Кинжал и платок

      В полумраке гостиничного номера царила звенящая тишина. Атос стоял напротив миледи, его пистолет был направлен прямо в сердце женщины, ради которой когда-то билось его собственное. В тёмных глазах мужчины не было ни сомнений, ни жалости — только холодная решимость.       — Прощайте, дражайшая супруга. — Прошептал он, с готовностью зажав палец на курке.       Но выстрел раздался не из его оружия.       Грохот, крики, топот — в коридоре послышался треск древесины.       — Где она?! — Рявкнул грубый голос. — Выдайте нам эту чертовку, и мы вас не тронем!       Атос не дрогнул, лишь слегка нахмурился. Должно быть, одна из тех разбойнических шаек, что промышляли на дорогах. Видимо, кто-то из слуг миледи проболтался, и теперь её искали не только для мести, но и для куда более низменных целей.       Миледи, всегда столь уверенная в себе, впервые за долгие годы почувствовала леденящий страх. Её пальцы сжали край стола, ногти впились в дерево.       — Боюсь, эта женщина не сможет последовать с вами. Более того, вы прервали мой с ней разговор, господа. Некрасиво получилось. — Спокойно сказал Атос, не опуская пистолета. — Спрячьтесь в шкаф. Живо. — Тихо бросил он миледи, даже не глядя на неё.       Она не успела удивиться — дверь с грохотом распахнулась, бандиты ворвались в комнату. Впереди главарь с окровавленным ножом в руке. За ним — ещё двое, вооружённые до зубов.       Атос грациозно двинулся навстречу. Его шпага вспорола воздух тонким свистом — не боевой выпад, а почти небрежное движение кисти, будто отмахивался от назойливой мухи. Но сталь во мгновение ока нашла цель: лезвие вошло под подбородок первого нападающего, рассекая яремную впадину с хирургической точностью. Мужчина захлебнулся, пальцы судорожно впились в собственную шею, где между ними уже сочилась алая пена. Он рухнул на колени, потом навзничь, глазами, полными непонимания, уставившись в потолок «Голубятни».       Второй бандит замер на пороге, его грязные ногти нервно постукивали по рукояти кортика. На лице читался немой вопрос: кто этот чёртов аристократ, убивающий как заправский палач? Этот миг нерешительности стал роковым — Атос сделал шаг, его клинок описал в воздухе изящную дугу и вошёл под четвёртое ребро с такой лёгкостью, будто утонул в масле. Разбойник скривился в странной улыбке, рука его потянулась к ране, словно хотел проверить напоследок, действительно ли там торчит сталь…       Но главарь, коренастый здоровяк с перебитым носом, оказался не из робкого десятка. Пока Атос выдёргивал шпагу из груди второго нападающего, тот рванул вперёд, намеренно падая всем телом на мушкетёра. Они рухнули на пол, опрокинув массивный дубовый стул. Кулак бандита, унизанный дешёвыми перстнями, обрушился на лицо Атоса беспорядочным градом — первый удар рассёк бровь, второй разбил губу. Кровь, тёплая и липкая, залила глаза, превратив мир в багровый туман.       В трёх шагах от них, у облупившейся стены, лежал пистолет Атоса — изящный, с перламутровой рукоятью, выбитый при падении. К нему, хрипя и оставляя кровавый след, полз второй разбойник, тот, что получил шпагой в живот. Его кривые и покрытые мозолями пальцы уже обхватывали рукоять, большой палец медленно взводил курок…       В этот момент из тёмного угла, где стоял потемневший от времени шкаф, метнулась тень. Миледи. Её лицо было бледным как полотно, но в глазах горел холодный огонь. В руке сверкнул дамский стилет. Лезвие — узкое, гибкое, отполированное до зеркального блеска, напоминало лепесток ядовитого цветка. Оно было не длиннее женской ладони, но несло смерть, подобно змеиному клыку. При свете металл отливал голубоватым оттенком — верный признак толедской стали, закаленной в водах Испании. Острие, тонкое как игла, могло проскользнуть между рёбер, не задев кости. Леди Винтер любила этот кинжал. Он не выдавал себя звоном, не бликовал на солнце, не цеплялся за ткань. Воплощение коварства и изящества, он был продолжением пальцев. И когда она одним резким движением вонзила лезвие в глотку бандиту, это выглядело так же естественно, как если бы миледи поправила белокурый локон причёски. Тот захрипел, пальцы разжались, выпуская пистолет…       Миледи, несколько ничтожных минут назад до этого сама стоявшая на краю смерти от руки графа, теперь подхватила его оружие. Она почувствовала вес пистолета в руке — тяжёлый, чуждый. Сказать по правде, миледи никогда не любила огнестрельную масть. Грубая, шумная, лишённая элегантности кинжала и таинственности яда.       