Цвет смерти

Когда-то в этой палате находился тяжело больной юноша, проходивший лечение от болезни, разъедавшей все его внутренности. Сейчас эта палата пустует, и от прошлого осталась лишь прохлада и тишина, пронизывавшие столь небольшую комнату. Однако иногда сюда приходит гость, которого никто не может ни увидеть, ни услышать, и только он нес воспоминания о человеке, боровшегося с серьезной болезнью. Никто уже не помнит, что произошло с тем человеком, но гость каждую ночь приносит туда букет с синими гортензиями, холодными от летнего дождя.

I.

      Шесть утра. Он всегда просыпается именно в это время, ведь как на зло именно в этот час он пробуждается от очередного приступа кашля. Внутренности юноши снова горят, сводит острой болью, к которой он уже давно привык.       Когда приступ кашля прекратился, юноша смог наконец-то вдохнуть спокойно. Он обратно прилег на постель, сплошь пропитанную его потом. По всей видимости, юноша пропотел, а влага осталась.       – Надо будет сообщить медсестре, – вздохнул парень, вытирая все еще влажный лоб.       В больничной палате как обычно стоял запах медицинского спирта. В первое время можно даже получать странное удовольствие от проникающего в нервы аромата, но чем дольше находишься в белых стенах, тем отвратнее он становится. Парень недовольно поморщился, принюхавшись к своей сорочке, которая уже пропиталась этим запахом. Несмотря на то, что Йошино Джунпей уже привык к пребыванию в больнице, вонь от больничного раствора всякий раз вызывала отвращение, когда он просыпался и когда был вынужден проживать очередной день своей жизни.       Парень слабо протянул руку к бледной прикроватной тумбе и схватил телефон, к которому он не прикасался еще со вчерашнего дня. Джунпей после этого завернулся в одеяло, чтобы медсестры не заметили, что он не спит, и пролистал несколько сообщений от матери, где в каждом она спрашивала, как Джунпей чувствует себя. Последнее уведомление говорило о том, что Наги, его мама, собирается приехать сегодня в больницу. Юноша тяжело вздохнул и кратко ответил ей: «Все хорошо, мам. Ничего сегодня не нужно. Я справлюсь». Отправив сообщение, Джунпей сунул телефон под подушку и закрыл глаза. При этом, даже когда он закрыл глаза и расслабил полностью тело, правую половину его лица вместе с рукой покалывало от боли, отдававшей чуть ли не в кость. Тем не менее, то было его привычное состояние.       Могло, конечно, показаться, что парню не нравилось внимание матери, однако и против он не был. Что плохого в том, что его навестит любимая мама? Единственное, что не нравилось Джунпею в каждой их встрече, что иногда губы Наги дрожали всякий раз, когда она пыталась держать спокойное лицо. Наверное, только поэтому он просил ее не навещать его.       – Опять думаю о депрессивных вещах, – вздохнул парень.       Посмотрев на свое бледное прозрачное запястье и слегка согнув его, Джунпей прошипел от боли. Игла катетера за ночь, видимо, двигалась под кожей без конца. Опять же, привычная ситуация. Лениво нажав на кнопку вызова, парень принялся ждать, пока к нему не придет медсестра и лечащий врач—       – А, точно. Еще не начались рабочие часы, – бросил он разочарованный взгляд на настенные часы.       «Тогда просто посплю», – закрыл он глаза. С этой мыслью он надеялся на то, что время быстро пролетит, и для него начнется очередной, ничем непримечательный день.       Обычно день в больнице проходил для него так: парень просыпался, проходил врачей, принимал медикаменты, справлял нужду по необходимости, лениво листал книги в комнате для отдыха, посматривал телевизор там же и в строго отведенное время ложился спать. Книги он читал без интереса. Он так давно находился на лечении, что мог спокойно вспомнить, какие книги он уже прочитал. Доходить все могло до того, что он мог не только подробно рассказать сюжет, но и назвать год последней редакции и процитировать последние строки произведения. Что уж говорить про пейзаж, который он наблюдал через окна его палаты. Изо дня в день юноша смотрел на внешний мир, который казался ему таким недостижимым, таким живым, не как больница, цепкими когтями впившаяся в его больное тело. Он бы и мог выйти за пределы больницы и наконец-то вернуться в мамин дом, однако прогнозы были крайне неутешительными. Лечащий врач требовал одного – чтобы Йошино продолжал находиться в больнице.       И что самое больное, Йошино Джунпей был одним из немногих таких пациентов, которые могли лишь беспомощно наблюдать через окно, как их бывших соседей по палате радостно забирали семьи по окончанию лечения. Он мог до мельчайших деталей вспомнить, с какой дикой завистью он глядел на своего бывшего соседа, вышедшего за пределы больницы.       Джунпей тихо произнес что-то в тот день, после чего чувствовал вину.       «Это должен был я. Не ты, – прижав лоб к холодному окну, прожигал он взглядом тощего парня. – Если б только знал, насколько это больно».       Сосед ничего плохого не сделал Джунпею, но он всерьез считал, что тот не заслуживал выписки. И сколько бы юноша ни пытался переубедить себя, его все равно пожирала злость, ведь это он должен был быть там со своей мамой.       – Опять дождь? – юноша раскрыл глаза и кинул взгляд в сторону окна. – Ненавижу дождь.       Завернувшись в одеяло, Джунпей пожелал самому себе спокойной ночи, чтобы поскорее пропустить ненужную часть дня. Хотя… бывали ли продуктивные дни в его нынешней жизни?

II.

