Супруг Солнца

      Месяц Хут-херу сошел на землю и настали долгожданные дни сезона Ахета. В самом разгаре были сборы жатвы и плодородных благ, воздух трещал от ароматов, нагоняющих аппетит. Хепри закатывал палящее день ото дня солнце к концу небосклона, оставляя после себя скрашенный огненными красками горизонт. Празднование дня Осириса достигло своего апогея в самом центре города Фив под бурные овации.        В столице в поздний час жизнь протекала неутихающим потоком. День солнцестояния пробудил весь люд. У берегов Нила собралась ватага паломников и крестьян, сидящих и взирающих на исполнение постановки. Эта церемония проходила несколько раз в год в разные дни, но всегда во время разливов Нила, ведь существовало поверие, что именно тогда Осирис восставал из мертвых, воскрешенный любовью своей супруги. Помимо спектакля, в зависимости от значения события, возрастало и количество жертвоприношений в святилищах, а ночные церемонии становились всё краше.        В обязанности правителя Кемета входило участие на каждом мероприятии, чтобы сохранить свой статус Сына Солнца. Вопреки отсутствию интереса и скептическому отношению к священным писаниям, Фараон не пропускал ни единого празднества.        Величественная, подобно божеству, и гордая фигура восседала в паланкине, спрятанная от постороннего внимания тонкой вуалью. Он был одет в царские одеяния — сусх, состоящий из калазириса и синдона поверх схенти, — а на голове носил корону. Усех, весящий на его шее, был украшен глазом Гора. По сторонам от правителя стояла стража, подняв копья кверху в знак почета. В тени от паланкина скрывался Верховный жрец, переминаясь с ноги на ногу и косясь в сторону Нила.        Фараон не терял сдержанности, держа спину прямо, а руки сложенными перед собой. С детства обучаемый вести себя подобающе положению, его вовсе не смущали дурманящее благоухание мирра и однообразие представления, все события которого он помнил наизусть. Куда более его душу гложили мысли о приближающемся Хеб-седе и о том, чего потребует люд для подтверждения его власти. В одном из самых ранних воспоминаний, которые ещё не были стерты возрастом, Фараон вспоминал своего отца. Тот делился с ним откровением об этой традиции: «коль повелит народ убить зверя — убей, коль прикажет свергнуть Апопа — исполни. Иначе не стать тебе Владыкой обеих земель». Будучи ребенком Правитель внимал словам, разинув рот, а став юношей он насмехался над этой затеей. Лишь сейчас, когда ему должно пробить третий десяток отроду, его сразил страшный озноб и беспокойство: вдруг задача окажется невыполнимой?        Но он не смел терять лицо. Ни мускула не дрогнуло на лике и его внимание вновь обратилось к представлению. Все сторонники Сета оказались раскинуты по сторонам одним взмахом божественной силы Великого Осириса.        Вокруг жрицы из храма Хатхор пустились в пляс, встряхивая систрами и создавая ритм, который подхватывали придворные музыканты. Лира звучала громче всех, изредка перебиваемая хором неокрепших ребят на постаменте.        Сет на сцене кинулся на брата, сверкнул клинком и, под начавшийся рев барабанов, скрепился с ним в кровожадной схватке. Этот акт был один из самых завораживающих во всей постановке. Выполняли его всегда самые ловкие воины, мастерски владеющие холодным оружием. На закате силуэты сливались в одно целое, золотистый песок взмывал ввысь. Поединок продолжался до тех пор, пока поверженный не рухнул замертво. То был Осирис.        Фараон медленно вытянул из футляра на своем поясе увеличительное стекло и поднес его к правому глазу, прикрыв левый. Он с вниманием следил за завершающимся актом, но не мог промолчать о недовольстве:        — Ума не приложу, зачем так колотить. Шум только портит.        Тот, кому были адресованы слова, встрепенулся.        — Такова воля богов. Мы должны отдать дань памяти о трагедии и гибели Осириса, — с невозмутимостью ответил Верховный жрец.        — Но ведь он был воскрешен, — всё тем же тоном отозвался голос. Фараон не шелохнулся, взирая на мужчину поверх вуали. Жрец смутился.        — Само собой, однако как тяжел был путь для него предначертанный… Слава тебе, Сын Ра, Несут-бити, Мерикара, Правитель обеих земель…        — Позволяю, — бесстрастно отмахнулся Фараон.       — Позвольте дать вам наставление с добрым умыслом. Я не ослеп до того, чтобы не увидеть вашу предвзятость к нашим ритуалам и традициям. Проследуйте, да останьтесь на ночь в храме Бога Ра, займитесь медитацией ради благословения.        Фараон высунул голову из паланкина, смерив суровым взглядом говорившего — фигуру в белом льне, с накинутой на плечи леопардовой шкурой.       Долговязый мужчина зажимал одной рукой ухо, чтобы не слышать гул барабанов. Он являлся одним из приближенных Фараона, имеющий с ним связь ещё до восшествия на трон. В военное время, когда сын предыдущего фараона щеголял со званием командующего, его ровесник стал ему старшим помощником. Фиддлфорд был умнее, учтивее и щепетильнее большинства собеседников Правителя, потому тот и выбрал его в ряды доверенных лиц. Только один изъян был ему во вред — склонность приписывать любой мелочи волю богов. Это была детская, слепая уверенность в достоверности собственных взглядов, очень часто выводящая Фараона из себя. Для него потусторонние силы, как и божества, были глупостью, но говорить об этом было запрещено даже тому, чье имя означало «Возлюбленный Солнца».        Так ничего и не сказав, Фараон скрылся под вуалью вновь. Ему не хотелось даже представлять, как это будет выглядеть со стороны: правитель, пришедший в храм ночью с желанием вести переговоры с божеством.        «Ежели боги бы действительно существовали, то никогда бы не вышли с людьми на связь… А если вышли бы, то те, кто погрязал в жутком одиночестве на небесах,» не обходился без размышлений Фараон, сморщившись от оглушительных стуков. Невыносимо.       Музыка пришлась не по нраву не только Правителю. Не успела схватка продлиться и нескольких минут, а Сет взяться за разрубание тела родного брата, как в Ниле раздался всплеск. Поначалу никто не обратил на него внимание. Достаточно было реву прогрохотать на всю улицу, чтобы зародился настоящий переполох. Из вод Нила на скопление народа уже бежал разъяренный шумом барабанов гиппопотам. Огромный зверь сносил на пути все выстроенные конструкции, земля содрогалась под его топотом. Детские голоса завизжали, жрицы и крестьяне ринулись прочь в спасении.        Со всей дури бегемот влетел в прислугу, удерживающую паланкин. Фараон едва успел выбраться, как его сбили с ног, но отделался он ещё легко — несколько людей пали на землю с открытыми ранами. Люди верещали, и чем громче это было, тем более гневалось животное.        Стража схватилась за копья и луки, но пребывала в растерянности. Актеры постановки и вовсе остолбенели от ужаса, ведь ранее им не приходилось драться со столь могущественным зверем.        Фараон ныне оказался в опасности, что была недопустимой. Барабаны давно умолкли, а стража столпилась, загородив правителя. Ради его спасения желали пожертвовать собой.       — Тише! Он не тронет, если не почувствует угрозы… — предположил кто-то со стороны.       Фараон поднялся на ноги, отряхиваясь от песка. Он даже не обратил внимание на уроненную па-схемти. Его руки моментально сомкнулись на луке в его обмундировании, который, благо, остался цел после падения.        «Да он уже в ярости! Тут разве что грубая сила поможет…» моментально рассудил тот, вытягивая стрелу из колчана и натягивая тетиву.        Гиппопотам громил все вокруг, разламывая деревянные конструкции как тростниковые снопы. Стража не могла к нему приблизиться, не рискуя быть раздавленной, а копья были не в силах проткнуть толстую шкуру. Все замерли, не шевелясь: может, животное само успокоится?       Жрицы и танцовщицы спрятались за спинами мужей. Церемония была давно остановлена. За всю историю традиций праздников ни один дикий зверь не рисковал сунуться в процессию!        — Не может быть! Мы рассердили Осириса?        — Неужели это Божья Кара послала нам испытание?       — Это знак богов! Мы в опасности!        Фараон закатил глаза, буркнув себе под нос: «Святые глупцы». Стрела вылетела из лука, полетев по четкой траектории, и угодила точно в шею животного. Лезвие проткнуло толстый слой кожи, угодив в трахею — как Правитель и полагал. Зверь завыл от боли и ярости только пуще прежнего…        — Фиддлфорд Макгаккет, — позвал он, сложив лук в футляр на поясе. Зверь пробежал ещё несколько метров, истекая кровью, и рухнул наземь. Весь народ сошелся в благодарностях и восторженных вздохах. Мальчишки, спрятавшись за статуей божества, захлопали в ладоши.        — Ваша светлость, Владыка обеих земель и сын…        — Я тебя услышал. Благодарю, — Фараон поднял руку в усмиряющем жесте, — а теперь не мог бы ты вызвать лекарей?        — Но как же… жрецы должны первыми освятить тела пострадавших!         — Это приказ Фараона! Все слышали? — тут же повысил голос Правитель, взметнув руку вверх. Аплодисменты, как и ахи, затихли.        Молчание продлилось недолго, пока до Жреца не дошло, что на возражение у него нет права. Выступив вперед и раздвинув колонну стражей, он провозгласил:        — Да будет вовеки благословлен Царь верхнего и нижнего Кемета, Мерикара, посредник меж богами и людьми! Приказ свыше поступил, немедленно отвезти пострадавших в лазарет!        — Ах, Фараон!…        — А как ловко он его!…        Шепот толпы не утихал. Одни восхищались, другие твердили о своей тревоге: не зря же гиппопотам прервал столь важное событие в честь Бога. Речь постепенно переключилась на всеобщее недоумение и вопрос, как же теперь поступить. И так как, кроме посредника, винить было некого, все обратились к Сыну Ра.        — Великий Фараон, Несут-бити, поведайте же нам о причине такого мятежа со стороны дикого зверя!        — Да-да! Почему бегемот набросился на всех нас?        Правитель молча поднял с песка свою корону, пробежавшись по ней всеми шестью пальцами. Он сдержал рвение съежиться под взглядом окружающих. Уже знакомые с его видом крестьяне и паломники не казались смущенными, в отличии от своих менее просвещенных родственников.        Внешность Фараона выделялась на фоне других не только богатствами и вычурными одеждами, но и отсутствием бритой головы и привычного количества пальцев на руках. Суеверие было распространено во всем Кемете, перетекая лживыми вымыслами из уст в уста, и скрыться от него было невозможно. Это подавалось под маской «веры» и «истины», а люди испокон веков следовали каждому слову. 

***

      Щуплый мальчик сидел на полу в гипостиле, облокотившись на колонну спиной. На темно-синий хитон падали скупые слезы. Тишина прерывалась редкими всхлипами. Найти его было нетрудно, не забывая, что сын фараона всегда прячется тут.          — Ваше высочество, вы снова играете в прятки? Прошу вас, перестаньте убегать на каждом занятии… Вашему отцу нет времени уследить за вами, а за воспитание ответственность несут только преподаватели.       Это был чати Повелителя обеих земель, по совместительству являющийся наставником будущего наследника Кемета. Тот шагнул к дитя, рисующему на песке извилистые дорожки тонкими пальцами.       — Я не хочу, чтобы мои органы раскладывали по канопам, — прохныкал мальчик. Он обнимал поджатые к груди ноги. Сыну правителя было негоже пятнать себя капризами и излишней плаксивостью, из-за чего он постоянно сбегал в это место, чтобы спрятаться. Ему казалось, что его здесь не тронут. Казалось, что это место ближе к нему, но не благодаря статуям божеств.          — Религиоведение необходимо для вашего обучения… — наставник настаивал, но после понял, что чересчур впечатлительный детский ум не способен понять это иначе.        — Я не хочу, чтобы мои органы вытаскивали из меня! Не хочу становиться мумией!        — Хорошо. Так или иначе, мой юный господин, нас ожидают. Вам нужно обрести свой парик.        Его высочество недоверчиво покосилось на нависшего над ним мужчину средних лет. Не думая, он отвернулся и вновь стал выводить пальцем на песке.        — Не пойду. Не хочу быть с гладкой как гранат головой.        — Это предписано. Иначе в ваших волосах поселится грязь, срам, духи болезни…        — Отнюдь. У меня будет достаточно ресурсов, чтобы не заразиться вшами, — отрезал наследник.        — Это признак статуса для Фараона. Вы же не хотите быть жалким и никуда негожим, как ваш брат? Мы подберем вам идеальный парик и…        — И что? Когда я приду к престолу, я казню каждого, кто не будет уважать меня из-за моих особенностей! Или ты хочешь сказать, что из-за этого я тоже уродлив?! — он оттопырил все пальцы на своей руке и показал ее наставнику. Чати потерял дар речи от резкости слов. Вопреки своему малому возрасту и импульсивности, сын правителя оставался собой: куда умнее, чем казался на первый взгляд.        — Ваш отец будет возмущен…        На это Его высочество только фыркнуло. 