Главарь, огромный, потный, с перекошенным от ярости лицом, всё ещё бил Атоса. Его кулаки опускались с мерзким хлюпающим звуком. Мушкетёр уже не сопротивлялся. Его лицо было залито кровью, одна рука беспомощно дёргалась, пытаясь найти опору.       Пронзительные голубые глаза сузились. Уверенный шаг. Плавный, как в танце. Женская рука подняла пистолет — не дрогнув, не колеблясь. Дуло упёрлось в затылок бандита. Миледи не закричала, не произнесла эффектной фразы — просто выстрелила в упор. Грохот разорвал воздух, оглушительный, как удар грома. Кулак главаря, занесённый для очередного удара, так и остался в воздухе на пару секунд. А потом безвольно рухнул. Медленно, как подкошенное дерево. Тело покойника тяжело плюхнулось на пол, голова с развороченным затылком ударилась о половицы. Кровь хлынула густой, тёмной струёй, растекаясь по деревянным доскам, смешиваясь с пылью и пороховой гарью. Запах ударил в нос — резкий, металлический, с душком горелого мяса. Дым от выстрела висел в воздухе сизой пеленой, застилая свет дешёвого канделябра.       Атос, едва держась за сознание, увидел миледи, стоящую над ним с его же пистолетом. Всего несколько минут назад он сам целился ей в сердце. Теперь же лежал беспомощный, пока её тонкие пальцы сжимали курок.       «Стреляй» — прошептал бы он, если бы хватило сил.       Он заслуживал этого выстрела — за каждую слезу, за петлю на шее, за клеймо предательницы, выжженное на её душе. Казалось бы — вот он, момент торжества: поверженный граф де Ла Фер, её палач, беспомощно распростёртый у ног собственной жены.       Но выстрела не последовало. Миледи опустила пистолет. Пальцы разжались, и оружие со звоном упало на пол.       Какой жестокий парадокс — леди Винтер, только что хладнокровно отправила на тот свет двоих негодяев, защищая того, кто когда-то собственноручно надел на неё верёвку. Того, кто лишил её имени, чести и девичьих грёз.       Она смотрела на него. На бледное, в крови и синяках лицо. Лицо, которое когда-то было ей дороже всего на свете. На высокие скулы, резко очерченные даже сейчас, в полумраке. На тонкие шрамы — белые нити прошлого, следы дуэлей, которые граф принимал с достоинством аристократа. На губы — те самые, что шептали слова любви и дарили пылкие поцелуи, а позже — проклинали.       «Я могла бы убить его. Сейчас.» — Пронеслось в воспалённом сознании.       Вместо этого леди Винтер опустилась на колени, не обращая внимания на кровь, пропитавшую платье. Осторожно, почти нежно, приподняла голову мушкетёра и положила себе на колени. Его чёрные, как смоль, волосы, обычно имевшие ухоженный вид, спутались и слиплись от пота и крови. Она чувствовала дыхание мужчины — неровное, прерывистое, но живое. Ощущала, как его сердце бьётся под её пальцами — слабо, но упрямо. Миледи достала платок и принялась бережно вытирать лицо супруга. Белая ткань мгновенно окрасилась в багровый.       «Почему?» — Спросил бы он, если бы не потерял сознание.       Миледи не знала ответа.       Может, потому что в этот миг перед ней был не граф де Ла Фер, не Атос, не её палач — а просто мужчина. Раненый. Беззащитный.       Может, где-то в глубине души, под слоями лжи, ненависти и предательства, всё ещё жила та женщина, которая когда-то любила его.       А может… потому что смерть от её руки была бы для него милостью. Прощением за грехи минувших дней.       Миледи провела платком по его губам, смывая кровь.       — Ты жив. — Прошептала она тихо, будто жалобно. Грудь сдавило от непрошенных переживаний. Природу которых леди Винтер слишком хороша знала, поэтому предпочитала отрицать. По щеке предательски покатилась слеза.       Где-то в глубине, там, куда даже она сама боялась заглядывать, жила боль. Не та показная, театральная, что хитроумная шпионка Его Высокопреосвященства использовала как оружие против доверчивых глупцов, а подлинная — укоренившаяся, затянутая рубцами, но всё равно кровоточащая при каждом неосторожном прикосновении.       