      Несмотря на просьбу Джунпея, мама все-таки приехала навестить его в тот же день. Юношу одновременно возмутило, что его просьбу снова проигнорировали, но при этом он ценил каждую их встречу. Казалось, только мама хоть немного прерывала череду неотличимых друг от друга дней. Да и Джунпей мог догадываться о том, что терзало душу мамы.       Когда женщина расположилась на стуле перед кроватью сына, она принялась рассказывать о том о сём: работе, школе Джунпея, самом Джунпее – и параллельно вспоминала его в детстве. Юноша понимал, что та, скорее всего, пыталась поднять ему настроение и отвлечь от проблемы, которая тяжким грузом тянулась за ним в последние годы. Наги, как будто чувствуя тоску сына, протянула тут же ему очищенную дольку яблока, насаженную на шпажку. Взгляд Джунпея переместился на шпажку.       – Джунпей, поешь, – обратилась она к нему. – А то ты совсем худой.       – Яблоки не утоляют голод, мам. Да и к тому же, я уже ел, – слабо усмехнулся Джунпей, но тем не менее взял яблоко из ее рук.       – Все равно. Витамины не будут лишними, не то совсем раскиснешь, – с этими словами она сама потянула другую дольку себе в рот. – Кстати, Джунпей, ты не связывался со своим школьным другом?       Ах, да. Он совсем забыл.       – Нет, – Джунпей покачал головой, после чего взял в рот яблочную дольку. – Мне в последнее время тяжело даже взять телефон в руки.       – Ну, – Наги поправила голос, – тем не менее, чтобы ты знал. Ко мне вчера подходила наша соседка Итадори Каори. Помнишь ее?       – У которой странный шрам на лбу? – переспросил юноша, показав на лбу горизонтальную линию, как тут Наги ущипнула сына за нос.       – У Каори-сан была операция вообще-то, поэтому у нее такой шрам. Будь более понимающим, – строго ответила она.       – Прости, мам.       – Прощаю, – вздохнула она, а после продолжила свой рассказ. – Так вот, она попросила передать, что ее сын, Юджи, собирается навестить тебя. Он как раз недавно сдал все экзамены, а до этого еще вернулся с отборов.       – Да, он говорил, что его приняли в клуб легкой атлетики еще в первом году старшей школы, и с тех пор его берут на соревнования по префектуре.       – Я не знала, – удивленно произнесла Наги.       В этом, конечно, не было вины женщины. Джунпей редко говорил ей о своем окружении. Школа не вызывала добрые эмоции. Только из-за Итадори он не боялся туда идти каждый день. Даже сейчас он мог представить главный школьный вход, школьников, идущих на занятия, и он, Джунпей, стоит как вкопанный, не решаясь двинуться дальше. Находит он в себе силы пойти в школу только тогда, когда видит Юджи, машущего ему впереди.       Всякий раз Джунпею казалось, будто Итадори Юджи никогда не был несчастлив. Такой простой и добродушный, он мог найти друзей где угодно. Юджи в какие-то моменты хоть и был придурковатым, но при этом тот всегда мог помочь Джунпею в трудную минуту. Он никогда не забудет, как Юджи незамедлительно отнес его к медику, когда Йошино впервые начало рвать кровью прямо в школе.       В какие-то моменты Джунпей просто ловил себя на мысли, что втайне завидовал простоте Итадори…       Наги продолжила рассказывать:       – Юджи еще недавно спрашивал у меня, как ты поживаешь, но я не стала рассказывать все подробности. Думала, тебе станет неудобно, если Юджи придет к тебе совсем расклеившимся.       – Да ладно тебе, мам, – неловко посмеялся юноша. – Юджи сильный, и думаю, он отнесется ко всему с пониманием.       – Просто я знаю, как ты не можешь выносить, когда за тебя кто-то тревожится, – спокойно ответила ему мама. Джунпей притих. После недолгого молчания Наги протянула ему еще одну шпажку. Юноша взглянул на нее. Кожура яблочной дольки была аккуратно отделена от плода и вырезана так, чтобы она напоминала ушки. – Оп-па, держи.       – Что это? – спросил парень, глядя на вырезанную дольку.       – Кролик, – усмехнулась женщина.       «Да уж», – с легкой улыбкой на губах подумал Джунпей, покрутив в руках шпажку с яблочным кроликом.       – Когда выпишешься, побудешь некоторое время на домашнем обучении. Сдашь экзамены. А, еще надо не забыть тебя сводить на фильм, который ты ждешь сейчас. Как он назывался? «Человек-клещ»?       Джунпея это слегка рассмешило.       – «Человек-червь», мам.       – Ну «Человек-червь». Я все равно не особо понимаю ужастики, – с этими словами она сунула Джунпею в рот еще одну яблочную дольку. – Ешь лучше и набирайся сил. Тебе предстоит столько дел после выписки.       «Если б только эта выписка предвиделась когда-нибудь», – с горечью продумал про себя юноша. Пережевав фрукт, Джунпей позвал маму.       – Да, дорогой? – отвлеклась она от вырезания очередного кролика.       – Сигаретами пахнет, – по-доброму усмехнулся парень.       Наги тут же вскинула брови и принюхалась к своей сорочке, после чего неловко почесала щеку.       – Извини, Джунпей, я, правда, стараюсь бросить. Не буду курить перед визитом в больницу, – принялась та извиняться.       – Все хорошо, мам, – успокоил ее Джунпей. – Я не обижаюсь.       Конечно, запах от сигарет ему не нравился, однако любой запах для него был лучше вони от больничного спирта. Да и почему-то сигаретный запах стал для него даже родным. На короткий момент он словно мог почувствовать себя как дома.

III.