***

      Повзрослев, Фараон так и не отказался от своих убеждений. По прежнему его волосы принадлежали ему, а из-за кудрявых локонов помогали легче переносить жару. Вот только изменилось в нем другое: он совсем перестал посещать храмы, и лишь во время правления, по надобности, вместе со жрецами ходил в них.         — Гиппопотама мог испугать шум от барабанов, в этом нет вмешательства богов.        Однако как толпу не переубеждай — каждый останется при своем мнении. Народ, как ослепший скот, наивно тыкался в одно и то же место в земле, в надежде на чудо.        — Фараон… — вновь рискнул заговорить Верховный жрец. Правитель поднял руку, остановив его.        — Я схожу в храм, как ты и советовал.        — Это необходимо проворачивать ночью, в тишине от других… Я могу сходить с вами и постоять на выходе вместе со стражей, чтобы вас не побеспокоили.        — Нет надобности, — покачал он головой, — просто оставь это без огласки. Пока.  Фиддлфорд немало удивился царской просьбе, но не показал этого. Не смея сказать и слова против, он с поклоном прошептал:        — Как вам угодно, о Великий Владыка обеих земель…        — Ступай-ступай… И помоги пострадавшим.        Фараон выдохнул, когда всё внимание жрецов и людей с него переключилось на жертв инцидента. Парочка стражей кружила вокруг него, то и дело осматривая. Ему оставалось только проклинать себя за согласие посетить храм: ночью, одному, без защиты, для просвещения… Глупее задачи ему не слыхалось с позднего детства! 

***

      Ранее Фараону не приходилось заниматься медитациями — от них он попросту отказывался, но в этот раз к совету Верховного жреца пришлось прислушаться. Так, придя в храм Бога Солнца поздней ночью, он положил на пол перед собой блюдце с двумя половинками граната и инжиром, а рядом с ним поставил две чаши, доверху налитые густым пивом. Это была дань божеству, как сказал Фиддлфорд Макгаккет.       Внутри прохладного помещения было тихо, как в усыпальнице. В отблесках масла и принесенных в виде подношения драгоценностях взгромоздился внушительный истукан. Святилище наполняли светом свечи и факела. Мерцание лампад оставляло красные блики на стенах. Фараон уместился на тростниковой циновке перед жертвенником, сложив руки на коленях и опустив голову. Он медленно вдыхал запах прелого камня и ладана, всё ещё оставшегося после вечерних благовоний.       Оставшись наедине с собственными мыслями и милостыней, Фараон и бровью не повел. С детства его учили терпению и усидчивости, а просидеть пару часов напротив изваяния Ра было несложно, дабы убедиться в нереалистичности выдумки. Правитель позволил себе закрыть глаза и прислушаться к завывающему ветру. Он собирался уйти, когда похолодает, и не надеялся на какой-нибудь результат.       Лишь в момент, когда он раскрыл глаза, все остановилось там. И огонь перестал дрожать, и пунцовый занавес перестал колыхать.       Одна из чаш была пуста до дна. И доля граната исчезла бесследно. Правитель всегда мастерски умел совладать с эмоциями, но в тот момент его лицо исказилось от замешательства. Неужели он был в храме не один?       В ту ночь он был вынужден осмотреть каждый уголок храма, чтобы точно убедиться, что находился там в полном одиночестве. В ту ночь он впервые усомнился в том, а не мерещатся ли ему какие-то вещи и насколько правдивы произошедшие события. И, в конце концов, в ту ночь он принял ещё одно опрометчивое решение: докопаться до сути.       Ночь за ночью, раз за разом он снова появлялся на пороге храма с неизменными дарами божеству, и всё повторялось как впервые. Кто-то выпивал всё пиво из чаши, но по прежнему оставлял другую нетронутой. Кто-то воровал из-под носа Фараона половину граната, но не прикасался ко второй. Всё как и предсказывал Верховный жрец: одна порция для Бога, другая — для Фараона. Но верить этой религиозной чуши правитель не мог допустить.       Объяснения найти не выходило и спустя бесчисленные усилия. Тридцать три ночи подряд он воздерживался от сна, приходя на одно и то же место, и каждый раз старался не сомкнуть глаз. В одни моменты у него это выходило, но стоило разок моргнуть, как часть принесенных благ исчезала.       События приняли другой ход с наступлением тридцать четвертой ночи. Правитель вошел в запечатанный храм через черный ход, ведущий в святилище, и застыл на пороге. В ванне для ритуального омовения, без стыда и покровов, возлежал оголенный мужчина. В свете свечей жидкость, в которой он пребывал, отливала багровым и напоминала кровь, а глаза, цвета вызревшего ячменя, приковывали к себе всё внимание. Левый глаз был подкрашен кайалом, повторяя рисунок глаза Ра.       Хотел бы Фараон знать, какая реакция будет более уместной. Ему пришлось напрячь челюсть, пытаясь сохранить холодный разум, но не вышло. Сначала он ощутил шок, недоумение, а затем его поразил укол праведного гнева. Какое право этот невежда смел делать в этом сакральном месте, тем более нарушив табу и проникнув в закрытое святилище?       — Нечестивец! Кто право тебе дал на богохульство?! — рявкнул Фараон. По привычке его рука метнулась за скипетром, но вместо этого нащупала хопеш. Он без раздумий вытянул оружие из ножен.       — О-о, Фараон… — почти мурлыча произнес незнакомец. Правитель сглотнул. По какой-то причине голос казался ещё более пленяющим, чем глаза. — Не думаю, что у вас есть повод для беспокойства… Я просто принимаю кровавые ванны. Они полезны для сохранения тела.       Фараон фыркнул, шагнув внутрь святилища. Запах крови нельзя было спутать ни с чем. Не оставалось сомнений, что в ванне нечто другое.       — Твоя дерзость — посягательство на сами небеса! Боги отвратятся от тебя за твою наглость.       Фараон шагнул ближе, когда принял решение, что человек не опасен, но продолжал держать перед собой оружие. Мужчина даже не вздрогнул, глядя на холодную сталь, словно его совершенно не волновала перспектива быть обезглавленным одним взмахом.       — Я вовсе не хочу показаться грубым, Фараон. Я, напротив, очень ждал встречи с вами… А вы так страстно жаждали встречи со мной.       — Чепуха. Я знать не знаю кто ты, паршивец, — процедив это, он коснулся пальцем жидкости и поднес её ближе к лицу. Запах алкоголя ударил в нос, но было что-то ещё… — Смесь пива и гранатового сока?       Случайно вырвалась у него вслух догадка. Мужчина в ванне посмотрел на него с насмешкой. Никто и никогда не смотрел на него так.       — Не хочешь присоединиться?       Предложение вызвало в Правителе бурю эмоций. Терпение медленно истощалось. Тот остолбенел и раскрыл рот от такого нахальства, не зная, что сказать. В его дворце этого человека должны были казнить самым страшным способом!       — Да как ты смеешь!… Ты!… — Фараон задыхался от гнева, а улыбка незнакомца все росла. — Кому ты поклоняешься?! Неужели сторонник Эхнатона?       — Ошибаетесь. Я не поклоняюсь другим богам. Но вы можете подумать ещё.       Незнакомец запрокинул голову, оставив её свисать с края ванны. Только сейчас Фараон заметил, насколько бледна была его кожа. Вид этого человека, столь дерзкое поведение и пренебрежение традициями выдавали в нем чужеземца, который давно странствовал по Кемету, но никогда не воспринимал его земли всерьез.       Фараон молчал, должно быть, слишком долго, раз даже этому мужчине это наскучило. Буркнув себе что-то под нос, человек подозвал его пальцем и показал свои руки, словно доказывая, что оружия в них нет.       — Я дам вам подсказку.       — Не смей творить чудеса. Я не давал тебе права на панмаль.       И, несмотря на протест, Правитель подошел ближе, приставив лезвие хопеша к горлу незнакомца. Ему не хотелось в самом деле лишать кого-то головы, но следовало проявить осторожность.       — Я поддерживаю веру, а не идолопоклонство, — прошептал некто. Фараон нахмурил лоб, пытаясь разобрать, был ли этот господин умалишенным или просто притворялся.       — И в кого же ты веришь?       Человек замолчал, давая ему возможность самому догадаться. Фараон, немного подумав, не сдержал смешка:       — Неужели в себя?       — Вы так догадливы, Ваше величество… И пользуетесь головой куда лучше прочих. Должно быть, тому виной ваше отличие от них… Не говоря уже о пальцах.       Фараон вздрогнул, когда речь зашла об его особенности. Он не сдержался, ибо счел намек за насмешку.       — Довольно! Тебя казнят на рассвете. Как только мир узнает, что ты имел наглость заговорить с Повелителем обеих земель!       — Не разочаровывайте меня, Фараон, — голос стал слаще, ласковее, — Я бы предпочел… чтобы вы оборвали мои последние нити жизни своими руками. Это было бы куда честнее, не считаете?       — Я не собираюсь марать руки о твою кровь. Убийцам в Дуат дороги нет.       Фараон не знал, в какой момент от полного скептицизма он переключился на защиту собственной чести через слова богов. На самом деле, он даже находил точку зрения этого незнакомца куда ближе к себе, но не подпускал её к раздумьям. Ещё рано. Этот человек был слишком нахален, чтобы заслужить место в голове Правителя.       — Это последнее, о чем вам стоит переживать. В конце концов, все Фараоны по сказаниям должны стать богами после смерти…       Правитель сощурился. Мужчина в ванне повторил его выражение, передразнивая. Воздух с выхода свистел. У стен скребли крысы, рыскающие по углам в поисках пищи. Крысы были символом приближения беды и болезни, но Фараон был слишком отвлечен, чтобы услышать хоть что-то, кроме обаятельной персоны.       — Ты говоришь это неискренне. Кроме того… людям никогда не встать в одну линию с богами. Божествам плевать на нас.       — Ты прав только в последнем. По поводу Дуата можешь не переживать: я обязательно замолвлю за тебя словечко. Увидимся?       Вскинув брови, Фараон, одолеваемый нехорошим предчувствием, только хотел отойти дальше и уйти поскорее, как незнакомец резко дернулся из ванны. Рывком он преодолел расстояние между ними, самостоятельно напоровшись горлом на лезвие хопеша в руках Владыки обеих земель.       Кровь брызнула во все стороны, скоростным поток стекая по телу незнакомца прямо в ванну. Цвет пива с гранатом не изменился, но запах стал другим. Лязг упавшего оружия прервал хрипы и бульканье, доносившиеся из мужчины. Фараон остолбенел, перестал дышать и, побледнев как мертвец, беспомощно схватился за накренившуюся на край голову. Из истерзанной шеи хлестала ручьями горячая кровь. Она залила его руки, запятнала одеяния…       Ухватив принесенные с собой вещи вместе с хопешом, Правитель бросился бежать. Руки бешено дрожали при одной лишь мысли, что он повинен в чужой гибели. Вернувшись во дворец без свидетелей и поклявшись никогда больше не вспоминать о произошедшем, тот был уверен, что избежал кары. Никто не станет вешать смерть какого-то неряхи на Фараона. Лишь голос, показавшийся пленительным, всплывал в памяти каждый божий день. Словно издеваясь после смерти, слова человека раз за разом отгоняли аппетит на пирах, сбивали с мысли во время религиозных речей и рушили уверенность на государственных приемах. Даже если никто не знал о преступлении им совершенным, было достаточно того, что он помнил застывшую перед лицом улыбку мертвеца и червей, проедающих его щеки… и когда они успели там поселиться?       Труп был найден спустя несколько суток Верховным жрецом, вверенным регулярно посещать храмы каждого божества. Лишь переступив порог он ощутил мерзопакостную вонь, а миновав проем, издал вопль и выбежал с ужасом в глазах. Правителю посчастливилось не лицезреть потерю рассудка у своего давнего знакомого, однако об убийстве его оповестили первым. Никто и предположить не мог, кто осмелился осквернить священное место и бросить вызов небесам.       Единственное известие, которое заставило ноги Фараона подкоситься, было принесено с папирусом от посланца. Было сказано, что убитый был одним из важных чиновников, чья гробница была недавно достроена. Тот числился мертвым уже четвертый месяц. На собственной шкуре Правитель прочувствовал, что ощутил Фиддлфорд при входе в святилище.       Как окатанный с ведра ледяной водой, с той поры Фараон затворился в своих чертогах. По слухам: тот был бледен и страдал от нескончаемой бессонницы, от яства отказывался. Если господин был мертв с той поры, кто же предстал ему в живом обличии тогда, кого он узрел? Вопрос оставался без ответа.       В той же мере пролеживать свои дни Фараон долго попросту не мог: чати и номархи уже не справлялись. Собравшись, он вышел к людям с новыми силами, но и там его поджидала беда.       Бедный народ сразила неизвестная зараза, хворь, которая умудрялась распространяться с пугающей скоростью. Воздух, что был дарован богами, стал смертелен и ядовит. Люди гибли после мучительных лечений, лекари пребывали в отчаянии. День ото дня перед Фараоном преклоняли колени дюжины жрецов и вельмож, моля о его слове и уходя ни с чем. Правитель знал, во что перерастет эта пакость. Об этом давным-давно ему поведал отец, которому было суждено столкнуться с гноем, в чем обвинял его народ.       Сидя на царском троне, Правитель размышлял. Фигура на ковре перед ним сменялась другой. Каждый человек желал получить милостыню от посредника между богами и людьми, сына Ра. Но сдвинутые брови Владыки не сулили никаких успехов. Фараон куда больше времени уделял своему отражению в золотистом зеркале, нежели людям, молящимся ему.       «Как знать, может, и братца моего уже нет в живых,» с мрачным видом думал он. Все трупы без разбору сжигали, не делая никаких записей о личности мертвеца. О Дуате тоже не могло быть и речи — Правитель собственными силами вбил в головы стражи надобность искать спасение самостоятельно. К сожалению, только стражи.       — Лжец!       — Разозлил Богов, а нам то плоды пожинать!       — Мы не переживем его владычества!       — Глупец, что ты творишь с нами?!       — Он по-любому это подстроил, просто не признается!       Терпения у народа не хватило на много. Оно истощилось уже через несколько дней. Все люди — живые, но жаждущие крови — окружили дворец, куда их по известным причинам не пускали. Они выплевывали оскорбления и возглашали хулы, стоя под окнами обители Повелителя обеих земель. Казалось, впустив их, парочка смельчаков рискнула бы надавать Правителю тумаков.       Фараон в своем ложе разомкнул глаза и тут же понял: нужно удовлетворить рвение народа, каким бы наивным для него оно не звучало.       Быть правителем Кемета — удел нелегкий. Разгневанный народ всегда обвинит сперва Фараона, и неважно, по причине плохого лечения недуга или неверного истолкования иероглифов на барельефах. Считалось, что недовольство божье прямым путем зависело от слова Фараона. И в час бедствия именно Сына Ра ниспосылали к богам, дабы унять их гнев.       Вот и пришел тот момент, когда Фараон обязан был умиротворить рассвирепевшее божество любой ценою. Так велело всё государство.       Не оглядываясь назад, Фараон в очередной раз последовал совету Верховного жреца и отправился в путь на позолоченной ладье, сопровождаемой военными суднами и жрецами. Было принято решение отправиться в один из главных храмов Ра, в самом сердце Иуну. По пути они совершали остановки в различных городах, и в Мемфисе, томимый скукой Фараон принялся пересчитывать храмовые изваяния богов Великой Эннеады. Путь предстоял долгий, но ещё пуще Правитель приходил в замешательство, представляя грядущую «встречу» с Божеством. Один из недавних ночных походов напугал его до дрожи, а пережитого опыта повторять не хотелось.       Прибыв в Иуну, Фараон переместился с ладьи на колесницу и помчался по суше. Время пролетело незаметно, и ныне храм Бога Солнца был настигнут.       Сын Ра, оставив стражу у врат, вошел в храм через центральный вход. В ноздри тут же ударил резкий запах смолы и чего-то пряного. Захотелось зажать нос, развернуться да сбежать, но Фараон остался внешне невозмутим. Он всегда производил впечатление человека стойкого и отрешенного, но многие и предположить не могли, какую бурю эмоций и чувств таил он в себе.       Следуя по плитам, его сандалии издавали мокрый звук, как если бы пол был чем-нибудь залит. Вот только ни дождя, ни уборок в этом районе не проходило последние дни. Разглядеть жидкость не получалось в том числе из-за отсутствия хорошего освещения в ночное время суток.       Правитель прошел вперед, угнетаемый ощущением, что его уже поджидают. И действительно — в помещении оказался посторонний.       — Слишком поздний час для очищения, господин, — Фараон нахмурился, видя, как высокий мужчина в лохмотьях разливает по курнам душистую жидкость. Разглядеть что-то, кроме спины, дело было непростое: кто-то как назло потушил все лампады, кроме одного факела.       — Вы как раз вовремя, Фараон, я ждал вас, — кивнул незнакомец, выпрямляясь и поворачиваясь к Правителю передом. Последний в ужасе оцепенел. Перед ним был вовсе не простой крестьянин и явно не жрец. Будь он проклят, ведь сомнения должны были зародиться в его Ба ещё тогда, когда он обнаружил кого-то в храме, который давно обыскали на наличие чужаков!       — Ты!… — процедил он. Лик человека был ему не знаком, в этом он убедился сразу. Но подводку глаза Ра и цвета солнечных лучей глаза нельзя было спутать ни с чем. Теперь можно было получить подтверждение, что глаза мужчины светились в темноте.       — К вашим услугам, Фараон. Вы, кажется, пришли на встречу со мной. Опять.       — Ты должен быть мертв…       — И не поверите — я тоже спешил на встречу с вами.       — Ни один человек не может восстать из мертвых, — отмахнулся Правитель. Почему-то признаться в этом было куда проще, чем признать существование богов… Это звучало почти логично.       — Мне нравится ход ваших мыслей, — задумчиво изрек незнакомец, ставя кувшин с неизвестным содержимым в сторону. Звон посуды эхом разнесся по помещению, утонув в возникшем сквозняке.       — Мне — нет. Ты заставляешь меня сомневаться в собственном рассудке. Кем ты приходишься в этом мире?       Незнакомец двинулся вперед.       — Какой некорректный вопрос…       Рука Фараона метнулась к хопешу. На миг возникла мысль: если ему понадобится, он не побоится обезглавить это существо ещё раз. Но тотчас же отогнал эту мысль.       — А почему вы решили, Фараон, что я являюсь «кем-то»? Я бы мог начать издалека, но, боюсь, перечисление каждого моего лика будет слишком долгим, — вкрадчиво рассказывая, тот обходил Правителя кругом. Воздух наполнился запахом мертвечины, несущимся от незнакомца. Тень падала на щуплое лицо, но хищную улыбку скрыть была не способна. Окрашенные киноварью стены плыли перед глазами, словно их чем-то оросили…       — Сколь не было бы велико количество твоих ликов, один из них я должен знать, — приказным тоном заявил Фараон.       — Даже если я в каждом мертвеце и вздохе?       — Как Осирис? — первое, что пришло на ум. Человек покачал головой.       — Ра?       — В ту же лужу!       — Оба сразу? Не пойму. Раз уж повсюду, значит, все… — но не успел Фараон договорить, как уста его сомкнул приложенный палец. Неизвестный заткнул его.       — Недурно, — признал тот, сразу меняя тему. — Не хочешь взглянуть?       Словно в приглашении, тот указал рукой на курны со странной смесью.       — Это вода. Веришь мне иль нет?       — Я не дурак, — Фараон позволил незнакомцу подвести себя к сосудам с непроглядным содержимым.       — Поднеси факел и взгляни, раз не веришь.       Правитель медленно принял из чужих рук горящий факел, по прежнему не доверяя тому, чье имя он даже не знал. Горящее пламя светило недостаточно ярко, чтобы распознать цвет или состав жидкости, поэтому Стэнфорд медленно наклонил его к курне.       В ту же секунду он был вынужден пожалеть о содеянном. Подвинув пламя к факелу, в его голове резко сложился пазл из обнаруженных запахов. В курнах, кувшине и по всему полу храма были разлиты эфирные масла — последнее вещество, к которому стоило приближать огонь, ведь воспламениться оно могло от одной искры!       Мрак, как небывалый, превратился в ослепительную вспышку пожара, охватившую сразу всю статую в святилище. С огненного исполина огонь перешел на занавес, с занавеса на стены и пол — весь храм был обмазан горючим! Сгорая дотла, не оставалось ничего. Фараон спохватился, побежал прочь, но на выходе его уже ждал непроглядно полыхающий проход. Дорогие одеяния вспыхнули, словно дрова в костре. Правитель быстро с ними расправился, сбросив все в угол. Пол начинал пылать, обжигал ноги и прожигал кожу насквозь. Нужно было бежать, вот только некуда. Фараон был замурован в каменном строении.       С улицы доносились крики, как будто это стража Правителя была охвачена пламенем, а не запертый в ловушке царь.       Дым душил, сжигая легкие изнутри. Руки потянулись к горлу, схватившись за него в жалкой попытке остановить удушение, но это лишь ухудшило положение. Когда Фараон обернулся, незнакомец уже стал частью пожара. Даже личинки, поселившиеся под кожей второго, стали отдельными угольками.       Всякая надежда была утеряна ещё в самом начале, но жизненные силы покидать Фараона стали нынче быстрее. Хотелось валиться с ног. И стало плевать, куда.       Как раз тогда, когда Фараон уже прижался к каменным стенам, прощаясь с жизнью, из ниоткуда выползли змеи. Сил не оставалось ни на сопротивление, ни на тревогу. Длинные чешуйчатые ленты облепили его руки. Их было не несколько штук, а десятки. Окутав грудь, руки и плечи, их подхватили прилетевшие из небольшого проема над статуей ибисы и соколы. Пернатые обладали чудовищной силой, взмывая вверх с человеческим телом и унося его вон с места гибели.       Народ разразился ахами, восторженными аплодисментами и всеобщими криками радости. Ещё никогда Фараона не приветствовали так горячо, как в ту ночь, когда стая птиц и змей вынесла его из горящего храма, находящимся на пороге смерти.       — Узрите же! Узрите! Видите? Боги спасли нашего Правителя! Да здравствует Великий Сын Ра, Мерикара! Да здравствует наш Фараон, Несут-бити!       — Ах-ах! Вы видите? Наши Боги сделали это! Да здравствует Гор, Тот и Уаджит!       — Какое облегчение, Господи!       Уже более тихо перешептывались в толпе люди, стоящие позади. Фараон не внимал, о чем они говорили, пока его не уложили на землю. Всё его тело было в ожогах. Однако, куда больше его беспокоил свой внешний вид. Правитель остался почти полностью нагим, а всё, на что он был способен, это сплюнуть горькую слюну и злобно покоситься в сторону горящего сооружения. Главный храм Ра был осквернен найденным трупом, а этому было суждено дотла сгореть.       Вконец, когда суматоха уже унялась, а Фараона подняли на ноги, тому послышался шепот. Странный голос, который он слышал по меньшей мере два раза. И произнес он то, что было незнакомым звуком.       Рен самого Правителя, которое было услышано исключительно им самим.

