Танец под дождём.

Красное, как застывшая кровь, небо Ада сотрясалось от грохота. Это были не раскаты грома, а очередная, особо масштабная семейная ссора в замке Гоетии. Взрывные волны магии и взаимных обвинений прокатывались по бальным залам, заставляя хрустальные люстры звенеть в предсмертной агонии, а витражи – осыпаться цветным дождем осколков. Баритон Столаса, обычно такой бархатный, превратился в рычание, полное оскорбленной гордыни, а хриплый голос Стеллы пронзал воздух, словно тысячи гвоздей по стеклу. Октавия, сжимая кулаки до побелевших костяшек, не выдержала. Эти звуки были привычны, но сегодня они казались острее, проникая прямо в душу, раздирая её на части. Сквозь какофонию демонических проклятий и лязг разрушаемой мебели, она рванула прочь, прочь из этой клетки, прочь из этого расколотого дома. Она бежала по витым коридорам, через пыльные галереи, мимо равнодушных гобеленов, пока не вырвалась в сад. Сад Гоетии не был райским уголком. Здесь всё было извращено, отравлено самой сущностью Ада. Деревья с корявыми, узловатыми ветвями были покрыты черной, шевелящейся корой, а их листья мерцали ядовито-зеленым светом. Розы, вместо нежных бутонов, ощетинились шипами размером с кинжал и истекали чёрной, смолистой жидкостью, похожей на кровь. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом серы, горелой плоти и вечной тоски. Это было место, которое должно было успокаивать, но лишь усиливало её отчаяние. Октавия плюхнулась на скамью, выщербленную кислотными ветрами, и обняла колени, дрожа всем телом, хотя никакого холода не было. Она просто хотела исчезнуть. Не успели горячие слезы добраться до подбородка, как небо над головой угрожающе потемнело. Не обычная ночь, а мертвенно-фиолетовая мгла, неестественная даже для Ада. Раздался низкий, утробный рокот, словно сама земля стонала от приближающегося бедствия. И затем началось. Первые капли ударили по земле с отвратительным шипением, похожим на звук горящего мяса. Это был кислотный дождь Ада, и он не просто намокал, он разъедал. Мелкие лужицы на земле пузырились и дымились, каменные статуи покрывались язвами, а листья деревьев съеживались и рассыпались пеплом. Воздух наполнился едким запахом озона и горящих химикатов, от которого запершило в горле. Октавия вздрогнула, подскочив. Её перья намокли и зашипели. Паника сжала её горло. Она не успела добежать до укрытия. Внезапно, откуда ни возьмись, над ней возникла массивная фигура. Резкий запах сигарет и мокрой шерсти ударил в нос. Это была Луна. Её обычно грубый, серый пиджак, пропитанный запахом вечной усталости и равнодушия, внезапно окутал Октавию, прикрывая её от разъедающих капель. Луна сама выглядела так, будто только что вынырнула из какой-то очередной заварушки: шерсть намокла, но на её лице читалось привычное выражение скуки, смешанное с едва уловимой ноткой раздражения. — Какого хрена ты тут делаешь, сова? — прорычала Луна, но её голос был приглушен ревом дождя. Она не ждала ответа, просто схватила Октавию за руку, её когти были неожиданно осторожны. — Стоишь тут, как столб. Пошли. Или ты хочешь, чтобы тебя разъело до костей? Октавия, испуганная и ошарашенная, замерла. Луна отпустила её руку, но пиджак оставила на ней. Вместо того чтобы бежать, она вдруг сделала нечто совершенно абсурдное. Она подняла голову, и её красные глаза вспыхнули в мерцающем свете адских молний. — Эй, слушай. Твои ублюдки опять там громят? — прорычала Луна, показывая головой в сторону замка. — Помнишь ту штуку, ну, как её… танцы? Давай. — Она выхватила пиджак из рук Октавии и набросила его себе на плечи, затем резко развернулась, протягивая руку. — Потанцуем. Октавия моргнула. Танцевать? Сейчас? Под кислотным дождем? Это было безумие. Каждая капля, падающая вокруг, оставляла крошечные дымящиеся следы. Но что-то в глазах Луны, в этой странной смеси усталости и вызова, заставило её подчиниться. Неуверенно она протянула свою тонкую руку. Луна схватила её, не давая времени на раздумья. Она тут же кружила Октавию под каплями, её движения были неожиданно легкими и сильными. Луна смеялась. Её смех был низким, почти звериным рычанием, но в нем не было злобы, лишь чистая, неистовая радость, которая эхом отдавалась в грохоте дождя. Она вертела Октавию, подбрасывая её в воздух, так что длинные перья на голове совы развевались, намокая и тускнея. — Чего замерла, как статуя? — рыкнула Луна, но её губы изогнулись в широкой, хищной улыбке, обнажая острые клыки. — Шевелись! Или хочешь, чтобы тебя сморщило, как старую тряпку? Октавия сначала была напугана. Капли дождя шипели на пиджаке, на её перьях, но странное чувство свободы начало проникать в её окоченевшее сердце. Впервые в жизни она чувствовала себя беззаботной. Ни родительских ссор, ни ожиданий, ни вечных правил этикета. Только она, Луна, и этот безумный, разъедающий дождь. Она неловко, но с растущим воодушевлением, начала повторять движения Луны, кружась, пока мир вокруг не превратился в смазанное, красное пятно. Её обычно хмурое лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Она смеялась, не слыша себя за шумом дождя, но чувствуя, как этот смех вибрирует в груди. Наконец, Луна резко остановилась, увлекая Октавию за собой. Они едва успели юркнуть под крышу старой, полуразрушенной беседки, которая чудом ещё держалась на обломанных колоннах. Кислотный ливень барабанил по её прогнившей крыше, создавая глухой, монотонный звук. Внутри было душно, пахло сыростью и гнилью, но это было укрытие. Октавия тяжело дышала, её перья прилипли к лицу, а платье промокло насквозь. Она выглядела растрепанной, но её глаза сияли непривычным огнем. Луна, тоже мокрая, но абсолютно невозмутимая, прислонилась к одной из колонн, доставая пачку сигарет. — Ну что, легче стало? — спросила она, чиркая зажигалкой. Октавия лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, но улыбаясь. Луна, выпустив клуб дыма, протянула к ней руку. Её когти были длинными и острыми, но движения – неожиданно мягкими. Она осторожно вытерла мокрые перья с лица Октавии, затем провела большим пальцем по её щеке, стирая последние слезы, смешанные с дождем. — Ты похожа на мокрого котёнка, — пробасила Луна, её взгляд задержался на лице совы дольше обычного, а в голосе проскользнула интонация, которую Октавия никогда раньше не слышала – что-то вроде нежности. Октавия почувствовала, как её щёки заливает жар, но это был уже не жар стыда или страха, а что-то новое, приятное и щемящее. За пределами беседки адский ливень продолжал свою разрушительную работу, размывая контуры мира. Но здесь, под шаткой крышей, в компании этой грубой, но такой неожиданно заботливой адской гончей, Октавия нашла свой собственный, крошечный, но несокрушимый островок покоя и счастья. И это было всё, что ей нужно было в этот момент.