Поправляйся, ладно?

Ирука очень остро ощущал суету. Выученная с детства тревожность была его самым верным спутником, и от того он при малейшем изменении температуры по палате натягивался, как струна, которая вот-вот лопнет, исполнив свою последнюю ноту. Сегодняшний день вполне был похож на предыдущие — думал бы он так, если бы не та самая «чуйка». Постовые шиноби при виде него были чуть тише обычного, хотя явно что-то обсуждали, причём очень бурно. Подрастающее поколение ниндзя, вроде Шикамару и Кибы, в целом избегали диалога с ним, несмотря на привычную склонность к пустой болтовне. Гай, вопреки своему пылкому нраву, избавил Ируку от часовой лекции про значимость силы юности. Он лишь легонько пихнул Ли в плечо и повёл его за собой, как бы невзначай меняя направление их прогулки. Ирука-сенсей бы и дальше закрывал глаза на настораживающие перемены в поведении окружающих, если бы не чужестранец, спокойно прошедший через ворота. Коноха, к слову, край очень гостеприимный. Опять же, Ирука бы не сказал и ни слова — не будь этим чужестранцем Канкуро, который редко появляется где бы то ни было в отсутствии Темари и Гаары. На спине у него красовалась плетёная сумка, которая, видимо, была тяжёлой — Канкуро то и дело подтягивал её повыше, раздражённо глядя на лямку. — Ничего в этой деревне не бывает просто так, — прошептал он себе под нос и тихонько проследовал за Канкуро, надеясь утолить своё любопытство и беспокойство. Канкуро быстро заметил преследователя, но виду не подал. Он знал Ируку как трепетного и ответственного учителя — по крайней мере, именно таким его описывал Наруто. Оставалось лишь предположить, что Ирука понимает цель его визита и проявляет скромное участие, что, впрочем, вполне похоже на то, что Канкуро о нём знал. Канкуро обменивался молчаливыми кивками со знакомыми и иногда негромко чертыхался слишком жаркой погоде. Ладони потели так сильно, что корзина то и дело падала на землю, выскальзывая из рук. Ирука с каждым шагом понимал, куда ведёт избранный маршрут. Не понимал только одного — с какой целью Канкуро туда направляется? — Значит, ты всё уже знаешь? — Гай притормозил Ируку по пути, взяв за плечо. — Скрывать у меня получается так себе, конечно, придётся пройти двести кругов на руках… — Гай-сенсей, я тоже провалился! — выкрикнул Ли, слегка запыхавшись. — Я пройду с вами… Двести… Нет, триста кругов вокруг резиденции Хокаге! Ирука неловко замотал головой. — О чём вы вообще говорите? Рок Ли испуганно взглянул на Гая, а Гай — на него. У них было чуть больше трёх секунд, чтобы сослаться на тепловой удар, но они успешно истратили их на предельно растерянный вид и неловкое молчание. — Гай-сенсей? — беспокойно переспросил Ирука. — Ли? Все ведут себя как-то странно… Вы что-то знаете, да? Гай кивнул, увидев удаляющуюся фигуру Канкуро. Он попросил Ли приступить к наказанию и недолго прогуляться в стороне, а потом взял Ируку за плечи. Того, признаться, уже немного потряхивало — пауза в повествовании слишком затянулась. — Гай-сенсей, прошу, объясните мне, в чём дело! — Понимаешь ли, мой юный друг, дело… В Какаши. — В Какаши? Что… С ним что-то случилось?! — Ирука дёрнулся в сторону госпиталя, но хватка Гая крепко его затормозила. — Я знаю о твоём особенном отношении к нему. Он… Думаю, тоже знает. Ирука густо покраснел. Вот только этого ему не хватало — неужели с самого утра косые взгляды и неловкие диалоги преследуют его из-за чувств, которые теперь почему-то известны всей Конохе?! — Это… Никак не скажется на работе, Гай-сенсей, пожалуйста… — Ирука, отбрось стыд за то, что ты не можешь изменить! Это нормально. Любить — это самое прекрасное, что может быть в цвете юности. Пока твоё сердце на это способно, ты можешь по-настоящему жить, — Гай осторожно потрепал Ируку и отвёл его