«Стэнфорд Пайнс».

***

      Вернувшись из госпиталя, Фараону сперва назначили покой, а затем провели в его палату лучших жрецов, включая Верховного.       Палочки благовоний догорали в бронзовых курильницах, источая аромат ладана. Их дым клубился под потолком. Всем молитвам было суждено окончиться, и вскоре томные голоса чтецов сменились тишиной. Самым главным считалось осветить Правителя священными дарами, чтобы воззвать к доброте спасших его Богов. Стены из гладкого песчаника окружали сына Ра, над ложем висел красный балдахин из тонкого льна. Самими богами ему было предоставлено место, чтобы предаться размышлениям вдали от всех, а думы Фараон и любил, и ненавидел. С одной стороны, проблема была не решена, хворь — не побеждена, а враг — не обуздан. С другой, многоликий незнакомец раз за разом всплывал перед взором, заслоняя собой все заботы. Неужели, то был совсем не человек? А коль не человек, то кто?       На пару дней затишья народ какие только арии не воспевал и сколько барельефов не вырезал после случая спасения Правителя, болезнь никуда не уходила. Фараон, выйдя в свет, не смог вернуться в старое русло и приказал страже вдоль и поперек осмотреть храмы всех богов, выделив на фоне остальных Бога Солнца. По его догадкам, там должны были обнаружить подозрительную персону, а отличительной чертой оставалась подводка глаза Ра.       Не прошло и недели, как было найдено по меньшей мере двадцать персон, подходящих под описание. Каждый без исключения покончил с собой прямо на глазах королевской знати либо при поимке, либо на пути во дворец. На взгляды с немыми вопросами Фараон сохранял молчание. С каждым днем тот становился все хмурее, видя, как все больше зараженных людей погибают при недуге. В это же время тела, которые не успевали сжечь, восставали из мертвых и шли в храмы.       — Храмы оскверняют!       — Это всё кара божеств!       — Нет-нет, Богов надо спасать!       Негодованию народа не было конца. После многих встреч с номархами, Фараон отдал приказ перекрыть доступ в обитель каждого божества без исключений. Отчасти это сработало — местные жители больше не ходили в места, где плутали зараженные, и куда меньше поддавались заразе. Хотя дело по прежнему не было закрыто, выигранное время не являлось лишним.       Незадолго до сумерек Фараон проводил досуг в своей опочивальне, готовясь ко сну. Раскрытые настежь окна впускали в помещение слабые потоки ветра, заставляя гардины колыхаться. По полу стелился ковер с бахромой нездешнего происхождения — явное свидетельство роскошной жизни его владельца.       Скинув у изножья кровати тканевый покров после вечерних процедур, Фараон уже собирался возлечь на ложе и наконец погрузиться в сон. Однако пижама из грубой ткани вызывала нестерпимый зуд, а тело покрывалось испариной в особенно жаркие ночи.       Глухой стук внезапно раздался по окну, заставив Правителя вздрогнуть. Послышаться ему это не могло — рассудок его оставался ясен, а уши он держал востро. Фараон рефлекторно дернулся к постели и завернулся в покрывало, попытавшись прикрыться. Взгляд, способный пронзить сталь, впился в дрожащие занавески. Окна оставались распахнуты… Так с чего бы кому-то стучать в них?       Уже собираясь обругать себя за излишнюю мнительность, он заметил письмо, покоившиеся на полу под оконным проемом. Фараон приблизился к нему и выглянул наружу, но вниз смотреть не стал. Вместо этого глаза впились в синеву неба, вдаль которого устремлялся сокол. Не нужно было быть мудрецом, чтобы догадаться, кому принадлежало послание.       Папирус оказался в руках Правителя. Развернув его и бегло осмотрев, Фараон принялся читать, вторя письменам одними губами.

«Ваше Величество, Фараон, уж я ближе к вам, чем вы к Богам. Не стройте напрасных мечтаний. Я, как и прежде, вновь желаю вас узреть.»