      Несколько часов спустя Джунпей снова остался один в палате. Провожая ее на выходе из отделения, юноша в мыслях просил о том, чтобы время прямо сейчас остановилось. Хотя бы на несколько минут. И в то же время ему хотелось снова выстроить плотную стену между собой и мамой. В горле его встал ком, и он не смог сказать то, что хотел, а потому ему оставалось только слабо махать рукой вслед, пока женщина покидала стены больницы.       Он принялся себя успокаивать, что обязательно будут еще дни, когда мама навестит его вновь. «Ничего не поделаешь, – вздохнул он про себя. – Рано или поздно все равно я…»       Мысль его резко прервалась. Снова приступ. Быстро отойдя в ближайший угол, Йошино сильно закашлялся, настолько, что его тело от кашля начинало гудеть от боли, а с каждым сотрясением изнутри нанесенная болезнью рана снова начала кровоточить. С такой болью он просыпался. С такой болью он продолжал существовать. Ему даже казалось иногда, что боль навсегда останется с ним. Прокашлявшись как следует, Йошино незаметно стер капельку крови с губ, после чего направился в сторону лифта.       Однако, не дойдя до лифта, Джунпей резко обернулся, когда почувствовал на себе чужой взгляд. Годы травли взрастили в нем чувствительность к чужому взгляду, но это ощущение было хуже в десятки раз. Если он привык к насмешкам со стороны или непринятия людей, он никогда не чувствовал эмоцию, сравнимую с первородным ужасом, когда ты смотрел в самую бездну, а бездна в ответ смотрела на тебя. Медленно и нехотя, но Джунпей повернулся в сторону взгляда.       Сначала Йошино подумал, что ему просто показалось. Мало ли стресс так сильно сказался на нем, что ему уже начало чудиться странное. Однако то лицо было вполне реальным. На Йошино глядел неизвестный парень. Чей-то гость, подумал поначалу Джунпей, судя по тому, что тот не носил медицинскую форму. При этом он не совсем вписывался в общую картину. Тем более, Джунпей, пробывший в больнице достаточно долго, никогда ранее не видел этого парня. Высокий и тощий, он был облачен в темную клетчатую накидку. Светло-голубые волосы падали на болезненно-бледное лицо, рассеченное двумя шрамами.       В голове Джунпея пронеслась еще одна мысль: «А может быть, он новый здесь?» Вид у парня был поистине болезненным, и у другого человека он мог даже вызвать ужас. Юноша нервно оглянулся по сторонам от чувства неловкости. Еще одна мысль возникла в его голове: «Но почему на него никто не обращает внимание, если он новый пациент?» Медсестры, врачи, другие пациенты ходили туда-сюда, но не обращали никакого внимания на странного парня, словно его и не существовало здесь.       Джунпей отвернулся, после чего похлопал себя по щеке. Ну уж нет, скорее всего, это просто привиделось ему, ничего особенного, такое бывает, когда ему дают новые экспериментальные обезболивающие.       Но даже когда Джунпей ушел в сторону лифта, он продолжал чувствовать на себе тот холодный взгляд, пронизывающий с ног до головы.       И с того дня… странностей больше не было.       По правде говоря, Джунпей отчасти был разочарован, что больше не обнаружил никаких странностей, словно он ожидал любых изменений в его жизни. Может быть, привычную рутину прервало собрание тяжело больных, в ходе которого Джунпей бы с кем-нибудь подружился. Может быть, наступила бы хорошая погода, и ему разрешили бы выйти во внутренний двор больницы, чтобы подышать свежим воздухом. А может быть, на больницу обрушился бы метеорит и уничтожил все живое. А может быть, Джунпей просто захлебнулся бы собственной кровью и умер—       Столько «можно быть» каждый день вращалось в голове Джунпея, что он просто погружался дальше в свои мысли только ради того, чтобы этот день пролетел как можно быстрее.

IV.

      «Наверное, порой не стоит думать о плохом», – с некоторым сожалением говорил Джунпей, когда одной ночью не мог перестать кашлять. В какой-то день состояние Йошино ухудшилось, и он не мог уснуть от непрекращающегося кашля. Конечно, такое происходило не раз, что уже все привыкли к его приступам. Даже медсестры уже не обращали внимание на него, ведь рано или поздно его кашель переставал беспокоить юношу.       Но не в этот раз. Еще утром парень заметил, как на его теле начали появляться маленькие язвы, из которых вытекала понемногу лимфатическая жидкость. Боль от кашля стала сильнее, а язвы раскрывались, как только тело напрягалось, отчего с головы до ног шло неприятное покалывание, будто в тощее тело парня мучительно медленно вонзали тонкие иглы. Чувствуя, как болезнь в очередной раз уродовала его изнутри, Джунпей уставился в потолок. Юноша мог поклясться, что прямо сейчас он вот-вот встретит свою смерть, и… его кашель остановился. Судорожно выдохнув, Джунпей проглотил слюну. Раскрывшиеся язвы жутко болели, но каким-то чудом его сознание не погасло в тот же момент от боли.       Сквозь пелену боли и ярости на собственную болезнь, Джунпей заметил, как переменился воздух в палате. Несмотря на то, что он спал под вполне теплым одеялом, в комнате стоял холод. Было так холодно, что сама душа юноши задрожала. И в этот момент он снова ощутил тот взгляд. Незнакомец медленно подошел к его койке и прикоснулся ткани его одеяла. В этот момент Джунпей пробрал ужас такой степени, что он потерял дар речи и мог лишь наблюдать.       – Ты меня видишь, да? – спросил его нежный мужской голос.       Йошино думал, что у него сейчас бред и он просто сходит с ума от боли, но при этом он четко слышал чужой голос, от которого одновременно стыла кровь в жилах и теплела душа.       – Видишь меня? – спросил он снова.       Плевать, будет это бредом или нет. Джунпей кивнул.       – Хочешь помогу тебе? – услышал юноша. – Но это всего лишь один раз.       Джунпей жаждал этих слов. «Помощь». Любая помощь, неважно какая. Он просто хотел наконец-таки облегчить свои страдания. Юноша снова кивнул.       Незнакомец аккуратно присел на койку, его тонкая ладонь нависла над лицом пациента, и снова зазвучал его нежный голос.       – Прямо сейчас я досчитаю до трех, после чего ты уснешь. Готов?       Пациент слабо кивнул головой.       – Раз… – Незнакомец начал медленно считать. – Два…       Веки Джунпея резко отяжелели, а его тело будто горело и плавилось, как свеча. Каждая клеточка его тела вскричала от боли, а после сознание Джунпея отключилось.       – Три.

V.

