словно сбросила невидимый груз. Но тут же вспомнила о его лице, о щеке и подбородке, которые ещё ждали моего вмешательства. Ризли сидел тихо, понимая, что исцеление ещё не завершено. Он чуть повернул голову, предоставляя мне полный доступ к щеке и подбородку, где зияла рассечённая губа. Я осторожно провела кончиками пальцев по линии его подбородка, словно исследуя неведомый ландшафт. — Сильно болит? — мой голос был тихим, в нём читались мягкость и капля беспокойства. Ризли ощутил невесомое, щекочущее прикосновение моих пальцев, и лёгкий румянец окрасил его скулы. Кожа его, и без того гипер чувствительная, теперь ощущала буквально каждое моё прикосновение. Холодное касание моих хрупких, словно хрусталь пальцев, мурашками отдалась по его коже. Он вздрогнул будто от ожога но не подавал виду что что-то не так. Он поспешил ответить, стараясь не выдавать смятения, что зародилось внутри: — Нет, всё нормально. Убрав руку, я взяла ватные диски и спирт, очищая его лицо от засохшей крови. Затем, взяв немного ваты и нанеся на неё перекись, я аккуратно взяла его подбородок, слегка приподнимая вверх. — Сейчас может быть чуть-чуть неприятно, — предупредила я шепотом, в чьем голосе читалась нотка заботы. Я стала аккуратными движениями проходить ватой по рассечённой губе, дезинфицируя рану. Ризли сидел безмолвно, позволяя мне творить. Пока вата касалась его губы, румянец на его щеках и не собирался сходить. Странное чувство зародилось внутри, такое нежное и манящее не позволяя смотреть на ситуацию в целом трезво. Он чувствовал нежные прикосновения к своему лицу, и старался не делать резких движений, лишь его глаза, полные интереса ко мне, следили за каждым моим действием. Я заметила, как он слегка дёргался, и решила слегка подуть на губу, когда обрабатывала её. От лёгкого, прохладного дыхания моих губ по телу Ризли пробежала волна мурашек. Он чувствовал, как его щёки горят всё сильнее, и старался игнорировать это странное, щемящее чувство в животе, когда мои пальцы так нежно касались его лица и губ. Закончив с губой, я наклеила на рану пластырь, словно маленький флаг победы. Затем я принялась обрабатывать его скулу, повторяя те же бережные движения. От каждого моего прикосновения кожа Ризли покрывалась мурашками, он сидел тихо, его взгляд не отрывался от меня. Он не мог понять, почему от моих касаний по телу разливались столь приятные ощущения, и почему его сердце начинало биться быстрее, словно пойманная птица. Но, резко встряхнув головой, он заставил себя отвлечься от этих мыслей и чувств, отбрасывая их на потом, будто они не нужный хлам. — Сегодня ты останешься под моим присмотром, — произнесла я, и в голосе моём не было и тени сомнения. — Запрещаю тебе предпринимать что-либо. Отдыхай. Ризли, казалось, был застигнут врасплох. Его взгляд, обычно невозмутимый, выражал неподдельное удивление. — Что? Я не могу остаться! — вырвалось у него, и на лице промелькнула странная гримаса, смесь изумления и хмурого возражения. Я лишь скрестила руки на груди, безмолвно давая понять: решение окончательное. — Это приказ. Возражения не принимаются, — добавила я, а затем смягчила тон: — И да, я не хочу, чтобы твоё состояние ухудшилось. Я попрошу Изабель подготовить тебе постельное бельё. Изабель, моя верная служанка, была слегка удивлена моей просьбой, но тут же кивнула и поспешила исполнить её. Мои покои, к счастью, были достаточно просторными, чтобы вместить гостей, и я указала ей на вторую комнату. Ризли проследил за Изабель взглядом, а затем вновь перевёл его на меня. Подобная забота была для него в новинку. Впервые он ощущал себя... комфортно, почти уютно. Он обвёл взглядом помещение, затем снова посмотрел на меня, в его глазах читался неподдельный интерес. — Вы слишком добры ко мне... — прошептал он, и в его словах сквозила лёгкая растерянность. Я бросила на него укоризненный взгляд. — Ризли, я же просила не обращаться ко мне столь официально. Однако на моих губах играла едва заметная улыбка, выдавая моё удовлетворение тем, что он чувствовал себя непринужденно. Ризли тихо рассмеялся в ответ на моё замечание. — Прости, просто сложно привыкнуть... — ответил он, и в его взгляде появилась мягкая улыбка. Моё нежное отношение тронуло его до глубины души. Впервые в жизни к нему относились с такой