      Правитель лишь усмехнулся, глядя на аккуратные иероглифы, подобающие искусным писцам, мастерски владеющим пером. Коль желает тот с ним встречи — отчего в тени прячется?       Фараон сидел в приемной зале, выслушивая от пришедшей целительницы из храма Исиды выявленные симптомы у зараженных. Пожелтевшая сетчатка глаз, тремор конечностей и сильная забывчивость — начальная стадия развития хвори; в более активные периоды болезнь могла разрастаться по всему телу, что нередко приводило к временной парализованности, а затем и к разрушению внутренних сосудов. Вены и артерии разбухали, начинали ползать под кожей жертвы, и в лучшем случае человек умирал сразу после внутреннего излияния. Иначе бедолага умирал в страшных муках, покрываясь волдырями и желтыми пятнами. Прозвали это Гниением Ка — не просто приход к ней, а само сгорание людской сущности безвозвратно.       Выслушав целительницу, Правитель пару раз кивнул, предаваясь раздумьям. Также внезапно их прервали раскрывшиеся врата.       Несколько стражников ввалились внутрь, все задыхающиеся и с взбудораженными выражениями лиц. За подобное невежество их вполне могли казнить, но вылетевшие следующими слова прозвучали как звон колокола в тихую ночь:       — Мы поймали одного из них! Скорее! Он пытался покончить с собой, и мы связали его да бросили в темницу. Фараон, вы должны его увидеть. К сожалению, личность установить не удалось… О нем стерта вся информация!       — А вы в гробницах смотрели? — спросил Фараон, совершенно точно зная, что нет.       Он поднялся со своего места и наспех натянул немес. За время разлуки с незнакомцем у него было достаточно время на досуге, чтобы начать сомневаться в правдивости собственных воспоминаний, но тогда, когда Фараона провели к новым вырезанным барельефам, несущих историю, сомнения отпали. На каменных стенах дворца в деталях было продемонстрировано поражающее событие, с, в еще более откровенном виде, Фараоном, чем полагал сам тот. Но возмущаться было не на что: истину не переспоришь, как и всех свидетелей, что лицезрели её перед собой.       Засов щелкнул. Фараон рывком отворил дверь, чуть не сорвав её с петель. Медленные, осторожные шаги, будто направляющиеся в клетку зверя, остановились прямо перед привязанным к деревянному столбу человеком. Он, как и все предыдущие, не был знаком лицом Фараону, а вокруг глаза образовалось размытое пятно.       Шагнув ближе, Правитель вытянул из-за пояса Уас и, стоя на безопасном расстоянии, подцепил им чужой подбородок. Стража позади него сохраняла молчание и не издавала ни звука, отчего создавалось ощущение уединения.       — Открой глаза.       — Фараон, — незнакомец узнал его, так и не взглянув. Правитель тоже распознал этот дерзкий тон. Предисловия для них двоих не были необходимы.       — Оставьте нас, — приказал он, не оборачиваясь.       — Но, Сын Ра, Великий посредник между людьми и богами… Мы не поведали о событиях, что произошли накануне… Он был приговорен к казни!       — Вот как, — сухо прокомментировал Фараон, посмотрев на незнакомца из-подо лба. — Благодарю за службу. Ступайте.       Его незаинтересованность была ясна как день. Стражники, раскланявшись, поторопились скорее скрыться с глаз Правителя долой. Только дверца скрипнула за их спинами.       С уходом посторонних незнакомец не постеснялся открыть глаза, посмотрев снизу вверх на Фараона — в этот раз он принял облик хрупкого юноши, совсем недавно переставшего считаться мальчишкой. Осмотрев его с головы до ног ещё раз, Фараон заприметил невиданные ранее драгоценности: золотой пектораль обрамлял худую шею; по запястьям вниз стекали толстые браслеты, а увенчанная погребальной диадемой голова оголила правду.       — За что тебя приговорили? — со вздохом поинтересовался Правитель — из чистого интереса. — Кража?       — Я забрал то, что моё по праву. Зачем, по-вашему, они носят дары в храмы и гробницы? Не для богов ли?       — Для богов. Вот только теперь ни спасти тебя, ни смягчить наказание мне не удастся. Когда кто-то бросает вызов небесам, его нельзя простить, — убрав скипетр от подбородка незнакомца, Фараон спрятал его в поясе вновь. — Я почти разочарован. Думал, что вот, теперь ты не сможешь убить себя, находясь на моей территории.       — Технически, убили меня прошлые два раза именно вы. От ваших рук намечается третий. Вы смеете мне возразить, Фараон?       Другой раскрыл было рот, чтобы опровергнуть вышесказанное, но возмущение пересилило. Зардев, Фараон гордо задрал нос и голосом, полным хладнокровности, заявил:       — Ни твоего имени, ни статуса, ни истинной сущности я не знаю…       Незнакомец не удержался и перебил с усмешкой:       — …но продолжаете бегать за мной, искать по всем храмам и отправлять на мои поиски целые караваны, полные прожорливых гиен, — он дернулся в путах, поддавшись вперед, и Фараон отшатнулся. Юношеское лицо озарилось улыбкой.       — Ты — сбежавший бес из Дуата, разрушитель всеобщего и в отдельности моего Маат! Поведай же, почему я продолжаю разбираться с хлопотами, которые ты создаешь?       Вопрос, который произнес Фараон, тот должен был задать в первую очередь сам себе, пока ноги ещё не до конца погрязли в вязком болоте. Незнакомцу, видно, пришлось по нраву его упрямство.       — Потому что вас раздражает то, что я настолько далек отсюда, что вы не можете меня поймать, — он склонил голову набок, сверкая золотыми очами. — Даже сейчас я не в вашей власти. Захочу — сбегу и оставлю это тело догнивать, вы и глазом не моргнете… Но пока не хочу.       — Ты не Бог Загробного мира, — заключил Фараон, вспоминая его прошлый разговор с этой персоной. Оба сразу?       — Почему же? Вполне себе и Бог Загробного мира…       — Не верится что-то.       — …и Бог Солнца, и Бог Пустыни, и Бог Неба. Кто оспорит?       — А кто докажет? — закатил глаза Фараон, вызволяя из-за пояса хопеш и вертя им перед лицом пленника. — Если я поднесу его ближе, ты попытаешься напороться на него… Ты бы хотел, чтобы я убил тебя, иначе бы ты убил себя.       У дальней стены подземелья капала вода с потолка, попадая в лужу со звонким звуком. Тут пахло гнилью и падалью — сюда давно никто не заходил, кроме пойманных крыс. Однако в этом месте Фараон мог быть уверен, что они одни и снаружи их не услышат.       — Каждую нашу встречу ты пытаешься так или иначе прикончить себя, после чего оказываешься в другом теле… Из чего можно предположить, что, чтобы его покинуть, ты должен убить его снова…       Руки Фараона коснулись туго натянутой веревки, которой были стянуты конечности и туловище незнакомца. Он медленно опустил глаза на украденные драгоценности, уйдя в размышления.       Было кристально ясно, что человеком этот неизвестный не являлся. Скорее всего, он приходил в облике Бога, с этим Фараон поспорить не мог. Однако, почему-то, вместо того, чтобы выпытывать информацию из чужих уст, Правителю хотелось простой беседы.       Подняв глаза, тот понял, что всё это время его собеседник молчал, пристально вглядываясь в каждую клетку кожи, в каждую складку и изменение в выражении. Это внимание не могло стоять в одном ряду с осуждающими взглядами людей или с благоговением жрецов, которые Фараон получал ежедневно. Это было нечто откровенное, почти недопустимое со стороны какого-то чужака. Это было похоже на узнавание, но чего — Фараон не знал.       — Назови мне свое имя.       — У меня много имен, Фараон. Вам какое? Имя этого бедолаги или мне перечислить то, как называли меня люди в божественном обличии?       — Нет, мне это безразлично, — покачал головой Правитель и, даже будучи уверенным, что их не слышат, понизил голос. Наклонился ближе. — Твоё Рен.       Язык бегло пробежался по губам, глаза намертво впились в растерянное лицо. Бог, должно быть, ожидал чего угодно, нежели этого.       — Губа не дура, признаю…       Сверху раздались шаги. Фараон, сложив руки за спину, рискнул приблизиться ещё ближе к юноше. У него создавалось четкое ощущение, что тот не захочет убить его.       — Ты же Бог. Разве я не должен знать имя своего «спасителя»? — прошептал Фараон, — А ещё я не могу вспомнить, чтобы кому-то говорил своё Рен, но ведь оно тебе известно.       — Не помнишь, — удрученно повторил другой, сощурив глаза. — А разве не ты появлялся в храме Тота два десятилетия назад? Не велика тайна.       Фараон замолк, распахнув свои глаза чуть шире. Этот Бог не просто знал его Рен… Он подслушал его в святилище другого божества!       Шаги сверху приближались, стуча по крутой лестнице тростниковыми сандалиями. Юноша, расслышав их, не шелохнулся. Было почти огорчительно наблюдать за тем, с каким спокойствием он мог принять собственную смерть. И впрямь, коль обречен возрождаться при всяком раскладе, смерть, быть может, и звалась бы покоем. Фараон не позволял себе судить его, сосредоточившись на том, чтобы оттянуть неизбежное.       Фигура, закрывающая собой всё зрительное поле, вдруг скрылась за окоём пленного. Что-то блеснуло сзади, раздался треск, и также быстро веревки разошлись по швам. Незнакомец, только осознав, что теперь освобожден от оков, зашел за столб, где его уже ждал Фараон. Шаги в спешке отдавались ритмом по земле, приближаясь к дверям в подземелье.       — Следуй за мной, — коротко приказал Фараон, схватив какое-то тряпье и набросив его на тело юноши.       Когда дверь отворилась, вошедшим придворным представилась картина Фараона, идущего на выход с фигурой в черном. Никто не стал задавать вопросы. Правитель боялся представить, какими последствиями может обернутся эта встреча для него.       Фараон и незнакомец восседали за кедровым столом под тенистой перголой, что раскинулась в уединенном углу царского сада. Воздух наполняло благоухание лотоса и мальвы. Финиковые пальмы тянулись вдоль аллеи, усыпанной сфинксами. Сама обстановка предполагала отдых для знати и Правителя Кемета, но сейчас в сад пропустил в себя ещё одну фигуру.       Сплошь увешанная багровыми льняными завесами, пара оставалась в тени от чужого внимания.       — Ты утверждаешь, что ты — бог? — ненароком продолжил тему Фараон, склоняясь к доске сенета. Он ожидал хода оппонента. Последнее развитие событий, которое он предполагал, приводя эту эксцентричную личность в свой сад, — что они проведут за игрой уже третью партию подряд.       — Если вам угодно так меня называть, — сказал незнакомец куда учтивее обычного. — Мы оба достаточно разумны, чтобы не питать сомнения в моих словах.       Он медленно взял курильницу и, поднеся к носу, поглубже вдохнул сладкий аромат. Фараон следил за действиями Божества с неподдельным интересом. Увы, Правитель никогда не был религиозным фанатиком, чтобы тут же начать расспрашивать о жизни на небесах. Он предпочитал изучать поведение сошедшего на землю Бога. Спина покрывалась мурашками, но никак не от благоговения перед могущественной силой. Фараон был полностью ослеплен энергией, которую источал из себя Бог.       — И насколько ты одинок, что сошел к людям?       Божество горько усмехнулось вопросу.       — А насколько одиноки вы, что общаетесь со мной? — парировало оно.       Сглотнув, Фараон не нашел слов для ответа. Он следил за ходами божества и не спешил с решениями. Тишина была нехарактерной для места, где почти всегда играли музыканты. Теперь из инструментов остались только птичьи голоса и теплый ветер, воющий и бьющий в лицо.       — И ты узрел других богов, о которых так свято голосят?       — Когда-то они следили за Маат. Я это отчетливо помню…       — А ты? Ты был среди них? — уже нетерпеливее донимал Фараон.       Юноша склонился над столом, наклонив голову вбок и макнув палец в пепел благовоний. Никуда не торопясь, он принялся вырисовывать на месте стертой обводки узор. Правитель не мог отвести взгляд. Нечеловечески яркие глаза казались до того мудрыми и пленительными, что лучше них было не сыскать.       — Я был ими всеми, — промолвил Бог наконец, — Каждым по очереди. У меня полно ликов и масок, которые я любил менять, а люди не уставали давать им имена…       — Каждым?       — Порой я являлся им во снах или видениях. И всякий раз в новом обличии. Потешно было наблюдать, как они придумывают собственную драму из моих слов.       — Все храмы и истории богов оказались сущим бредом, по сравнению с тобой, — произнес Фараон, сам себя не узнавая. — Это была не вера, а идолопоклонство…       Они оба замерли на своих местах, как изваяния тех же божеств. Фараон говорил совершенно не о том, о чем должен ведать подлинный царь. Снаружи гибли люди, в храме требовали его присутствия, однако заместо этих вещей он выбрал компанию неземного странника, который по совместительству был и пленником, и преступником, которого он с гостеприимством провел в свой сад.       — Никто не хочет платить цену за знание, но все хотят им обладать, — пожало плечами Божество.       — Ещё хуже — распоряжаться им, — отозвался Фараон.       С окончанием десяти партий Фараон стал замечать, что усталость беседе чужда. Ни одна игра не вышла однообразной. Они играли, пока Хепри не подкатил солнце к горизонту. После этого Фараон позволил юноше на одну ночь взгромоздиться на его циновке в алькове с красным балдахином. Прощаясь, тот дал обещание, что переодически будет слать ему письма. На рассвете, как и было предсказано, юношу казнили. Фараон знал, что Божество вернется, и в тот день он впервые усомнился в своем неверие к богам.