      Большая часть воспоминаний со временем смазывается. Некоторые болезненные воспоминания из детства порой вовсе блокируются и только потом спустя годы всплывают, как вздутый труп на воде. Джунпей плохо помнил свое детство. Какие-то события иногда вспыхивали в памяти с такой силой, что у того наворачивались слезы на глаза, но он заставлял себя не вспоминать их больше. Но некоторые горели в его памяти ярче остальных. Скорее всего, именно они сформировали того Йошино Джунпея, который прямо сейчас проходил лечение в больнице.       Первое воспоминание ребенка может быть любым, даже самым малозначительным, например, как ребенок сидит напротив телевизора, попивая сок через трубочку. А может быть таким, которое нанесло непоправимый вред психике. Джунпей не мог точно ответить, какое его воспоминание было самым первым, однако он всегда мог в точности вспомнить один момент из раннего детства.       Джунпей тогда возвращался домой с мамой. Он был еще маленьким в ту пору, когда отец долго не возвращался домой. С садика приходилось идти пешком до станции, так как у мамы не было машины. Хотя он не был разговорчивым мальчиком, он очень много общался с мамой и с большим энтузиазмом рассказывал ей, как, например, увидел большую птицу во время прогулки. Но что-то вдруг дернуло его тогда спросить про папу.       – Мама, а когда папа придет домой? – Маленький Джунпей тогда спросил.       – Он в командировке, но скоро приедет домой, – отмахнулась Наги.       Джунпей задумчиво протянул, а потом снова спросил:       – А когда папа приедет с командировки, он же будет возить нас снова на машине? Он всегда отвозил нас на машине после садика.       – Папа очень занят, Джунпей, – мама пыталась убедить сына, – он каждый день старается, чтобы у нас всегда была еда и крыша над головой. Понимаешь?       – Но я хочу, чтобы он снова был дома.       Наги промолчала тогда, ее ладонь, державшая маленькую руку Джунпея, слегка сжалась от слова мальчика. Но после недолгой тишины она остановилась на месте и присела перед ним.       – У тебя дождевик расстегнулся, – произнесла она тихо, поправляя куртку сына.       В момент, когда они остановились в переулке, Джунпей заметил куст синих гортензий. Он радостно показал пальцем на цветочный куст.       – Мама, мама, смотри, как цветут!       Женщину отвлекла реакция сына в этот момент, и она нежно улыбнулась. Мальчик после этого спросил, почему же гортензии цветут несмотря на проливной дождь.       – Это потому, что гортензии делят боль с людьми в сезон дождей. Поэтому они цветут так ярко, когда идет дождь.       Джунпей задумчиво тогда посмотрел на маму, не понимая смысла ее слов, однако он навсегда запомнил, как синие гортензии ярко цвели в тот день. Однако не только это так врезалось ему в память. Стояла тишина, Джунпей все так же смотрел на куст, однако после этого увидел следующую картину. Мама опустилась на колени, закрыла лицо и начала горько всхлипывать, приговаривая:       – Да кого я обманываю? Кого я обманываю?!       …Лишь потом Джунпей в возрасте четырнадцати лет узнал от матери, пребывавшей в алкогольном опьянении, что отца не было в тот период, потому что он изменял ей, а после этого еще и обвинил Наги в том, что она вываливает на него свои проблемы.       Подросток всю ночь обнимал маму, ничего не говоря, потому что… а что он мог еще сделать? Маму он любил, в конце концов, и, пока Наги не уснула, продолжал обнимать ее, вдыхать запах алкоголя и сигарет и лить слезы молча. Не он сам плакал в тот день, а душа, не понимавшая, почему мама рассказывает ему это.       Однако с того периода в голове подростка закрепилась отравляющая мысль: «Мне нужно быть рядом с мамой».       Еще подобное воспоминание, которое так ярко сохранилось в его памяти – как его мама горевала прямо в кабинете врача, когда услышала диагноз Джунпея. Заболевание его было очень редким, требовало больших вложений и в целом ограничивало его жизнь. Если кратко описать то, что пожирало годами тело Джунпея: организм парня был поражен редкой опухолью, которая медленно и постепенно распространялась по всему телу. Пока мама выслушивала врача, сам юноша сидел, уставившись в пол. Слова врача просто-напросто ускользали от него. Юноша ничего не чувствовал ни во время приема, ни после. Последнее, что он помнил, так это поникшее лицо мамы и папку с документами, где описывался весь анамнез. Прошлая мысль медленно трансформировалась. Если же он раньше считал, что должен быть рядом с мамой, в отравленном сознании поселилась другая, более ужасающая мысль.

«Наверное, мама страдает из-за меня».

      При этом Джунпей продолжил ходить в школу, стараясь не подавать виду, что чем-то болен несмотря на то, что тело ныло от глухой боли каждый день.       Но вскоре сам факт заболевания начал отдалять его от сверстников. Джунпей в школе не отличался разговорчивостью и ходил в один кружок, где с другими такими же интровертами общался на тему кино. Однако с приходом болезни в его жизни парень перестал ходить на кружок, замкнулся в себе и стал реже приходить в школу.       Воспоминание о том, как он стоял у ворот школы и не мог сдвинуться с места, также врезалось ему в память. Его тело парализовало от страха при виде школы, пока другие спокойно обходили его стороной, общаясь друг с другом, дурачась, когда как его самого трясло от страха, что ему снова придется терпеть боль во время уроков, скрывать ее глубоко в себе и дальше прятаться от здоровых одноклассников, ведь он не может находиться среди других людей. Он больной. Он не имеет право находиться рядом со здоровыми людьми. Прочно все усугублялось тем, что Йошино стал пропускать занятия, а мама с сожалением всегда говорила, что на их маленькую семью выпало такое страшное заболевание.       «Это моя вина, что мама страдает из-за меня», – с подобной мыслью он зарывался под одеяло в ночи, когда его тело разрывала дикая боль, но он не смел даже заплакать, боясь, что мама начнет снова волноваться.       И хотя Джунпей тогда общался с Итадори Юджи, он едва ли мог открыться ему. Юноше порой даже казалось, что между ним и Юджи стена, хотя со стороны другим могло показаться иначе. И Йошино это понимал, прокручивал в голове мысль, что, наоборот, все хорошо, Итадори его не ненавидит. Дружба с Итадори, наверное, была единственной хорошей вещью в его жизни.       До тех пор, пока парня не начало рвать кровью прямо в школе, и тогда все узнали о его болезни. Тогда Йошино Джунпею пришлось окончательно замкнуться в себе, а после его госпитализировали.

VI.