ещё дальше, чтобы ничьи глаза не застали их разговор. — Дело достаточно приватное, а попытки скрывать это от тебя вышли неважными. Ирука терялся в догадках, и каждая новая казалась ему хуже прежней, но одно стало ясно — вчерашняя встреча, на которой Ирука хотел признаться в чувствах, отменилась не из-за того, что Какаши про неё забыл. — Дело… Дело в том, что миссия, с которой он вернулся, завершилась успешно. — Я не понимаю. Миссия завершилась успешно, и вы все ведёте себя странно из-за того, что я в него в-влюблён? — Ирука даже не понял, что смог сказать это вслух. — Гай, сколько можно его мурыжить! — громко и выразительно воскликнула Цунаде, встряв в их разговор. — Миссия успешно завершилась для всех, кроме него. В ходе боя он получил ранение, для жизни не опасное, но оружие было пропитано ядом. — Психоактивным паралитическим ядом! — добавил Гай. — Это я и хотел сказать. У Ируки перед глазами всё поплыло. То есть… Пока он размышлял, что Какаши забыл про назначенную встречу, тот лежал в больнице неподалёку, в максимально уязвимом и небезопасном состоянии… — Сейчас его жизни ничего не угрожает, но у яда есть свои побочные эффекты, и именно с ними Канкуро помогает нам справиться. Он привёз свою мелкоформатную лабораторию и несколько лекарственных трав, произрастающих только в специальных теплицах Скрытого Песка. — Какие… Какие эффекты? — едва проговорил Ирука, чувствуя, как имитировать ровное дыхание становится проблематично. — Основное действие яда завязано вокруг угнетения нервной системы. Жертва стремительно теряет интерес к жизни — испытывает в основном страх, тревогу, отчаяние. Иными словами, самоистребление и стремление умереть, — Цунаде шумно выдохнула. — Среди остальных симптомов отравления — частичный паралич и странное состояние, которому я не могу дать исчерпывающего названия. — Паралич? А это… Это поправимо? Ему понадобится реабилитация? — Паралич оказался обратимым. Мы усилили воздействие имеющихся компонентов через влияние на потоки чакры. — Цунаде-сама, расскажите Ируке подробнее про безымянное состояние Какаши. Я уверен, что он захочет… Поддержать его во время болезни. Ирука снова смутился. — Цунаде-сама, простите, это никак не скажется на работе, я… — Касаемо состояния, — перебила его Цунаде, выставив ладонь в качестве знака «стоп». — Какаши словно пытается избавиться от собственного тела. Прикосновения медиков даются ему болезненно, он кричит или сопротивляется, даже не открывая глаз. Все царапины, синяки, раны, которые ты на нём увидишь, свежие. Он нанёс их сам. Ночью было… Тяжело. — Что вы имеете в виду, Цунаде-сама? — Ирука, он ночью прокусил себе запястье, — тяжело отрезал Гай, переглянувшись с Цунаде. — К моменту, когда врач пришёл на обход, он успел порядком повредить руки и грудную клетку. Благо, верхняя часть тела отделалась только царапинами. — Привязывать его небезопасно. Нам сложно оценить его действия — он редко приходит в сознание и проводит в нём не дольше нескольких минут, а отличить настоящие судороги от того, как он добровольно выкручивает себе конечности, нам практически не удаётся… — Я могу как-то помочь ему? Что я могу сделать? — Ты можешь лишь проявить терпение, — Цунаде пожала плечами. — Раны заживут. Как только Какаши будет легче переносить чужие прикосновения, я приведу его в порядок. Но сказать, как это скажется на его психике, я пока не могу. Он говорит страшные вещи о себе и о том, что было в прошлом. Будет ли он тем, что был раньше — вопрос времени. — Он будто вспоминает всё, что причиняло ему боль, и все его мысли заняты лишь тем, чтобы обвинить себя. Ирука уже почти не воспринимал то, что ему говорили. Он всегда думал, что Какаши тяжело переживает прошлое — более того, Ирука ни дня не мечтал о том, чтобы оказаться на его месте. День