***

      Как и всегда, после последней встречи с Божеством следовали дни длительного затишья. Длительным его считал Фараон потому, что неосознанно начинал видеть в каждом человеке овладевающего им Бога. Он даже перестал беспокоиться о приближающемся тридцатилетии, вместо этого начав подготовку к встречи с Божеством. Ему не удавалось спать ночами, фантазируя об истинном облике могущественного существа, вместо того чтобы думать о напавшей болезни и народе. День ото дня его посещали угрызения совести, вынуждающие его испытывать вину перед остальными.       Верховный жрец был поражен, завидев Правителя, идущего в обществе стражников в храмы Богов. Со стороны могло показаться, что он молит Богов о благополучии народа, посещая каждую обитель — от Атума до Гора. В действительности, Сын Ра терпеливо сидел напротив изваяний часами, в ожидании Его прихода. Тот не появлялся ни в раннее утро, ни в позднюю ночь. Фараон смирился и с этим. Он сам дождется Бога.       Письма, приносимые то соколами, то уличными кошками, то домашним скотом, не тешили его Ба. Одиночество разъедало нутро. Растопить его сердце могло только одно — обращение «Ваше Величество» на папирусе, вновь и вновь пленявшее его.       Однажды Правителю и его свите суждено было столкнуться с диким крокодилом, вышедшим из Нила. Стража, ухватившаяся за луки, хопеши и копья, уже готовилась атаковать, но была остановлена самим царем. Крокодил не собирался нападать — в зубах он держал письмо и, склонив голову, раскрыл пасть, словно предлагая его взять. На лицевой стороне папируса, покрытое сусальным золотом, красовалось: «Его Величеству».       Возвращаясь из храма на паланкине в песчаную бурю, Фараон встретил возле врат на территорию дворца необычайно знакомый силуэт. Разглядеть его не удавалось из-за потока песка, что пролетал перед глазами, даже завеса из льна не спасала. Отплевывая песчинки, попавшие в рот, он присмотрелся к фигуре, начиная различать в ней знакомые черты… Он подметил, что это был мужчина с небритой головой и скорее всего крестьянин, иначе при таком урагане парик без сомнений бы улетел. Оказавшись достаточно близко, чтобы быть услышанным, Фараон поприветствовал путника:       — Что за гость пустыни смеет нарушать мой покой в столь позднее время?       Незнакомец не двинулся с места, никак не отреагировав на приветствие Правителя. Подобное можно было счесть за бестактность, но Фараон отнесся к этому с пониманием. Приблизившись, он разглядел на спине набитую доверху суму.       — Вижу, ты принес с собой не только песок и пыль дорог, — заключил он вслух. Как ни странно, теперь его услышали.       Спрятавшись за пилонами, незнакомец развернулся к Фараону передом и раскланялся перед ним. Правитель узнал в его лице себя, стоило ему выпрямиться.       — Что, уж родного брата не признал? — ехидно заметил Стэнли, перекрикивая ветер.       Глаза Фараона раскрылись шире. Паланкин подоспел к вратам и остановился, прислуга стояла в ожидании приказа.       — Стэнли?! Поверить не могу! Какими ветрами тебя сюда занесло? — сдержать бурю эмоций едва ли удавалось после двадцатилетней разлуки с братом. Волосы Стэнли были длиннее, чем у Форда, и более беспорядочны: вероятно, он совсем за ними не следил. Узнать родного брата вышло лишь из сходства их лиц и этого наглого выражения лица, которое никогда не нравилось их отцу.       — Соседними, Мерикара. Вижу, ты сменил себе имя, чтобы окончательно обрезать узы семьи?       — Что за глупость, Ли… Таковы традиции для фараонов, тебе ли не знать, — получив возможность слезть, он спустился на землю и отдал приказ на вход.       Слуги столпились у врат и раскрыли для Фараона путь. Чуть подумав, последний всё же рискнул предложить:       — Не хочешь заскочить? Мы давно не виделись и я уверен, что у тебя найдется история, что мне рассказать.       — Только хотел попроситься! Погода нынче просто ужасна… Ты очень добродушен со своим потерянным братцем, Мерикара, — и, расхохотавшись, Стэнли вошел вслед за Фараоном.       Когда они прошли в приемную залу, Фараон запер двери и велел стражи остаться снаружи ради разговора с братом. Сняв корону и захлопнув створки, он прислушался к тишине. Огонь в масляных лампадах затрепетал.       — Снимай верхнюю тунику, клади суму, как полагается. Или уже совсем забыл, как вести себя дома? — обратился к брату Фараон. Стэнли закатил глаза.       — Ты всё также говоришь серьезным тоном несерьезные вещи… Кроме того, этот дворец давно не является мне домом. Не то чтобы мне были тут когда-нибудь рады, — обойдя трон царя, Ли без стеснения разглядывал интерьер помещения. Чувство ностальгии натыкалось на ощущение чуждости, которое теперь наполняло каждый угол королевства.       Фараон, бесшумным шагом приблизившись сзади, учуял запах соленых вод.       — Ты был в море?       Стэнли вскинул брови, но отрицать очевидное не стал.       — Я моряк. Работаю торговцем тут и там.       — Я почему-то так и решил, увидев твои одежды… — сделав небольшую паузу, он спросил: — У тебя есть место для ночлега? Обычно подобные бури не заканчиваются за пару дней.       — Ха-ха! Неужто братец наконец вспомнил о заботе обо мне? Однако ты прав: лучше поздно, чем никогда! Я был бы очень польщен, если ты уступишь мне местечко на эти дни… И, в конце концов, я никуда не тороплюсь. Мы бы могли провести время вместе, как раньше, ага?       Фараон смутился такой эмоциональности, но возражать не смел. Стэнли выглядел очень довольным собой, но в то же время так, словно от ответа Фараона не зависело его пребывание во дворце.       — Я бы мог позволить тебе остаться на какой-то срок или предложить постоянное жилье, но лишь в том случае, если буду уверен, что ты научился вести себя подобающе… Твое поведение на банкетах и пирах отца было ужасно.       Раскачиваясь на месте, как разминая таз, Стэн продолжал упорствовать.       — Неужели ты все еще помнишь? Не удивлюсь, если это единственное воспоминание в твоей голове обо мне! — коснувшись трона Правителя, Стэнли вальяжно опустился на него. — Но твоя взяла, я сыграю для тебя братца-паиньку, ибо жизнь на улице не сахар… Поверь, я пробовал!       Фараон скривился от неприязни при виде наглости брата. Несмотря на родственную связь, Стэнли не мог так поступать и вести себя на территории Фараона. В его речи значительно проскальзывало это неуважение. И даже если Правитель был знаком с ещё одной личностью, что проявляла к нему дерзость, тот отпихнулся от мысли об этом в тот же миг. Вместо этого он поспешил спрятать письма со стола с подношениями — на одних был его почерк, тогда как прочие отличались своей росписью.       — Про это ты мне как раз и расскажешь. Ты не голоден? Нам обоим следует избавиться от пыли и песка после бури.       — Мытье? Вот это удобства! А я и забыл…       — Там где и раньше, — со вздохом сообщил Фараон, видя, как Ли вскакивает с трона и направляется в боковой коридор. Правитель сжал кулаки и позволил брату уйти в одиночку, вместо этого уделив внимание набитой суме.       Склонившись над ней, он раздвинул мешковатые края и уставился на содержимое изумленными глазами. В суме хранились несчитанные вариации ушебти, большинству из которых могло пробить лишний десяток лет. Все статуэтки, с первой до последней, были ворованы из гробниц!       — Да будь он проклят… — пробормотал Фараон, тут же затянув суму до отсутствия прорезей. Быстро вернув себе самообладание, он выпрямился и пошел скорым шагом по пятам Ли.       Сказать, что он был удивлен, было нельзя. Фараон всю жизнь подозревал о нелегальной деятельности брата, но жить с мыслью о том, что его родную кровь отправят на казнь, если правда раскроется — как камень на душу. Как он должен был поступить: послушать зов сердца и простить, или поступить справедливо и сдать близнеца с потрохами?       — Ты преступник! — воскликнул Фараон, ворвавшись в комнату для омовений. Стэнли лишь вскинул брови, не успев развязать схенти.       — Тебя скорпион ужалил?       — Я все знаю! Как ты мог прийти ко мне со светлой душой, занимаясь порочной деятельностью?! Омрачить мою репутацию хочешь? Решил спрятаться в моих покоях от меджаев?       Стэнли помрачнел, но вместо оправданий просто пожал плечами. Не нужно было объяснений, чему стал свидетелем Правитель.       — И что? Каждый выживает и зарабатывает как хочет. И пришел я к тебе исключительно из моей тоски по братским объятиям, а от этих безделушек никому не станет хуже или лучше. Ты же не веришь в этот религиозный бред и богов, так чего так печешься? — Стэнли не выражал ни раскаяния, ни стыда. Фараон быстро понял, что не получит извинений или оправданий, но от этого на душе не становилось легче.       — Я… я верю в бога, — выпалил он, не подумав.       Стэнли удивленно оглянулся на него, посмотрел на кулон с глазом Гора и, кивнув, развел руками.       — Может, и так.       Разговор был окончен. Фараон отдал Стэнли на попечительство прислуге, приказав оказать ему теплый прием, умыть, предоставить царские одежды, шерстяное одеяло и кувшин вина этой ночью. Больше братья не разговаривали сплошь до следующего вечера.       Они уместились в банкетной зале за столом, который обычно задействовали при пирах для знати, но случай был не менее редок — воссоединение братьев. Воздух был тяжел от разнообразия ароматов: смесь тушеной утки с финиками, пряного вина и тлеющих благовоний. Фараон сидел на почетном месте и, подобно окаменелой статуе, был неподвижен. Между столами ходил виночерпий, которому было положено обслуживать сразу и Фараона, и его брата, и Верховного Жреца. Желтоватый свет от ламп падал на скатерть и фаянсовую посуду. Возле стен, между алыми драпировками и историческими рельефами, стояли на посту стражники. На низких ковровых подиумах играли придворные музыканты на лютнях, флейтах и арфах. Чуть ниже них кружили танцовщицы в полупрозрачных одеяниях, не скрывающих изгибов тел, с браслетами на лодыжках и звенящими поясами. Правитель почти не обращал на них внимание, больше сосредоточенный на Стэнли, которому, судя по блеску в глазах, шоу было по душе. Верховный жрец притупил взгляд в тарелку и сидел, не поднимая головы. Фараон не мог винить его, ибо знал о стеснительности и непорочности своего давнего знакомого.       Они сидели в тишине, только Стэнли изредка раскрывал уста, чтобы выпустить из них пару шуточек. В такие моменты Фараон бы предпочел, чтобы тот был нем, а сам он глух. Несмотря на свое неудовольствие, принимать меры он все равно не решался.       Танцовщицы быстро заметили, что внимание их главного гостя не сосредоточено на представлении. Одна из девушек, которая, вероятно, была привлекательнее всех из-за своих гипнотических бедер и утонченного лика, рискнула двинуться навстречу Правителю. Фараон по прежнему оставался невозмутим, не поднимая взгляда выше своего бокала, пока танцовщица огибала его грациозными движениями и беспечно касалась плеч.       — Какая красотка возле тебя, Мерикара, и ты даже не впечатлен? Вижу, жизнь тебя избаловала… — Стэнли не удержался от поддразнивания близнеца.       — Я не поклонник женщин, Стэнли, в отличии от тебя.       — М-м… — задумчиво промычал Ли, поднимая чашу с вином одновременно с Фараоном. — А чей же?       Уловив в голосе брата нотки издевки, Правитель принял для себя решение больше не слушать его болтовню. Он нахмурил брови и поднес бокал к губам…       — Быть может мой? — внезапно произнес женский голос. Девушка с пышными формами наклонилась к Фараону, облокотившись на спинку кресла одной рукой. Ее лицо было столь близко к Фараону, что чаша была единственной преградой между ними. Малинового цвета губы коснулись сосуда с другой стороны, заставив Фараон замереть сначала от дерзости, а потом и от растерянности.       Золотые глаза с обводкой стали единственным, что застало Правителя врасплох и совершенно выбило из колеи. Минуту назад сосредоточенное выражение моментально вспыхнуло с наступившим жаром.       Сделать глоток Фараон так и не сумел. Он стукнул чашей по столу, напугав брата и слегка расплескав жидкость. Странный запах, идущий от мокрого пятна, забрался в ноздри…       — В чем дело?! Ты каждую посуду на пиру рвешься разбить?       Но ответить он не мог. Выпрямившись, соблазнительная особа принялась кружить вокруг всего стола. Фараон зажал рот рукой, не давая дрожащему вздоху вырваться.       «Боже, он действительно ненормален!» подумал в панике он, но срываться с места не спешил. Фараон цеплялся глазами за скользящий силуэт, пытаясь выловить зрительный контакт. Стоило их глазам встретиться, как дама подмигнула ему.       «Точно он,» решил Правитель, не сомневаясь в истинной Ба, живущей в теле танцовщицы.       — Мерикара? Ты вернешься к нам или продолжишь витать в облаках?       — Моя вина.       Одумавшись, Фараон зачесал назад волосы и продолжил незаметно поглядывать на вернувшегося Бога.       Вскоре божество вновь подошло впритык, в этот раз усевшись на подлокотнике кресла и забросив на плечо Правителя руку. Подобный жаркий жест Стэнли пропустить не мог, вскинув брови.       — Почему вы так напряжены, Фараон? В наши прошлые встречи вы вели себя более смело… Это из-за моего внешнего вида или из-за того, что я сижу здесь? — прошептал женский голос прямо над ухом, но ноты, проскальзывающие в нем, не могли принадлежать человеку.       — Ты нарушаешь табу Сына Ра, — процедил сквозь зубы Фараон, надеясь, что это образумит Бога. Надежда была более чем наивной. Насилу собравшись только после приложения всех усилий, Фараон не смел смотреть ниже золотистых глаз. Не отворачиваясь и не отвлекаясь, он извлек из мешочка на поясе маленький коробок, предоставляя его Божеству.       — Для тебя, Божество, — Фараон раскрыл коробочку перед лицом девушки, в чьих глазах витала заинтересованность… Сверкающий кулон с глазом Ра в точности повторял линию над глазом Божества.       — Дар для усмирения Божества?       — Я могу предоставить для тебя драгоценности со всего Верхнего и Нижнего Кемета, если это будет означать, что ты будешь удовлетворен.       — Так уж Фараону не нравится, что я граблю храмы? — прошептало Божество, касаясь пальцами золота и драгоценных камней.       — Ты подвергаешь себя опасности и постоянно умираешь. Тебе что, совсем не больно? — Фараон вжался в спинку кресла, сглатывая. Божество, вместо того, чтобы оставить его, только перекинуло через его колени ногу и опустилось сверху. — …Кроме того, ссылать тебя на казнь не доставляет мне должного удовольствия.       Девушка застегнула на шее кулон, пробежавшись по нему пальцами.       — Жаль. А должно, — подмигнув, произнесло Божество. — Так тебе больше нравлюсь я, чем эти барышни?       Бог и не думал уходить с места или ждать ответа от Правителя. Вместо этого он, взяв чашу Фараона, протараторил:       — За одиночество. Боюсь, после этого тебе придется заменить своего виночерпия, — Бог опрокинул чашу с вином, выпивая все за раз. Стэнли переменился в лице, в его глазах впервые отразился страх. Фараон в растерянности проследил за содеянным.       Прощальная улыбка Божества дрогнула, зрачки в глазах расширились до полного поглощения радужки. Взгляд остекленел, а чаша выпала из задрожавшей руки, разбившись. Женское тело выгнулось назад; руки схватились за горло; послышался хрип, бульканье и слюни потекли изо рта. Божество в человеческом теле зашлось кашлем, конечности — в судорогах. Не прошло и минуты, как мертвое тело рухнуло на Правителя.       Фараон сидел, беспомощный наблюдать за картиной пожертвования. До него долгое время доходило, что в его чаше был яд, и что Божество спасло его от гибели таким эксцентричным способом. Перепуганный до дрожи, Фараон сумел восстановить дыхание и оглядел присутствующих за столом. В этот раз глаза поднял даже Фиддлфорд, уже находясь в предобморочном состоянии.       — Это… э-это все боги… Они спасли вас…       — Я знаю, — произнес Фараон чересчур прямолинейно. Впервые он не мог поспорить со словами Верховного жреца.       Подняв женское тело, он встал и положил его на стол. До ушей доносились женские крики других танцовщиц и придворных музыкантов, стражи и слуг. Все кричали наперебой, но ни одного Фараон не услышал. Единственное, что звучало в его голове, это надобность отблагодарить. И вера.