      Йошино не ожидал, что вновь проснется в стенах больницы. Даже более, он не желал просыпаться. Перед глазами все еще стоял куст синих гортензий. Самое неприятное воспоминание из его жизни, которое навещало его в худшие моменты. Он терпеть не мог вид гортензий, орошаемых летним дождем. Мало того, что с ними ассоциировалось то воспоминание, вид гортензий в летний дождь казался чуть ли не насмешкой над его нынешним положением.       Молча, он сверлил взглядом странного парня, занявшего место у подоконника. Он уже ранее видел его, еще тогда, когда он провожал маму на выходе из отделения.       – Тело меньше болит? – спросил тот с мягкой улыбкой.       Действительно, боль утихла, и Йошино даже мог потянуться в постели, хоть и догадывался, что все это – временная мера.       – Полагаю, что да, – парень вздохнул разочарованно.       По правде говоря, Джунпею было не по себе от взгляда незнакомца. Никто не видел его, кроме самого Джунпея. Только что, этим утром, к нему подходила медсестра, чтобы спросить, как его самочувствие, а этот парень… смотрел на него, с легкой улыбкой наблюдая, как Джунпей пучил глаза от непонимания. Этого парня видит только он? А может быть, он при смерти и сходит с ума? Прогрессирующая болезнь настолько отравила его мозг? Медсестра вежливо спрашивала юношу, точно ли все с ним хорошо, но он только кивал и извинялся, пока стоявший в углу палаты парень внимательно наблюдал за поведением Джунпея.       – Ты ведь не здешний, – слабо сказал Джунпей.       – Нет, но я часто посещаю такие места. Тебе интересно, почему я здесь?       – Честно говоря, нет.       Парень в клетчатой накидке слегка наклонил голову, недоумевая, будто ожидая совсем другой ответ.       – Знаешь, а эта вещь, так называемая «дождем», мне нравится, – вдруг перевел он тему, но Джунпей тут же перебил его.       – Я бы хотел, чтобы ты не переводил резко тему. Кто ты?       – На такой вопрос, к большому сожалению, я не могу дать точный ответ. Точнее, мне нельзя рассказывать это всем подряд, не то у меня будут большие проблемы.       Джунпей расстроенно спросил, нервно поправив челку:       – Тогда как тебя зовут? Ненавижу, когда неизвестные люди резко заваливаются ко мне со странными вопросами.       – Махито, – ответил парень.       – Просто «Махито»? – переспросил юноша.       – Не люблю свою фамилию, – уклончиво тот ответил.       – А меня Йошино Джунпей, – юноша натянул улыбку.       Джунпей был очень слаб в разговорах по мелочах. Внешне он казался таким отрешенным и враждебным, а в последнее время он и вовсе дистанцировался. Однако было что-то, что подтолкнуло его разговориться с Махито. Поговорить о погоде, о предстоящих экзаменах было гораздо лучше, чем говорить о своей болезни. Честно, любой разговор был всяко лучше, чем полностью срастись со своим заболеванием. И тем более, кроме как с Итадори, он ни с кем больше и не общался.       – Ты молчишь. Не любишь разговаривать? – Махито спросил с любопытством.       – Люблю, но… – Голос юноши оборвался, когда его взгляд снова переместился на окно, за которым поливал дождь, а после на перебинтованную руку. – Нет, ничего.       Коротко брошенная фраза ввела в ступор и самого Джунпея, но он не мог говорить об этом никому, иначе это стоит еще одно чужое беспокойство, а уж незнакомца он точно не хотел напрягать своим присутствием.

VII.

      Дни шли. Махито навещал Джунпея каждый день. Его все так же никто не замечал, и ближе к ночи незнакомец покидал палату юноши, не оставляя после себя никакого следа, словно этого человека и не существовало вовсе. Йошино догадывался, что, скорее всего, перед ним был даже не человек. В крайнем случае это был плод его воспаленного сознания. И при этом общение с существом, интересующимся всем, что принадлежит миру людей, завлекло Джунпея. Лишь разговоры о болезни делали общение неловким, натянутым.       – Начался сезон дождей, – как-то раз завел тот разговор. – Я видел, как много людей выходило из больницы и поднимало над собой зонты, чтобы укрыться от дождя. Только я не понимаю одного, Джунпей. Дождь ведь совсем не холодный, а даже, наоборот, теплый. Лето как-никак, – он тихо посмеялся, а потом повернул голову к юноше. – Ты вроде как говорил, кстати, что не любишь дождь. Почему?       – Потому что во время дождя я чувствую себя плохо.       – У людей и такое бывает? – задумчиво протянул Махито.       Йошино в дождливые, тоскливые дни предпочитал подолгу молчать. Перед глазами раз за разом вспыхивали воспоминания дождливого дня, когда цвели синие гортензии. Он питал ненависть что к дождю, что к гортензиям. И в эти моменты он пристально вглядывался в себя. Каждая часть его тела была отвратительна ему. Не только потухшие глаза, бледное лицо и впалые щеки так угнетали юношу, но и гниющее изнутри тело. Челку он стал носить сравнительно недавно, ведь под ней теперь скрывались жуткие язвы, которые он даже медицинскому персоналу боялся показывать.       Эта же гниль, таящаяся в его теле и ненароком начавшая распространяться наружу, вызывала в нем глубокое омерзение к самому себе. Именно гниль, которая даже не зависела от Джунпея, вызывала больше ненависти к себе. Почему он именно такой? Почему он заставляет других страдать? Почему его болезнь затрагивает близких ему людей? Его болезнь даже не заразная, а мама и Итадори так переживают за него. А ведь с Итадори он знаком не так давно, но все равно дружба Джунпея наверняка приносила Юджи страдания.       

«Всем, наоборот, было бы лучше, если бы я просто умер».

      Голос Махито отвлек Джунпея от своих мыслей.       – Ты не хотел бы просвежиться? – тот спросил, рисуя на запотевшем окне кроликов.       – Мне нельзя наружу, – вздохнул Джунпей, нервно дергая бинты на руке.       – Твой иммунитет нарушен? – поинтересовался Махито.       – Что-то вроде того. Врачи сами бьются над моим лечением. Говорят, что перепробовали все, но мне все равно ничего не помогает.       Вдруг на телефон Джунпея пришло уведомление. Однако в этот раз он не взял телефон в руки и продолжил бесцельно смотреть на свои руки.       – Ты не хочешь ответить? – спросил парень у окна.       – Я… я не хочу ее снова расстраивать.       Про себя Джунпей добавил: «Мама была бы счастлива, если бы я вообще не рождался».       – М-м-м… – протянул Махито.       Махито хотел что-то сказать, но Джунпей, почувствовавший, как ком в его горле снова начал копиться, вдруг, он сдавленно выдал.       – Мне становится все хуже и хуже с каждый днем. Мама, скорее всего, знает об этом. Только я не хочу говорить ей, что чувствую. Я даже боюсь порой, что ненароком могу поранить ее.       Парень, отвлекшись от рисования зайцев на окне, проронил фразу:       – Говорить о своем самочувствии – это нормально для людей, разве нет?       Джунпей хотел перебить его на этом моменте, но ком в очередной раз взял верх над ним, и юноша замолчал. В голове крутился ворох мыслей. В нем носился ураган из неоправданно жестоких мыслей к самому себе: «Это не работает для такого больного человека, как я. Не моя болезнь виновата в том, что так произошло. Это я виноват во всем. Это я виноват в том, что страдают другие люди. Мне нужно исчезнуть, мне нужно умереть. Скорее!»       – Я слышал от людей самые разные вещи, и многие из них винили себя в том, что сами, по сути, не виноваты. Просто так сложилось. Любая болезнь несправедлива к человеческой душе, но при этом она даже не враг как таковой. Болезнь – это как невидимый сосед, от чьего присутствия всегда идет холодок по коже, но при этом он просто… есть. И чем дольше ты начинаешь ненавидеть этого соседа, тем скорее отравляется твоя душа, слабеет воля, и ты пускаешь все на самотек.       Юноша сдавленно спросил, горько усмехнувшись:       – А ты что, врач? Громко говоришь про… такие вещи.       – Ну, я скорее собиратель, чем врач, – снова тот ответил уклончиво.       Джунпей промолчал.       – Если ты знаешь о таком, то, наверное, тебе известны и другие вещи, – недолго помолчав, Джунпей добавил. – Ты не знаешь, сколько мне осталось?       Но на его вопрос Махито лишь покачал головой и ответил:       – Порядок твердит нам не говорить, сколько времени осталось человеку.       Какое разочарование.