внимательностью и бережностью, словно он был хрупким, бесценным сокровищем, которое боялись случайно повредить. Постель подготовили быстро. Я помогла ему переселиться, стараясь причинить минимум дискомфорта. Ризли послушно последовал за мной, осторожно сел, бережно обходя больные места чтобы не повредить их ещё больше, и вопросительно взглянул. — Через пять минут сними компрессор. Не забывай надевать каждый час, — повторила я. Он внимательно слушал и кивал. — Хорошо, обязательно, — ответил Ризли, ложась и укрываясь лёгким одеялом. Я одобрительно кивнула. Попросила Изабель отнести твою рубашку и пиджак в стирку. И тут же осознала, что сама всё ещё в пижаме. — Ох, черт, как я могла забыть... — пробормотала я, смущённая своим видом. Поспешила переодеться. Вышла я в чёрных брюках-клёш и лёгкой чёрной рубашке с широкими рукавами, подчёркнутой корсетом, и туфлях от Louboutin. Платья я не носила, несмотря на уговоры отца. К сожалению, мне немедля пришлось отлучиться по делам, поэтому мне пришлось оставить тебя на какое-то время одного.  Целый день я провела в бумажной волоките и официальных делах особняка. Отец оставался в своих покоях, и все его обязанности легли на меня. К моему огорчению дел и впрямь было по горло, учитывая что наш дом был одним из центральных феодальных поместьев в королевстве. Наша семья принадлежала к пэрам – самым высоким и приближённым к королю членам аристократии что имели долю хоть и небольшой но политической власти. По этому и не удивительно что очень много дел ложилось на наше поместье. Лишь к вечеру, в перерыве между обедом и ужином, у меня появилось время, и я решила ненадолго заглянуть в комнату к Ризли…

***

Ризли лежал на спине, глядя в потолок, сжимая в ладони угол одеяла. Мысли жгли изнутри. Не физическая боль держала его в напряжении — другая, странная, незнакомая. Связанная с тобой. Время словно растянулось. Он не знал, сколько прошло. И вот — скрип. Скрип открывающейся двери. Его дыхание замерло… Ризли приподнялся, ловя мой силуэт. Его взгляд задержался на чётких линиях моего тела, подчёркнутых матовым чёрным и тугим переплетением корсета, что облегал мою атласную рубашку. В нём вспыхнуло что-то трудно объяснимое, и он поспешно отвёл глаза.«Этот чёрный оттенок подчёркивает её силу… и опасную красоту», — пронеслось в голове. Я подошла ближе и села на край кровати. — Позволишь взглянуть на твой живот ещё раз? Он кивнул, голос его был едва слышен: — Конечно. Едва слышно ответил он, чуть приподняв одеяло открывая мне доступ. Я осторожно, почти с благоговением, развязывала повязку. Мои пальцы скользнули по животу — там, где недавно темнела гематома. Он вздрогнул. — Болит? Он сдержался, но я почувствовала, как напряглись его мышцы под моими пальцами. — Нет. Только немного неприятно. Я убрала бинты и компресс, продолжая: — Изабель будет продолжать уход. Так всё пройдёт быстрее. Ризли вдруг нахмурился, опуская взгляд: — Разве я не слишком долго здесь? Я… я создаю неудобства. Тебе. Ей… Я подошла ближе и, слегка наклонившись, приподняла его подбородок кончиками пальцев. — Ты не обуза. Это я приняла решение. Ты мог остаться с моим отцом… но я не позволила. Ты нужен мне живым. И мне очень жаль, что всё произошло именно так. Он смотрел на меня в замешательстве, в его взгляде читалась внутренняя борьба — он не понимал, почему я рядом, почему защищаю его, как равного. Он сел: — Мне стоило промолчать... Я не дала ему договорить: — Никто не имеет права заставить тебя молчать, особенно когда тебе причиняют боль. Я говорила строго, но с теплом. И снова в нём отозвались мурашки. Он отвёл взгляд — слишком сильны были чувства, охватившие его в этот момент. Я всё заметила. Но оставила при себе. — Мы не будем больше об этом, — тихо проговорила я. На выходе бросила через плечо: — До вечера. В комнате стояла тишина. День тянулся, как вязкий сон, а Ризли лежал, не смея двинуться без причины. Только короткие походы до туалета нарушали его неподвижность. Он не спал — не мог. Разум вновь и вновь возвращался к тому, как ты касалась его, как легко скользили по его коже твои пальцы, оставляя после себя странное, пугающе приятное тепло. Изабель приходила, будто точно по расписанию. Мазь, компрессы, пару слов. Всё было правильно… но чего-то не хватало. Или кого-то.