***

      С начала новой недели по всему Кемету разошлись караваны Фараона, по приказу Владыки обеих земель развозящие по всем городам дары в храмы богов. Все святилища обогатились, жрецы впали в восторг, а народ восхвалял имя Правителя за благоразумие. Золото, лазурит и малахит отправляли в огромных количествах повсеместно и без исключений. Некоторые твердили, что произошедшее спасение было ещё одним благословением богов, другие считали, что события выходят за рамки привычного пантеона.       Божество приходило во дворец когда вздумается, порой добровольно, в иные моменты — приведенный под руки стражей, как только его заставали за воровством в своих же храмах и гробницах. Фараон принимал гостя в любом обличии, узнавая его по глазам и голосу. Порой, заместо гостя, Фараон находил на подле окон письма, прочитывал и складывал в хранилище к остальным.       Незаметно пролетали дни и недели, песчаная буря давно покинула их края. Стэнли был мрачен, но возвестил о своем желании остаться. Виночерпий был обвинен в попытке отравить Фараона и без вопросов отправлен на казнь. Только Фараон позволял себе усомниться в праведности этого вопроса и истинной личности преступника.       Холодный ветер полоснул по коже, чуть не сбив с ног. Фараон распахнул глаза от ужаса, обнял себя руками и уставился вниз. Он обнаружил себя на верхушке пирамиды самого Горизонта Хуфу, где камни сходились в одну точку, совсем близко к ночному небу. Его обдало дрожью от холода и страха. Над ним нависала Нут, луна и полчище звезд, среди которых был и Сах, и Плеяды. Ночной мрак был ужасающ, коль в него взираешь ты один. Снизу пирамиды была кромешная тьма, в которой виднелись горящие окна домов крестьян и вельмож, уличные лампады и незнакомые взору Правителя фигурки людей, шнурующие по улицам города. Гиза была далека от Фив — ни один правитель не приезжал сюда без веской причины.       Фараон был окутан в тонкую пижаму, предназначенную для комфорта в царских покоях, но была бесполезна против холодных ночей пустыни. Он медленно переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться и понять: как он мог оказаться на самой высокой точки Кемета за одну ночь? Ноги мерзли от холодной поверхности, волосы извивались на потоках ветра…       Вся земля содрогнулась, прогнулась под чем-то чуждым и несокрушимым.       — Фараон.       Гипнотизирующий голос раздался над ним, проник в кости, и он вскинул голову. Обомлевший до окаменения, он вцепился пальцами ног в камень под собой.       Фигура, нависшая над ним, была выше любой пирамиды и больше всех божественных изваяний вместе взятых. Словно списанная с выцветших барельефов и вдохновенная всеми эталонами красот, ведь ни один художник и скульптор не смог бы передать того совершенного, чрезмерного и губительного великолепия. Она была виновна в безумии, любви и страдании.       До того запоминающимся был её взор, что Фараон, подняв на неё свои глаза, утонул и лишился рассудка. В этот момент разум его испарился бесследно. Это было свыше любых земных и небесных чувств, свыше любой эйфории, которые могли постичь человека в его юдоли. У Правителя замерло дыхание, ноги задрожали от подлинного восторга, а руки потянулись вперед, как у молящегося.       — Ваше величество, — снова позвало Божество, — и этот шепот был слаще всяких дорогих вин.       На неестественно бледном, чистом как полотно, теле при свете луны завязывался белоснежный шендит. По рукам и ногам тянулась роспись украшений и браслетов, драгоценных камней и узоров, но даже собрав все благодати Кемета нельзя было возместить Его грациозность. Грудь, чуждую определению на женскую или мужскую, покрывал позолоченный усех с символами всех богов. Над шеей, на месте головы, пребывала в низменном величии золотая пирамида, светящаяся в отблесках луны. Око единственное, каких не сыскать, но одного его было уже сполна. По форме оно напоминало глаз Ра, с черной обводкой и зеленым контуром снизу. Фараон не простил бы себе сравнение его с чем-то иным. Ныне он наконец осознал, почему же все люди казались ему глупцами: истинной красоты не поведав, они не могли передать вид божеств, населяющих земли Кемета.       Не сумев сдержать вырывавшийся выдох, Фараон беспрерывно взирал на причину его будущей смерти. Он, Владыка обеих земель, был сломлен сотворенной невозможностью. Хотел прикоснуться, но не смел. Хотел упасть ниц, но был воскрешен любовным трепетом.       — Разве не узреть меня ты хотел, Стэнфорд Пайнс?       Бог наклонился к нему. Оперся одной рукой на пирамиду, другой на луну. Обе опоры дрогнули.       Внутри своего сердца Фараон ощутил пламя, несравнимое с жаром костра. Лицо горело. Он возненавидел весь свой народ, не знающий изящества инородного. Ему надлежало поведать им о Нем. Пронести его образ во все уста, которые будут подвластны и нет. Потянувшись вперед, Фараон подошел к самому краю. Под ногами трескался камень и обломки срывались в пропасть, однако он не отступил. Не сдержал своего восхищения и стыда. Правитель дождался, когда Божество наклонится ещё ближе, и поднялся на носочки, потянувшись.       Божество позволило себя коснуться. Фараон сделал это губами, коснувшись нижнего века существа.       Бог не удивился. Он дождался, когда Фараон отступит сам. Только спустя минуту человек отстранился и сделал шаг назад, виновато глядя вверх.       — Моя вина… — только и смог выдавить из себя. Божество только чуть склонило голову и, щелкнув пальцами, в десяток уменьшило свой размер. Даже в этом образе он продолжал возвышаться над смертным.       Божество позволило себе спуститься, кружась в воздухе, как рыба в воде. Обхватив Фараона кольцом, выгнувшись и приблизившись, они слились в кровоточащем поцелуе. Глаз и веки Божества заменились жаркими устами, а кровью наполненном, ибо Правитель был в шаге от удушения, не желая отходить назад. Позабыв обо всем, он возжелал только одного — остаться в этом миге на подольше.       Бог сам отодвинулся, когда осознал, что воздух людям нужен куда более его присутствия. Фараон хотел переубедить его, но, кашляя и задыхаясь, не смог произнести ни слова.       Всю ночь они провели в обществе друг друга, не нуждаясь в словах. Они были похожи на глупцов, смотря друг на друга неприлично долго и разглядывая. Стоило им приблизиться слишком близко, слияние в поцелуе было неизбежным. Подобно мотыльку, летящему на пламя и сгорающему, а затем перерождающемуся и снова отправляющемуся на сожжение. Фараон не мог остановиться от желания продемонстрировать свое волнение через движения, но всё, что оставалось подвижным, был немой рот. Они целовались до исчезновения лунного диска на горизонте, до возникновения солнца над головой, которое принес с собой исключительно его Бог.       Правитель вскоре повалился на землю от слабости и истощения, которое наступило от недостатка дыхания. Но стоило ему накрениться вбок, как очутился он в своих покоях в одиночестве и уютном тепле. Не уютнее, чем в обществе Божества, и не теплее, чем при соприкосновении их уст.