за днём, год за годом, Какаши постоянно терял близких людей. Он всегда был один — судьба даже не давала ему шанса побыть счастливым. Конечно, его ценили как высококлассного шиноби, но… Он всегда был ещё и человеком, который нуждался в любви, заботе и чувстве, что у него есть дом. — Мы не призываем никого оставаться с ним, потому что это будет непросто. Впрочем, именно поэтому я дала распоряжение держать случившееся в тайне от тебя. — А я… Призываю! — Гай, прекрати! — Какаши редко нуждается в помощи и ещё реже оказывается в ситуациях, где он не сможет отказать, если эту помощь предложить. Мы должны оказывать ему достойную поддержку, — воскликнул Гай, предварительно выставив большой палец. — Я обещаю, я сам буду сидеть с ним, если… — Когда можно будет попасть к нему в палату? Цунаде и Гай улыбнулись друг другу. Никто из них не торопился скинуть с себя тяжёлую ношу, напротив — каждый горел желанием защитить Какаши по-своему. Они просто… Знали, что любовь — одно из сильнейших противоядий. — Пойдём со мной, — сказала Цунаде. — Как только Канкуро закончит, я дам тебе знать. Теперь минуты для Ируки тянулись часами. Он слышал охрипший голос Какаши через закрытую дверь, и эти звуки по-настоящему делали ему больно. Какаши не просто кричал — он почти выл, как если бы зверя в лесу обездвижил капкан. Слова разобрать было сложно, но Ируке удавалось — чем больше он успевал разобрать, тем чаще слышал «умереть». — Ирука. Кротким жестом Цунаде пригласила Ируку в палату. Он боялся бросить на Какаши даже взгляд — надеялся сделать это наедине, чтобы не расчувствоваться больше положенного. — Тебе нужно его подержать. — Подержать? — Я пытался дать ему лекарство сам, но безуспешно, — понуро уточнил Канкуро. — После того, как Цунаде-сама ко мне присоединилась, стало только хуже. — Ирука, наверное, слышал. По крайней мере, прошедшей ночью всем на этаже было неспокойно от его криков. Канкуро подробно объяснил, что лекарство нужно выпить до последней капли. Основная сложность заключалась в том, что Какаши либо болезненно стискивал челюсть от прикосновения к подбородку, либо стремительно всё выплёвывал, заливаясь криком или кашлем. Он обладал крепким мышечным каркасом — годы тренировок дали о себе знать — и сопротивление его ощущалось острее, чем хотелось. — Не робей, Ирука. Ему станет легче. Ирука собрался с силами и, взглянув, подумал, что разрыдается, когда все уйдут. Он впервые увидел Хатаке без маски, и случилось это совсем не в тех условиях, которые Ирука себе представлял. Какаши выглядел ужасно. То, что Цунаде назвала царапинами, больше напоминало глубокие рваные порезы — Ирука даже представить не мог, как можно сделать с собой это голыми руками. Губы искусаны в кровь, с промокшего бинта на запястье стекала тонкая красная струйка, а вены вздулись и синими линиями расчертили бледную кожу. На виске пульсировала жилка. Грудная клетка вздымалась в судорожных хрипящих вздохах. Кажется, что он чувствовал всё на тысячу процентов вместо положенных ста, и даже воздух, необходимый ему для жизни, вызывал раздражение и боль. Ирука клялся себе, что забрал бы эту боль без остатка, но понимал — он и минуты бы не продержался с тем, с чем Какаши борется почти сутки. — Прости, что причиняю тебе боль, Какаши, — кротко шепнул Ирука ему на ухо. Ирука сел на край постели и поднял Какаши так, чтобы тот мог опереться на его грудь. Он испуганно зажмурился, боясь, что вот сейчас Какаши закричит или попытается вырваться, но… — Прости, что я не пришёл вчера. — Рада слышать тебя в сознании, Какаши. Времени у нас не очень много, поэтому, пожалуйста, прими лекарство, и мы оставим вас на сегодня. — Ирука останется? — спросил Какаши, выдохнув то ли с разочарованием, то ли с надеждой. Получив одобрительный кивок, Какаши послушно