VIII.

      Хотя Йошино Джунпей продолжал принимать лекарства, проходить лечебные процедуры, сдавать анализы и проходить очередной круг, ему не становилось лучше. Махито продолжил навещать его, разговаривать и даже помогать ему. По всей видимости, он мог физически влиять на объекты из мира людей. Джунпей вроде и хотел задать тому вопросы, кто он и почему он обратил на него внимание, но в один день все это перестало иметь какое-либо значение.       Джунпея приковало к постели. Он боялся двинуться лишний раз, потому что одно неровное движение вызывало адскую боль по всему телу, а если он пробовал вдохнуть грудью, то он тут же начинал содрогаться от кашля. Махито аккуратно вытирал струившийся по лицу юноши пот и пристально наблюдал за изменениями. Юноша уже едва осмысливал, что происходило вокруг. И как же иронично, что в день, когда Джунпею было наиболее плохо, шел проливной дождь, от шума которого перед его глазами снова всплывала плачущая мама и куст синих гортензий, а вслед за этим и все остальное, что доказывало его беспомощность перед обстоятельствами. Ему казалось, что каждая капля дождя, барабанившая по карнизу, била не столько по металлической пластине, сколько по нему самому, отчего его тело сильнее содрогалось от боли. Махито склонил голову набок и осторожно гладил половину лицу, которую теперь полностью покрывали язвы с волдырями.       – Я умираю? – прохрипел Йошино.       Махито промолчал.       – Знаешь, я ненавижу людей, – не ожидая ответа, сказал юноша. Голос его был прерывистым, и он последние силы вкладывал в каждое произнесенное им слово. – Все те, кто счастливо выходят из стен больницы… Я жалею о том, что к кому-то из них привязывался, ведь после этого они выходили из больницы и бросали меня дальше гнить. Они выздоравливают и живут дальше, а я остаюсь умирать. Хотел бы я тоже выздороветь и забыть о своей болезни, как страшный сон, однако, всякий раз, когда я просыпаюсь, я все еще заключен в больничных стенах. С каждым днем мне все хуже и хуже, а моя болезнь только прогрессирует. Я знаю, что ты не человек, ты же можешь увидеть, как мое тело прогнило изнутри, верно? Но что страшнее… люди, которым я дорог, страдают еще больше, чем я. Если бы я… если бы я был здоров, тогда…       Его голос оборвался на этом момент. Он задумался. А что бы тогда было, если бы он был просто здоров? Точно! Тогда бы мама не страдала. Тогда бы Итадори не страдал. Тогда бы никто не страдал. Однако… Почему его не отпускало чувство, будто его надежда никогда бы не подтвердилась? Мама ведь по сей день иногда вспоминает, как было раньше, еще до развода, что разрывает юноше сердце. А Итадори порой делится тем, что он живет только с дедушкой, а родителей он никогда в жизни не видел. Его проблема меркнет на фоне чужих проблем. Тогда наверное… если бы Джунпей был мертв, он чуточку бы снял страдания близких ему людей и не тяготил их жизнь. Эта мысль сильнее отравляла его умирающий разум, и в одном из немногих просветов его терзало серьезное сомнение от собственных идей.       – Нет, Махито, я… я просто не хочу, чтобы все страдали из-за меня. Я бы никому не пожелал моего же горя другим, и уж тем более ни маме, ни Итадори. Я просто хочу быть здоровым.       Да, он просто хочет быть здоровым! Большего его не нужно. Но… почему он хочет быть здоровым? Чтобы что?       Сквозь пелену, которая медленно и постепенно застилала его глаза, Джунпей почувствовал лишь холодное прикосновение Махито. Он осторожно поглаживал язвы на пораженной половине лица.       – Закроешь глаза, Джунпей? Всего на минутку. Хорошо? Это будет быстро.       Юноша послушно закрыл веки. Ведь что ему оставалось делать, когда он в этот самый момент почувствовал прикосновение смерти?

IX.