***

      С восходом солнца Фараон поднялся с кровати и чуть не рухнул. В памяти до сих пор оставался блеск лунного света и контуры его Божества, что явилось ему в подлинной ипостаси. Правитель был ослеплен пришедшим наваждением.       В тот же день он велел начать строительство нового храма — пристанища для Бога, не похожее на все предыдущие. Настолько великое, громоздкое и роскошное, что остальные храмы не стояли с ним в ряд. Фараон нанял лучших архитекторов и созвал город, состоящий из лучших рабочих. Приказ Фараона гласил воздвигнуть самые высокие обелиски вдоль дорог к нему, поставить самые качественные и пестрые знамена, а стены построить белесые и гладкие, подобно Его коже.       Остальные храмы сносить он не решался — они тоже принадлежали его Богу. Говоря о Нем, его глаза горели, а голос лелеял. Он проповедовал о Нем, как о возлюбленном, сам того не замечая.       Как известно, народ боялся перемен, в особенности тех, которые могли сломать укоренившиеся традиции. Жрецы затаили злобу, шепчась за спиной у Правителя.       — Он упраздняет Богов, даровавших ему трон!       — Он безумен ещё более, чем Эхнатон!       — Его правление погубит нас!       Построенные храмы пустели, жрецы разжигали ненависть у народа. Мятежники и святые с новой яростью заявились под царские врата.       — Прочь-прочь такого Правителя!       — Сам Сын Ра отрекся от Богов! Что же делается?!       — Свергнуть такого Фараона в Дуат! — лаяли, подобно собакам, люди под окнами. Они срывали голоса, брызжа слюной, и клеветали на Правителя. Порой страже удавалось поумерить пыл разгневанной толпы, но со временем и они усомнились в здравомыслии царя. Кто в добром здравии променяет весь божий пантеон на существо, что он узрел во сне?       Негодование давило на Фараона. Люди, доведенные до белого каления, теряли возможность рассуждать. Болезнь ускорила свое распространение. Жрецы, воспользовавшись этим, ссылали все на Фараона-неумеху, который, вместо решения проблем, выдумывал новые веры и проклинал препятствующих.       Правитель понял, что дело серьезное, когда впервые вышел из своей палаты и получил плевок в лицо. Все приближенные, среди которых был и его брат, и Верховный жрец, столпились в коридоре.       — Не думал, что от вас можно было этого ожидать… Теперь я понимаю, почему вы отказывались следовать нашим религиозным традициям: всё это время вы жаждали повторить судьбу Эхнатона и таили злобу на других! — шипел сквозь зубы Фиддлфорд. Было ясно, что сам он до такого вывода не смог бы додуматься. Его подговорили все недоброжелатели Правителя.       — Так и знал, что наш отец ошибся, выбрав тебя на место престола, — закатил глаза Стэнли.       Фараон замер на месте, не веря своим глазам. В один миг он возненавидел свою роль в иерархии и то, как быстро люди могли обернуться против того, кто просто знал больше них.       — Вы меня не поняли… Какое вам дело, кому поклоняться? Вы же в любую чушь поверите! — тут уж не выдержал Фараон, устав от потока грязи из чужих ртов. Слова оставались на его языке горечью полыни. — Я видел собственными глазами Бога, ответственного за все наши блага и невзгоды! Я — тот, кто оказался просвещен в его личности! Это многоликое, капризное и честное создание, которое рискнуло создать со мной связь! Со мной, а не с вами, вы, заурядные, не способные на мышление жре…       Кулак, прилетевший в его лицо, остановил весь выпад. Фараон пал на землю, ударившись, и вскинул глаза на собственного брата. Он должен был им показать! Он должен был им доказать, что не лжет!       Потянувшись рукой, он вцепился в голень Стэнли.       — Ты не понимаешь! Он спас меня дважды, ты же видел! — он попытался донести это до брата, слишком поздно поняв, что ему было плевать. Ему был нужен лишь повод. — Почему вы мне не верите?! Я не сумасшедший, я ваш правитель, а он — невиданное свету Божество! Он умер бесчисленное множество раз, но каждый раз возвращался! Я покажу, я найду, вы увидите…       Фараон не успел среагировать, как новый удар прошелся точно в живот. Взвыв, он прокатился до соседней стены, где его уже поджидала стража. Подхватив тело, его подняли на ноги и, продолжая осыпать оскорблениями, повели в неизвестном направлении.       Правителя бросили в подземную конуру, лишив короны и статуса царя Кемета. Забившись в пыльном углу, он принялся отплевывать кровь, тяжело дыша от гнева на весь народ. Никто не стал ему помогать или защищать его, куда важнее им всем была религия, чем Фараон, который десятки раз спасал и помогал всей стране. Он знал, кто станет следующим правителем, и потому проклинал Стэнли, после чего и себя. Он опять всё испортил.       В подземелье было темно, тихо, сыро и холодно. Он обнял себя руками, пытаясь спастись от бешеной дрожи, возникшей от ярости и ужаса. Воздуха в помещении было достаточно, но Фараон задыхался, ворочаясь на земле в ущерб пижаме и коже. Когда его сюда забросили, он протёрся коленями и руками по песку, наверняка стерев их в кровь.       Не сдержавшись, Фараон сблевал утренний завтрак и свернулся калачиком у стены. Он собирался набраться сил, чтобы следом попытаться сбежать… Даже если помнил, какой тяжелый засов закреплял дверь выхода.       Счета времени нельзя было установить, кроме предположений о днях и ночах по падению температуры — от прохлады до стужи, от которой краснели пальцы. Ни солнечного света, ни факелов, которые изредка освещали место заточения преступников, сейчас не было. Фараон, обследовав свои владения на ближайшее время, не нашел ничего, кроме песка и лужи. Сил после сна не прибавилось, не считая возникшей боли в теле от неудобного положения. Большую часть времени Фараон даже не вставал, вжавшись в угол в надежде согреться или очнуться от кошмара. Возможность ориентироваться по времени появилась позже, когда возникли жажда и голод. Часто они были до того нестерпимы, что найденная у стены лужа стала единственным источником питьевой воды. Затем исчезло и это маленькое удовольствие.       Распластавшись по земле с ноющей болью в теле и сжирающим себя желудком, Фараон отсчитывал дни до собственной погибели. Его воротило так, что было проще вырезать желудок вовсе, и однажды он даже попытался. Пытаясь избежать терзаний, отвлечься, Правитель раз за разом колотил по животу острым камнем и оставлял гематомы. Просто чтобы получить шанс вдохнуть без боли и тошноты. Вместо облегчения последствия были ещё ужаснее. Фараон выл, мечась по полу, подобно зверю в последних минутах агонии.       Головокружение и слабость не способствовали отключению сознания. Фараон осознавал всё, чувствовал каждую песчинку под собой, каждого жука на себе, который после становился единственной пищей. Однако ещё больше его пугали мысли о Кемете и Божестве. Ведь Бог мог его видеть. Божество обязательно заметило, что письма больше никто не читает. Так почему же оно не помогало ему, когда Фараон разлагался заживо под своим замком?       Он давно перестал чувствовать пальцы на ногах. Поначалу он пытался шевелить ими, но теперь не знал, есть ли они у него вовсе. Его руки были на месте, но представить, как когда-то они держали скипетр и посох Уас было невозможно, точно также как и отличить царскую пижаму от старого тряпья. Фараон уже знал, что будет дальше. Со временем он умрет от обезвоживания, его тело найдут в каком-нибудь углу и, что более вероятно, даже осквернят. Сожгут.       Порой он мог услышать голоса за стеной, или скребущиеся когти зверей. Он не узнавал их, знал, что это иллюзия, но не переставал звать и царапать стены в ответ. Возможно, он слышал сам себя, но тогда почему его голос был таким неузнаваемым?       Сведенные судорогой от холода пальцы медленно чертили линии по песку, рисуя извилистые дорожки вокруг себя. В очередной раз засыпая, Фараон молился, чтобы проснуться вновь, роняя слезы от собственной беспомощности.       «Я не хочу, чтобы мои органы разложили по канопам,» — что-то стрельнуло в голове с нещадной болью, заставив снова взвыть. Он скрипел зубами и терся плечом о стену, терпеливо ожидая, когда вновь услышит голос наставника…       Но почему-то было тихо. И никто больше не искал его, никому не было дела. Закрыв глаза, Фараон испустил всхлип и замер на холодной земле. Должно быть, это было к лучшему, что его больше не искали. Он порвал и испачкал пижаму. Его бы наругали.       Правитель очнулся под пронзительные крики, сравнить которые можно было только с агонией грешных душ. Содрогнувшись, он с трудом поднялся на ватные ноги, шатаясь, и бросился к двери. Руки дрожали, из пальцев выскальзывала ручка, но он продолжал скрести по ней ногтями. Уже от безысходности он снова и снова дергал дверцу на себя, падал на камни и вновь поднимался.       Вконец, силы иссякли и он остался на песке. Веки в который раз начали смыкаться — Фараон не мог уследить, сколько десятков раз он повторил одно и то же действие. Надежда потухла, тело было в синяках, а крики снаружи немного поутихли. Это было затишьем перед бурей… И дверь сорвало с петель с нечеловеческой силой. На землю грохнул тяжелый засов. Поток теплого ветра подул на Фараона, оживив мертвое выражение лица и раскидав волосы по сторонам. Темница вмиг наполнилась запахом гари. Свет полился в помещение вместе со звуками внешнего мира.       На пороге стояла копия Фараона, но с отличиями: с более длинными волосами и в менее царственной одежке. Стэнли покачивался из стороны в сторону, но одна деталь выдавала его с потрохами: очи горели желтым пламенем.       Правитель, ранее отчаявшийся, широко раскрытыми глазами смотрел вслед уходящему брату. Вскочив на ноги, Фараон устремился вслед за ним, молясь успеть.       — Божество!… — позвал он, спотыкаясь, хватая ртом воздух и срываясь на крик. Пока Фараон старался не потерять сознание, в глазах темнело от истощения и резкой активности. Солнечный свет падал в продолговатую залу.       — Моё Божество, ты вернулось!       И, подобравшись достаточно близко, он попытался обнять его сзади. Стэнли сразу отпихнул его.       — Не прикасайтесь ко мне. К нему, — Бог впечатал его в стену одной рукой. Это было несложно — второй едва стоял на ногах, — Он заражен. Все они заражены, — и, бросив сочувствующий взгляд на Фараона, заключил: — Весь Кемет.       Вопреки предостережению, Фараон не отстал. Он прислушался к крикам, которые на свободе стали только громче и душераздирающе. Хворь не могла распространиться так быстро без чьего-нибудь вмешательства, и глупец бы понял.       — Что ты сделал? Ты распространил болезнь? — он задыхался от измождения. Упав один раз, он поспешил подняться, не обращая внимания на ноющие колени.       — Они сами сделали это с вами. Я лишь завершил начатое, — сухо оповестило Божество.       Храм стал погостом — повсюду, насколько хватало обзора, возлежали истлевшие от заразы тела. Там, где окна не были завешаны, бушевала в ярости пустыня, раскидывая тела мертвецов по всем окрестностям. От них стонали стены, ныли колонны и зудели пилоны. Песок взмывал в небо, отосланный пустыней похоронить государство под песчаными холмами.       Фараон тотчас все осознал: хворь была проклятием от Бога. Разозлив Божество — весь народ Кемета рисковал поплатиться за это жизнью. Это прозвучало как звонкий колокол в тишине залы, как содрогание земли, как незваное наводнение Нила.       — Нет-нет… Как ты можешь? Остановись! — схватившись дрожащей дланью за запястье, он попытался его образумить. — Останови распространение недуга! Верни брата моего, верни народ! Спаси Кемет, всех жрецов… всех, всех… молю…       — Сколь ужасно у вас чувство юмора, Фараон, — безрадостно отозвался Бог.       — Нет-нет! Я серьезен в своих словах, верь мне! Молю, верь!       — Тогда вы не в себе. Они презирали вас. Весь люд отрекся от вас, прозвав предателем веры и истины. Хотите их спасти? Тогда вам самому придется погрязнуть в этом болоте. Они — глупцы, вы были правы, — шипел Стэнли не своим голосом. — Оставьте их, и мы уйдем с вами. Мне легко понять, каково это, когда твои слова не считаются с другими. Верите?       — Верю! Но, прошу тебя, Божество, прости этих невежд за их неблагоразумие… Я знаю, знаю! Но не наказывай их за мою слабость… Верни мне родного брата, прошу тебя, верни мне брата! — и, пав ниц перед Божеством, Фараон вцепился руками в его шендит. Тот повернулся к нему, смерил неудовлетворенным взглядом и фыркнул.       Все накренилось вправо, Божество предстало перед ним, влево, и Стэнли взирал на Фараона презренно. Хотелось закричать. На глазах рушилось всё государство, а жители сгорали. Фараон видел, как вены ползали под кожей, подобно ожившим змеям, и не мог быть уверен, чьи именно это были вены. Все казалось безумием, а он — главным шутом в этом представлении.       В конце концов, когда в его рыданиях закончились слезы, впитавшись в схенти, Божество рукой подняло его голову.       — Пообещай… пообещай, что простишь народ Кемета, — умаливал Фараон.       — Это было бы ложью.       — …пожалуйста.       — Мне жаль.       По голосу ни раскаяния, ни искренности в словах не появилось. Божество просто жалело его, пока на фоне подавалась краху вся столица.       Фараон опустился ниже пущего, коснувшись лбом сандалией.       — Зачем ты их убиваешь?       Вопрос был нескончаемо наивен. У Божества не было никаких оснований, чтобы рассказывать Фараону о своих намерениях. Однако, на удивление, он не молчал.       — Для меня их Ка и Ба — пища, и чем более я поглощу, тем сильнее стану, — вкрадчиво, с нажимом объяснял Бог. — С их кровью я обретаю силу, их качества и их сехем.       Озарение, зацепившись за слова, вспыхнуло в сердце Фараона, как искра, попавшая на эфирные масла. Правитель понял, как был слеп, и потянулся вверх. Он, сжав в зубах всю свою волю, выкрикнул:       — Ты убил всех богов пантеона, дабы овладеть их силой! Неужели ты солгал?!       — Я не в силах ответить вам на этот вопрос, Фараон. Моя вина.       Проглотив обиду, он схватил брата за ворот рубахи и дернул его вниз к себе. Глаза Бога встретились с разъяренным ликом Правителя Кемета.       — Коль ты злишься на народ из-за меня, то излечи каждого страдальца как было мной велено, заместо них прощай меня! — закричал Фараон наперебой с воплями страданий. Бог был поражен этим откровением, но спорить с приказами Фараона было чревато последствиями даже богам…       Под тихое пение арф в возникшем сновидении, их соитие происходило на позолоченном алтаре. Сквозь смрад, пыль и грязь, они нашли время и место, чтобы разделить друг с другом ложе. И раз уж Божество исполняло его просьбу, было принято отдавать что-то взамен.       Фараон метался из озноба в жар, из паники в наслаждение и из смирения в мятеж. Окончательно очистившись от порочной воли и земного песка, был отдан он на милость Богу. Однако всё ещё была часть не благодаря, а вопреки.       — Откуда мне знать, не убьешь ли ты меня, дабы заполучить власть над Кеметом? Завладел бы телом, да руководил войсками…       Фараон слышал собственный голос в вымышленном пространстве — он был более сладок и глубок, чем его собственный сейчас, надрывный, срывающийся на стоны и вздохи.       — Зачем мне Кемет, когда его правитель в моих руках, причем во всех смыслах?       Тон Божества почти не отличался от истинного, разве что не прерывался на тихие вздохи и успокаивающий шепот.       — Естественно. Ты же знаешь моё Рен. Я даже против воли не смогу сопротивляться.       — А ты бы убил меня? Убил бы, если бы мог получить взамен божественную природу и меня самого? — Божество любопытствовало. Но стоило Фараону раскрыть рот, чтобы ответить, как оно перебило его.       — Билл Сайфер.       — …о чем ты? — с сомнением спросил Фараон.       — Моё Рен.       Фараон погибал раз за разом, чувствовал, как тело пронизывало пламя, и продолжал жаждать умирать, а затем возрождался с новым стоном на устах. Божественная энергия наполняла его до краев, пронизывала раны и сжигала сущность. Билл Сайфер не был милостив, но был щедр в своей каре. Пока во внешнем мире гибли люди, эпохи и прошлое, во дворце ему это было безразлично. Они разделяли между собой чашу, наполненную одиночеством. Это было лучше, чем подлинное одиночество.       Голос Божества раздался через белый шум и музыку:       — Вы мой самый верный поклонник, Фараон… Спустя все эти дни разлуки так смиренно дожидались меня.       Фараон, схватившись руками за острые углы алтаря, выгнулся по капризу Божества.       — Пощады! — взмолился он, не скрыв экстаза.       — Доселе пусть будет она вам неизвестна. Вам же так много обязательств нужно отдать… Фараон.       Отдавшись друг другу в безмолвную власть, они обратились в отдельную веру, слились воедино, подобно звездам, и растаяли в страстных объятиях. Их кровь скрепилась узами, неподвластными человеческим умам.       После этого стала происходить череда странностей, все заболевшие хворью выздоровели без происшествий и гнилого остатка, а полумертвецы вернулись к ясной жизни. Земля постепенно очищалась от скверны немыслимыми силами, как если бы боги потянулись к ней.       От сбежавшего пленного было ни слуху, ни духу, тогда как сам Фараон ощутил, что переродился с властью вновь. Всякое томление развеялось вместе с пришедшей сехем Бога. Наполненный силами, Фараон пребывал в краткой эйфории, прячась от людского мира в обители своего Божества.       Под прямыми лучами солнца, он проводил время на тахте в зале святилища, напротив огромной статуи, чья прелесть не могла переплюнуть красоту образца. Фараон и Божество, лежа на мягких тканях, заново открывали для себя очертания своих тел. Снова и снова. Словно боги на заре мира, они были до того счастливы, что страшились разжать руки в объятиях. Светлые, полированные стены с узорами цветов ближе к выходу перерастали в смесь языков пламени. Принесенные ранее Фараоном дары, среди которых дорогих вин и свежих фруктов было сполна, служили временным источником пищи.       Сидя за очередной партией сенета, они по очереди задавали друг другу вопросы. В курильницах теплилась мирра, опускаясь паром на идущую игру.       — А ты с каждым фараоном имел такую крепкую связь? — осведомился Правитель не без провокации. Божество подловило его намек.       — Отнюдь. А ты с каждым богом предавался сладострастиям?       Выдвинув свою фигуру дальше по доске, Фараон лукаво улыбнулся и встретился глазами с Божеством.       — Со всеми, с каждым одновременно. И ты был даже не против… — с тоном жрицы любви признался Фараон, уцепив веер со столика. Кулон глаза Ра дрогнул на его шее.       Помолчав немного в собственных раздумьях, он все же спросил.       — Поведай мне, Билл Сайфер, был ли я достойным правителем?       — Отталкиваться от моих слов — затея глупая, Стэнфорд. Не зря меня нарекли десятки тысяч лун назад Богом Лжи, — так беспечно, как будто про погоду, призналось Божество. — Однако ты переживал за свой народ, даже вымаливал за него прощение… Этого недостаточно?       — Ты прав… отчасти.       Фараон потупил взгляд, признавая правду. Лишь одна деталь по прежнему гложила его душу. Правитель всегда ставил на первое место сохранность народа, мира и всех людей до того, пока на горизонте не мелькнет силуэт Его Божества.       Однако и блаженству было суждено окончиться и перенестись в город Фив. Билл — его Бог — возник за его спиной во время отдыха. С давних пор он навещал другого по собственному желанию.       — Не хотите попробовать просветить простой народ вновь, Фараон? Вы достаточно умны, чтобы понимать, что мои навыки убеждения толп гораздо превышают ваши… — и, протянув Фараону руку, Бог озарил весь храм вспышкой света.       Случившиеся за одну ночь события поразили весь Кемет. Задурманенные сладким беспамятством, все жители государства стали свидетелями одного и того же.       Пара предстала перед людьми с ликами Осириса и Исиды. Фараон, строго отказавшись от женского парика, восседал возле Божества на Солнечной ладье. В виде мутных силуэтов, протиснувшихся через пустынные бури, они мелькнули в ночном небе. Звезда Сах, разделившись на две половинки, обратилась в Двойную и зависла прямо над головами пораженных горожан. Произошло нечто важное, что стало бы причиной всеобщих перемен — даже пятилетний ребенок это знал.       С рассветом по всему Кемету разлетелись храмы неизвестного происхождения, никем не построенные и нигде не упомянутые. Внутри их стен весь камень был расписан цветастыми барельефами, повествовавшими историю о неведомом Божестве и Фараоне, ставшим ему спутником. Слухи, поверия и теории переходили из уст в уста. Недоумевающие жрецы пытались вывести всё в свою пользу, но безуспешно.       В одну из ночей, когда благовония в храмах ещё не догорели, а луна уже достигла зенита, главная улица Фив была разбужена стаей кричащих соколов на каждой крыше. Опознав это как божий знак, заспанные, угрюмые жители медленно брели прочь со своих пристанищ, поминая лихом и матушку природу, и всю Эннеаду богов.       Фараон, в своих лучших одеяниях и царственных регалиях, сполна просветленный, стоял на главной площади на постаменте, на котором в дневное время суток выступали музыканты. Завидев вдалеке людей, он едва заметно поежился. За это сокол на плече наградил его тумаком. Отсутствие рук пташке не помешало.       Подошедшие уже ближе крестьяне, жнецы и жрецы ахали и вздыхали, потирая глаза от неверия.       — Сын Ра, Сын Ра! Вы теперь… О Господь, простите нас!       — Ваше величество, где вы пропадали?!       — Этого не может быть…       — Церемония коронации нового Фараона отменяется! — возгласил один из главных жрецов, когда пазл сложился у него в голове.       — Раз уж Фараон на месте, то, конечно-конечно, и дураку понятно!       Фараон по прежнему сохранял молчание. Не столько ему доставляло удовольствие видеть лица этих предателей вновь, однако Божество было на пике радости. Прибежал и Верховный жрец, вцепившись, как когтями, в Правителя взглядом. Он расталкивал перед собой собравшуюся толпу, пробиваясь ближе.       — Боже! Фараон, Мерикара, Владыка обеих земель, Сын Ра… Что с вашим видом? Вы!… Ах, быть не может! Что за птица на вашем плече?       — Перед вашим взором предстал Бог, единый на всем свете, и главный в наших землях, — Фараон заговорил громко, четко, не позабыв о властном тоне. — Тот, кто спустился в нашу юдоль и стал покровителем всех созданных богов. Многоликий Бог, чье имя достоин знать лишь избранный, Единственный Бог, Бог Истины и плодородных земель наших. Узрите же, Божество! — закончил декламировать он.       В тот момент, когда каждый, кто был слеп и глух, услышал речь самого Правителя, проглотили всё упрямство; у особенно дерзких мятежников значительно поубавилось спеси, а у особенно восприимчивых, таких, как Верховный жрец, заблестели глаза.       Взметнув руку с птицей, та вспыхнула пламенем и устремилась в небо. Большие крылья, поглощенные огнем, походили на крылья феникса в мраке Нут, восставшего из пепла и вернувшегося после смерти в мир смертных. Ни у кого не осталось больше сомнений в словах Фараона. Все дивные события, что случились до, вещали о божественном вмешательстве: исчезновение хвори, храмы и звезды, замеченные астрономами.       — Истинное божество…       — Наш спаситель! Это оно спасло нас всех от погибели! Да здравствует Многоликий Бог, Бог Истины!       — Да пребудет во славе Фараон Мерикара, супруг Бога Солнца!       «Вера действительно творит с разумом человека чудеса,» подумал Правитель, сглотнув, но тут же поспешил оправдаться.       — Нет-нет, вы неверно меня поняли! Я не его супруг, я просто… — его голос быстро утонул в криках восторга.       Громкие восклицания быстро подхватил народ. Фараон от неожиданности попятился, взирая на толпу, состоящую из нескольких тысяч горожан. Ему никогда не было чуждо внимание остальных, однако люди перед ним казались ему теперь обезумевшими. Оттянув ворот, он поглубже вдохнул, пытаясь удержаться от легкого румянца.       Птица, нарисовав круги в ночном небе, окинула улицы взглядом, пока не наткнулась на фигуру в окне царских покоев. Она напоминала Фараона, но только по внешним качествам, и угрюмо следила за происходящим внизу.       Улыбка феникса осталась незаметной для окружающих.       Фараон вернулся к своей власти, а обвиняемых, которых было суждено казнить, пощадил и поставил в придворных дворца. Ни с Фиддлфордом, ни со Стэнли они так и не поговорили.       С наступлением Хеб-седа народ стал более благосклонен к Фараону. Дав ему указ отправиться на охоту, все были полны уверенности, что Фараон способен справиться с дикими львами и без подобающего снаряжения, но луком и стрелами его все же снабдили. Отправив Фараона в саванны и огородив территорию с обреченными зверьми, было принято решения начать охоту.       За Правителем сверху, на отдельной возвышенности из пальмовых досок, следили несколько несмыкающихся пар глаз. Верховный жрец, брат Фараона, и ещё парочка приближенных со стороны народа, которым было поручено следить за сохранением традиций при игре.       Фараон ловкими движениями вытягивал стрелы одну за другой, натягивал тетиву лука и целился по зверю. Вот только при пристальном внимании можно было заметить, что стрелять он решался не в каждого льва. Правитель взглядом окидывал всю стаю, бегающую меж преград. Выискав свою цель, он стрелял только тогда, когда мог убедиться, что глаза животного горят золотом.       Стэнли подпер щеку кулаком, забрав у Верховного жреца кувшин с вином и немного налив в одинокую чашу. Он уместился на кресле по правую руку от Фиддлфорда, отложив подаренную ему швабру для уборки дворца. Ему было явно не по нраву, что даже тут его умудрились приплести.       — Слушай, Фиддлфорд, а он не мухлюет? — нарочно скучающим тоном обратился он.       Верховный жрец одарил его неодобрительным взглядом.       — Как вы можете предполагать такое о родном брате? Фараон искусный лучник и показал это ещё во времена войны…       — Да в его «искусности» и «идеальности» я не сомневаюсь, — выплюнул Стэнли, не стерпев. — Ты просто присмотрись к его технике! Он не стреляет в кого попало.       — Так прицелиться же надо…       Брат Фараона всплеснул руками.       — Бог ты мой! Я не об этом! Ты что, слепой? — и, развернув голову Верховного жреца к поединку, указал на Правителя. — Он стреляет только во львов, у которых горят глаза, смекаешь?       — Ах!… Оу… И что?       Стэнли поджал губы и ударил себя ладонью по лицу. Откинувшись на кресло, он сделал напряженной глоток, прикрыв глаза от слепящего солнца.       — Бьюсь об заклад, он стреляет в Него. Убивает! А что, если он поддается и помогает ему?       — Стэнли, я знаю Фараона дольше, чем вы, и могу с уверенностью сказать, что это не так, — горячо заявил Фиддлфорд. Другой лишь сощурился, пытаясь решить, не лукавит ли он.       — Тогда чем они занимаются? Что это, если не насилие и богохульство в чистом виде?! Стыд и срам!       — Может быть, вам стоит узреть их под иным углом? — промолвил Жрец, возвратив себе чашу, — Для них это сродни забавы и легкого заигрывания. Фараон силен и без Него, но для них обоих важно состязание.       Стэнли, выслушав его, закатил глаза и поднялся.       — Вот же недоумки…       Выплюнув еще парочку проклятий, он забрал метлу и направился к выстроенным в ряд ладьям, намереваясь уйти.       Фараон сохранял невозмутимость в бою. Он не помнил, скольких ипостасей Божества ему удалось ранить, а сколько прикончить. По залитой кровью местности казалось, что трупов не сосчитать. Божество так быстро перепрыгивало между львами, что золотые глаза могли не успеть зажечься, как уже тлели.       В ветре, под палящим солнцем и духотой вокруг, когда руки Фараона были испачканы в крови, а стрелы приходилось вытягивать из мертвых туш, враги были повержены.       Фараон вскинул голову, полный спеси, и подошел к раненному льву. Уперев ногу в истекающее кровью горло, он наклонился к морде, вглядываясь в золотые глаза. Обычным животным было присуще скулить и дергаться в конвульсиях во время агонии, но его Божество не могло чувствовать боли.       Правитель, глазом не моргнув, успел выпустить стрелу в последний раз. Она угодила точно в глазницу.