выпил то, что ему дали, коротко изложил актуальные ощущения и оглядел себя. На душе стало гадко, ведь он понял, что сделал. Очередной процесс самоуничтожения запустился против его воли. Он принялся шептать самое склизкое, самое липкое и противное, затаённое в глубинах его сознания. Обиднее всего было то, что он понимал, что делает — он не мог остановиться, и каждая попытка пресечь своё сквернословие оборачивалась лишь новым физическим срывом, новым стремлением порвать или истязать хотя бы свою кожу. Испуганно-щенячий взгляд Ируки встретился с уставшим, но стойким взглядом Цунаде. Она полностью разделяла то, чего Ирука так страшится, но не имела права поддаваться панике — она должна вести за собой людей и внушать уверенность. — Ты можешь уйти, и за ним будут приглядывать медсёстры. Я говорила, что будет нелегко. — Я не могу уйти, Цунаде-сама. — По мере необходимости обращайся за препаратами на сестринский пост. Если понадобится… Иная помощь, ты знаешь, где меня найти. Доброй ночи. Как только закрылась дверь, Ирука оцепенел. Он столкнулся с реальностью — со словами Какаши. — Теперь я и для тебя обуза, Ирука-сенсей. — Ты никогда не будешь обузой для меня. — Я для всех обуза. Убийца. Тёмное пятно на репутации Конохи. Бесполезный, беспомощный. Все мои силы… Всё, что у меня есть… Получено за счёт смерти моего товарища. — Какаши, ты один из сильнейших ниндзя Конохи. Почти каждый твой бой — решающий, ты спас десятки, сотни людей. Никто с тобой не сравнится. — Решающий, насколько я ничтожен?! Сначала Какаши закричал, а потом звонко рассмеялся. Взгляд его с каждой секундой становился всё безумнее, и он вдруг вскочил на ноги и подошёл к зеркалу. Было видно, что стоять ему было тяжело, и Ирука подстраховал его. Но, увидев своё отражение, Какаши окончательно сломался. Рухнул на пол и вцепился в свои волосы — он не успел вырвать ни одного, лишь мелко поцарапал себе щёки, когда Ирука перехватывал его ладони. — Уйди. Уйди, ты слышишь, что я тебе говорю? Убирайся, Ирука. — Нет, — твёрдо ответил Умино и посмотрел на Какаши снова, гораздо увереннее, чем прежде. Ему даже показалось, что Какаши поддался этому взгляду — из дымки неудержимого бешенства в тёмных глазах прорвался испуганный, почти угасший от тягот блеск. Ирука когда-то полюбил в нём именно это — Какаши всегда рвался сквозь тьму, пока она затягивала его всё глубже. Они сидели на полу. Ирука молчал — лишь размеренное дыхание напоминало о том, что он всё ещё здесь. Какаши метался в руках, которые оказались неожиданно сильными, надёжными. Он почти не чувствовал боли — так сильно его захлестнул ментальный приступ, что физический медленно затихал. В тумбочке рядом с кроватью кто-то предусмотрительно оставил перевязочный набор. Ирука одной рукой заботливо прижал к груди сопротивляющееся тело Какаши, а другой потянулся туда. Он давно заметил, что бинт пора заменить — опасался, что мало что сможет сделать, пока Какаши дёргается. Сейчас он наконец-то понял — когда Какаши в беде, ему не страшно ничего. Он обрастает немыслимой силой, которая растёт из стремления защищать. Эту силу нельзя разрушить или свергнуть — её можно лишь спрятать до худших времён, когда ей придётся выйти на свет… Ирука шептал самое доброе, что приходило в голову. Мягко гладил подушечками пальцев кожу, наблюдая за реакцией. Он взял ладонь Какаши и потянул к себе — избавил его от старой повязки и взглянул на рану. Она кровоточила и, должно быть, болела — по контуру зрел синяк, повторяющий очертания зубов. Ирука понимал, что попыток… Прокусить. Попыток прокусить было много. Он опрыскал разрыв средством и наскоро вытер, стараясь не давить. — Ирука, пожалуйста, уйди. Тебе… Тебе не надо это видеть… — заговорил Какаши, устало поморщившись. — Я так рад слышать твой голос… — Ирука