      Юноша глубоко вздохнул, когда открыл веки. Уж не ожидал он снова проснуться. Только что-то было по-другому. Теперь он находился не в больничной койке, а на кресле-коляске. Тело его было сковано, однако он мог спокойно поднимать голову, а также открывать и закрывать глаза. В любом случае, когда Джунпей снова проснулся, Махито нежно подхватил его ладони и произнес:       – Хорошо, что ты еще жив. Значит, твоя душа еще не полностью ослабла.       Йошино не придал словам Махито большого значения. Его разум плавал. Казалось, вот-вот и он просто распадется на части.       – Где… – слабо произнес он. Махито аккуратно сложил ладони юноши на колени, обошел, а после принялся толкать инвалидное кресло.       – Все хорошо, – успокаивал Махито, – просто хочу показать тебе кое-что, а также позадавать несколько вопросов. Ты не против же?       У юноши не было особо вариантов, поэтому он молча кивнул. Оглянувшись, Джунпей обнаружил, что они сейчас находились где-то во внутреннем дворе больничного комплекса. Возможно. Юноша не был в этом до конца уверен, так как он никогда не покидал пределы больничного отделения.       – Знаешь, Джунпей, – завел Махито с ним беседу, – я все размышлял, пока общался с тобой. Мне приходилось видеть самых разных людей, и мне много раз доводилось встретить таких же пациентов, как ты. Единственное отличие, что я никогда не общался с ними напрямую. Мой мир просто запрещает любое вмешательство в ход жизни. Однако в тот день, когда только заметил тебя, я вдруг задумался: «Может, все-таки попробовать?» В конце концов, я давно интересовался миром людей.       Махито катил Джунпея куда-то, пока юноша лениво оглядывал окрестности сада, где тут и там было засажено деревьями и кустами. В частности…       – Твой цвет смерти самый интересный среди всех пациентов. Он имеет глубокий синий оттенок, но при этом в нем также переливаются красные, как кровь, оттенки. Это настолько красиво, что я был бы не против забрать его себе, как только наступит твое время. Но цвет смерти имеет один недостаток – он пустеет с окончанием жизни человека, и от цвета остается только пустая прозрачная оболочка. Я считаю, что так не должно быть, и цвет смерти каждого человека должен гореть и после его кончины.       Краем глаза Джунпей понял, куда Махито прикатил его. Он продолжал слушать.       – Смерть как природный процесс, как символичный переход из одного мира в другой меня завораживает, но людей он угнетает. И даже при этом, по моим наблюдениям, многие люди встречают смерть с примирением. Неважно, какого возраста, пола, социального положения, каждый встретит свою смерть. Кто-то не принимает, а кто-то примиряется. И отношение человечества к данному феномену меня воистину завораживает. Все люди становятся равны перед лицом смерти, но у всех индивидуальная реакция на нее.       Йошино слабо спросил:       – Почему здесь?       И с этим вопросом он взглянул на куст синих гортензий перед ним.       «Почему именно здесь я умру?» – хотел было он спросить.       – Джунпей, ты изучал язык цветов?       – В комнате отдыха была одна книга, но я не помню… – слабо заговорил он в ответ.       – «Искренние эмоции» – вот что символизирует гортензия. Моему виду чужды эмоции, однако мне интересно изучать их. Прямо сейчас ты чувствуешь обиду и горечь, что скоро тебе придется уйти. Однако, у тебя все еще зреют вопросы, на которые ты не можешь найти для себя ответа. Я бы очень хотел задать несколько из них. Ты не против?       Йошино было все равно, однако он снова молча кивнул в ответ.       – Джунпей, если бы ты был здоров, то что бы было?       Что бы было? Наверное, он был бы… счастлив? Да, Джунпей был бы определенно счастлив, что ему не придется испытывать боль от каждого лишнего движения. Только вспомнив грустное лицо матери, юноша вдруг задумался, а только ли болезнь делает его жизнь невыносимой? Может быть, есть другие факторы, которые мешают ему жить полноценно? Может быть, есть смысл в том, чтобы взглянуть на свою жизнь с другой стороны?       – Джунпей, если ты фиксируешься на факте заболевания, почему ты хочешь падать глубже?       Наверное, потому что он заслужил это падение. Однако, чем он заслужил это падение? Он ведь ничего плохого даже не сделал никому. Чем он заслужил страдания? Может быть, он неоправданно желает самому себе зла?       – Джунпей, почему ты считаешь себя виноватым в том, что от тебя не зависит?       Наверное… Джунпей застыл на данном вопросе. Верно, болезнь не зависит от него, но почему-то ему хочется себя винить во всем, в чем он не был виноват.       – Может быть, ты себя ненавидишь?       Последний вопрос Махито кольнул прямо в сердце. У него столько мыслей вертелось в голове, столько ответов он готов был дать, но у юноши просто не было сил на то, чтобы озвучить их. У Джунпея накатились слезы, и он, глотая ком в горле, тихо озвучил грязь, отравлявшую его жизнь.       – Потому что я распространяю страдания. Я рассадник боли.       Но почему именно он рассадник боли, он не мог озвучить.       – Человек по факту своего существования не может быть виноват в собственных страданиях. Важно больше то, как боль вынудила его испытывать такие эмоции, - сказал Махито.       Юноша продолжал ронять слезы, смотря на бутон синей гортензии. От нее веяло холодом от утренней росы. Казалось, она плакала вместе с ним.       – Болезнь не должна тормозить тебя, Джунпей. Болезнь может быть одновременно тяжелыми кандалами, а может быть соседом, двигающим тебя вперед. Выбор только за тобой. Предаться горю или научиться жить с болезнью.       Горько всхлипывая, Йошино все пытался перевести дыхание, успокоиться и возразить Махито, но у него просто не было сил на то, чтобы отрицать то, что всю боль, накопленную с годами, он просто направил внутрь, тем самым заперев себя в колее страданий. Руки его были настолько тяжелыми, что он даже не мог вытереть свои слезы, и они бесконтрольно текли ручьем.       – И твоя самая главная ошибка, пожалуй, что ты не можешь дать ответ на вопрос, не думая о других. А где же ты тогда?       Недолго помолчав, Джунпей выдавил из себя.       – Я не знаю, что ответить. Мне тяжело. Я старался не думать об этом, старался игнорировать, однако мне это не принесло ничего хорошего. Просто… я не хочу, чтобы мой конец был настолько печальным. Почему гортензии, Махито? Почему они здесь растут?       – Ты их ненавидишь? – спросил Махито из-за спины.       – Ненавижу! Я их ненавижу! – надрывно выпалил Джунпей. – Однако гортензии такие красивые. И по правде говоря, я… я хочу… я хочу остаться таким же красивым в памяти мамы, как эти гортензии, которые глубоко ненавижу. Я не хочу умирать так жалко. Я не хочу умирать с сожалениями. Хочу прожить чуть дольше. Хотя бы на неделю. Хотя бы на день. Просто мне хочется встретить конец без каких-то оставленных вопросов.       Повисла тишина. Тогда Махито подошел к кусту гортензий, сорвал с него один цветок, вложил в онемевшие ладони юноши, а после присел перед ним.       – Ты одновременно хочешь избавиться от страданий, но в то же время не хочешь прощаться с жизнью. Именно поэтому я так люблю людей.       Джунпей не знал, что говорить. Сейчас он просто хотел проснуться и наконец-то поговорить с самим собой чистосердечно.       – Я постараюсь помочь тебе по мере своих сил, Джунпей.       Йошино снова закрыл глаза, уже плача навзрыд, а после он снова погрузился во тьму.