Граф выбрал её.       Когда-то. Девчонкой с горящими глазами, готовой на всё ради одного его взгляда. Помнила, как дрожали тонкие руки, когда она закалывала белокурые локоны перед свиданием, как перебирала простенькие платья, боясь разочаровать. Как ловила каждое его слово, каждый жест, словно священное знамение.       Он был для неё всем — светом, воздухом, смыслом.       Но она осквернила это. Предала. Знала, что недостойна. И это знание жгло изнутри, как раскалённый клинок.       Сейчас, глядя на избитое лицо ослабленного болью дворянина, миледи чувствовала то, что навеки постаралась выжечь в себе, не оставив даже пепла.       Слабость.       Миледи за канувшие годы сменила множество имён и давно убила в себе ту девчонку — наивную, доверчивую, способную любить. Заменила её слабое нутро холодным расчётом, стальными нервами, безжалостностью.       Но почему-то его она убить не смогла.       Пересохшие губы мужчины едва шевельнулись, ресницы дрогнули, будто он собирался вот-вот прийти в себя. Миледи резко отвела взгляд.       «Не смотри на меня. Не говори ничего. Не напоминай…»       Спустя годы он всё ещё имел над ней эту странную власть. Как будто в самом отдалённом уголке изломанной души она всё еще была той юной, до безумия влюблённой в него девчонкой, а он — её рыцарем, её спасением и проклятием. Горькая ирония притаилась в том, что часть её хотела этого. Хотела снова почувствовать эти крепкие руки на своей коже, услышать своё имя из мужских уст, увидеть в его глазах не ненависть, а…       «Довольно!»       Миледи резко мотнула головой, прогоняя морок слащавых иллюзий, которые однажды едва не погубили её. Нет. Больше она не позволит себе этой слабости. Не позволит ему снова стать её палачом.

***

      Когда Атос очнулся, первое, что он ощутил — тепло. Голова лежала на женских коленях. Он резко дёрнулся, отшатнулся, но боль пронзила виски, и он застонал.       — Не двигайтесь, граф. — Произнесла миледи почти назидательно. — Вы потеряли много крови.       — Почему я до сих пор жив? — Спросил мушкетёр совсем севшим голосом, но лицо его постепенно обретало краски, а дыхание выровнялось.       — Вы могли отдать меня им. Но не сделали этого.       — На вашем месте могла быть другая женщина. — Прохрипел он. — Честная и благородная.       Леди Винтер ядовито усмехнулась:       — Д’Артаньян не лучше этих мерзавцев. Только действовал хитростью, а не силой.       Атос стиснул зубы, намереваясь возразить, но она не позволила ему заговорить.       — Я не стану клясться вам памятью отца, ибо не помню его. Да и моим словам вы вряд ли поверите. — Миледи достала из корсажа бумагу, ту, что пару часов назад ей вручил кардинал.       Атос с трудом приподнялся, оперевшись на локти, наблюдая за ней, и не мог поверить глазам.       — Я отказываюсь от мести. Д’Артаньяну и Констанции Бонасье ничего не угрожает. Мальчишка дорог вам, мне известно. Обещаю, что не стану вредить ему и девчонке. В прошлом я уже причинила вам достаточно зла.       В серо-голубых глазах миледи мелькнуло нечто неуловимое — то ли боль, то ли сожаление. Она быстро провела по лицу рукой, смахивая любые проявления эмоций.       — Теперь уходите, граф. Пока я не передумала.       Атос встал, пошатываясь. Его пистолет лежал у ног жены. Она даже не думала потянуться за ним. Выразив стоическое безразличие, позволила мушкетёру забрать оружие.       Мужчина направился к двери.       — Анна… — Вдруг произнёс он, обернувшись.       Она вздрогнула, но спешно взяла себя в руки, уверенно выдержав пронзительный взгляд мужчины. Заговорила, до дрожи сжимая оледеневшие пальцы:       — Это имя носила ваша жена, граф. С прискорбием сообщаю, что бедняжка умерла много лет назад. Она просила передать вам слова благодарности за то короткое счастье и любовь, и что вы ещё обязательно встретитесь… в жизни иной.       Граф де Ла Фер покинул гостиницу и одиноко побрёл в ночь. Миледи осталась сидеть среди покойников, сжимая в руках окровавленный платок.       «Проклятая слабость» — Вновь зашептал упрямый рассудок.