поддался эмоциям на миг и тут же осёкся, чтобы не заплакать. — Я не уйду, Какаши. Больше не уйду. — Я не знаю, когда это прекратится. Я пытаюсь остановиться каждый раз, но… Тело не слушается меня. Прости, Ирука, прости меня… — Ты ни в чём не виноват. Я здесь не для того, чтобы раздражаться твоей боли. — Мне… Правда, правда очень больно, Ирука. Я хочу, чтобы это закончилось. Ирука завязал узел на бинте и посадил Какаши на кровать. — Мне очень страшно. Не уходи, пожалуйста, Ирука, — Какаши почти что пополз за ним следом, уцепившись за карман жилета. — Я ведь сказал, что больше не уйду. Ирука бережно разжал ладонь Какаши, снял верхнюю одежду и брюки, аккуратно уложил их на стул, а потом сел на край. — Я знаю, что для этого разговора нужно более… Подходящее время, но мне кажется, моё откровение ответит на все твои потенциальные вопросы. — Для этого ты назначал встречу? — Для этого, — Ирука глубоко вздохнул и распустил волосы. — Какаши, я понял это давно, но не знал, как тебе сказать. Ирука на мгновение глянул в окно, а там живописным пейзажем разыгралась ночь. Звёзды крошечными точками проглядывали сквозь затянувшие небо тучи, а месяц скромно ютился где-то среди них. Вчерашнего дня для Ируки уже не существовало, как и не станет всех прошлых через пару мгновений. Он скромно лелеял свою самоуверенность — лелеял, но надеялся, что она не сделает хуже. — Мне хочется верить, что я понимаю, о чём ты. Извини, не могу больше… — Какаши с трудом договорил и лёг, похлопав по узкому пространству рядом с собой. — Гай говорил мне, что это очевидно, но я… Мы ведь об одном и том же говорим, да? Ирука осторожно сел рядом. Он уже начал беспокоиться, что безмятежное состояние слишком затянулось. Времени подбирать слова не было. — Я тебя люблю. Какаши удивлённо посмотрел на Ируку и, не зная, что лучше сделать, лёг ему на колени и тихо расплакался. Сил не было ни на что — ни на красивые слова, ни на яркие жесты. Час назад даже слёзы казались ему роскошью. Сейчас он был опустошён, и тайна, которую Ирука раскрыл ему только что, была единственной вещью, которая заставляла лёгкие набирать воздух, а сердце — качать кровь. — Я не жду от тебя взаимности, я ни на что не рассчитываю, просто… Хочу, чтобы ты знал, Какаши. Какаши с трудом поднял голову и, стыдливо поджав искусанные губы, кивнул — он хотел бы выразить взаимность иначе, но не мог. Он всё ещё считал, что Ирука достоин большего, но одна лишь мысль о том, что он уйдёт, возвращала его в многочасовую боль, которая лишь с приходом Ируки стала поддаваться контролю. Стоило Какаши обрести тепло родных рук, как он понял — больше не сможет от этого отказаться. — Надеюсь, ты простишь мне это. Ирука осторожно взял Какаши за подбородок. Обычно спрятанные черты лица казались ему бесконечно знакомыми — будто он много лет любовался ими прежде. Образ Какаши прочно отпечатался в его голове — и запомнил он его не слабым, не пустым, а самым сильным и светлым, коим его не увидит никто и никогда. Ирука, почти тая от переполняющего сердце тепла, ласково и невесомо поцеловал того в лоб, а потом вытер слёзы, что пробежали влажными дорожками по щекам. — Я буду рядом, Какаши. Только… Поправляйся, ладно? Какаши ничего не ответил. Он снова уткнулся Ируке в колени и заставил себя, буквально вложив остаток всего, что в нём ещё жило, уснуть. Тело всё ещё требовало навредить — ноги болезненно сводило, сердце беспрестанно и совсем неестественно колотилось, а пальцы сжимались в кулаки, стремясь пронзить ладонь насквозь. Боль нарастала волнами и угасала в том же темпе — этого было достаточно, чтобы поймать интервал и провалиться, пока тёплые пальцы нежно гладят голову, а голос, так давно ставший родным, повторяет: — Я люблю тебя, Какаши. Я буду рядом, только… Умоляю, поправляйся.