X.

      Обходя больничные палаты, жнец вдруг поймал себя на мысли.       Может быть, все-таки не стоит так легко обращаться с людскими жизнями?       И при этом в то же время ему хотелось посмотреть вблизи, как работают человеческие эмоции. Провести эксперимент даже, сможет ли этот юноша сделать свой цвет смерти ярче, нежнее. Он мог спокойно заглянуть в воспоминания любого другого человека и оценить, насколько тот заслуживает наказание. Однако, чем дольше он наблюдал, тем чаще он стал замечать, как люди, совершившие злодеяния, осознанно или нет, люди, действовавшие по личной истине, ранившие многих людей и никогда в этом не раскаявшиеся, могли прожить до глубокой старости, когда как жизнь невиновного могла оборваться в любой момент. Ему это казалось всегда несправедливым и даже неправильным, хотя департамент всегда говорит: каждому отведен свой срок, никто не может предугадать свою смерть, так заведено ходом жизни.       Но что, если он попробует обмануть план смерти?       У каждого человека глубоко в сердце лежит цвет – чем он ярче, тем дольше человек живет. Что-то вроде лампочки, которая угасает, как только контакты внутри нее обрываются.       Походив по палатам, Махито зашел в одну из комнат и забрал цвет человека, который должен был прожить дольше Джунпея. И при этом воспоминания и жизнь самого человека выглядели настолько ужасающими и прогнившими, что в каждой частичке его души отсутствовало любое раскаяние за его злодеяния. Недолго подумав, Махито вытащил потемневший цвет Джунпея и поместил его в грудь этого человека, а сам его цвет души забрал с собой.       Йошино все еще спал, не догадываясь о том, что происходило снаружи. Тот плакал прямо во сне, изредка всхлипывая. Жнец встал напротив койки и после вложил яркий цвет в грудь Джунпея.       – Я ужасный жнец, по правде говоря. Но я хочу научиться, Джунпей. Я хочу понять или постараться понять, в чем ценность человеческой жизни.       С этими словами он присел на стул напротив койки и положил голову на мягкий матрас.

XI.

      Наступил новый день. Джунпей гладил свои перебинтованные руки. Ему поменяли бинты, а также провели операцию по удалению язв. Прогноз пока что благоприятный, и он даже идет на улучшение. Хотя глубоко внутри него кричало, что такого не должно было произойти, Джунпей вздохнул с облегчением, когда почувствовал легкость в теле. Несмотря на то, что ему стало легче дышать и болей в теле больше не было, глубоко в нем таилось странное невысказанное вслух чувство, которое, тем не менее, не стремилось сломить его. Единственное, что расстраивало Джунпея, так то, что по какой-то причине он стал хуже слышать, и поэтому в разговоре с Махито просил того говорить громче.       На прикроватной тумбочке стояла ваза с букетом синих гортензий, покрытых утренней росой. За пределами палаты Йошино текла своя жизнь, но она не мешала ему сейчас. Наоборот, юноше хотелось слышать другие звуки, помимо его собственного дыхания, прерывающего давящую тишину.       – Мама собирается навестить меня сегодня, – заговорил Джунпей, смотря то на свои перебинтованные ладони, то на Махито, сидевшего на стуле напротив больничной койки. – Я не уверен, что смогу поговорить с ней на чистоту, но я надеюсь, что она поймет меня.       – Сможешь… сказать… правду?       – Не знаю. Но я бы хотел сделать те вещи, которые не успел сделать ранее.       – …как.       – Она еще сказала, что Итадори тоже придет. Я очень бы хотел с ним пообщаться снова. А то я общался с ним только в школе и по телефону.       – Гортензии… красивые… так ли? – Махито спросил Джунпея, вкладывая тому в ладони белый цветок.       – Очень красивые. Такие красивые, что хочется расплакаться. Наверное, я все-таки был не прав насчет них.       А потом тихо про себя он подумал: «Мне нужно напомнить маме».       Снаружи шел слабый дождь, и к тому моменту, как подошли Наги и Юджи, он уже прекратился, и из-за туч показалась первая радуга за столь длинный дождливый месяц. А гортензии, цветущие во внутреннем дворике, стали тянуть свои головы к долгожданному свету.

***

      Махито покинул палату Йошино Джунпея, как только тот встретил маму и друга, потому что людям порой становилось неловко от его холодного присутствия, особенно когда рядом с ними были близкие им люди. Так, по крайней мере, Махито посчитал справедливым и правильным.       Его любимым местом в больнице была крыша, где он садился на край и, свесив ноги, смотрел на людей свысока. Отсюда он мог наблюдать за каждым, видеть, кому сколько времени осталось жить, а также наблюдать их цвет.       По правде говоря, Махито затруднялся ответить, почему он выбрал именно Джунпея, а не кого-то еще. Он мог лишь догадываться, почему его привлек именно цвет смерти Джунпея. Был ли это природный интерес? Или проявление милосердия, не свойственное его виду? И даже если его привлек только цвет его смерти, все же в его голове томилась мысль, что он бы хотел последить за умирающим юношей. Естественно, то, что он сделал, – непростительно для жнеца, и того рано или поздно накажут за сопротивление циклу жизни и смерти. Но, по сути, он не вывел из строя этот механизм, а лишь поменял детали местами. Для смерти все человеческие жизни равны, и от смены одинаковых деталей ничего особо не поменяется. Просто тот человек, цвет которого он украл, умер раньше, а Джунпей, наоборот, проживет дольше. Оба так или иначе уравнялись.       Жнецы обречены на вечное существование, ведь сколько людей – столько и смертей, а потому нужно приглядывать за огромным количеством людей. Человеческая жизнь для жнецов скоротечная, им нет нужды привязываться к кому-то, а изучать – тем более отсутствует необходимость. Однако Махито хотел узнать больше о людях, понять, почему одни умирают с сожалениями и с глубоким отчаянием делают последний вздох, а некоторые даже перед лицом смерти не хотят утрачивать связь с этим миром. Потому Махито продолжит двигать Джунпея на поиск ответов на свои вопросы. И тогда, возможно, Махито получит ответы и на свой вопрос, почему люди так неоднозначно смотрят на смерть как феномен.