***

      Месяц Хут-херу подходил к концу, празднование дня Божества было в самом разгаре. В столице Пер-Рамсес, несмотря на поздний час, жизнь протекала неутихающим потоком. На площади столпилась ватага паломников и крестьян, сидящих и взирающих на отыгрывание постановки. Позади выступающих стоял рассказчик с папирусом, вычитывая с него историю.       Воздух наполняла музыка систр и лир. Происходящее на сцене считалось искусством, каждый внимал мелодичным словам Верховного жреца.       Стэнли на сцене кинулся на Фараона, сверкнул клинком и, под начавшийся рев барабанов, скрепился с ним в кровожадной схватке. На место прошлых богов давно пришли новые истории, в которых единственное Божество — Многоликое, а остальные роли актеров тесно связаны с ним. Этот спектакль каждый из присутствующих выучил наизусть, но все рвались прийти на него, чтобы выслушать ещё раз историю Фараона, трагически погибшего от рук родного брата и воскрешенного любовью своего супруга.       Об этой паре шла огромная история все эпохи; Божество и Фараон создали связь, пагубную другим, но исцеляющую для них самих. Шли легенды, что ночи супругов были полны страсти до того, что сжигали в процессе храмы, в которых Фараон становился ближе к богам; что те, кто застал их соитие, умирали на глазах от невиданной красоты; что их одержимость стала разрушительнее болезни, а любовь обезоружила хворь и вернула к жизни полумертвых. Фараон оставил после себя бесчисленное множество храмов и святилищ Божества, зная, что впредь не будет в них покоя, а подношением даровал барельефы и изваяния в его честь. До сих пор эти места кишат толпами верующих, несущих в них дары.       Места им не было на этой бренной земле. Стэнфорд Пайнс — Мерикара — покинул свою юдоль. Он остался в памяти Кемета как единственный фараон, ставший не Сыном Солнца, а Его Супругом. Тотчас исчезла граница меж оком Гора и оком Ра. И с той поры, на протяжении столетий и тысячелетий, день ото дня доставлялись к правителям Кемета письма, написанные Божеством о своей неустанной боли, то птицей пролетевшей, то кошкой пробежавшей, то скотом проходящим.

Вот только ответить на них ныне было некому.