Мамин маленький монстр

      Я сжал руки на её шее сильнее, я слышал пульсацию пальцами и от этого словно потерялся в пространстве. Она пыталась вцепиться мне в плечи, в запястья, а её глаза, над которыми блестели синие тени, чуть не вылезли из орбит. Она лишь хрипела, потому что другие звуки издавать не могла. Царапалась и брыкалась. Но, конечно, в итоге сдалась и обмякла.       Это меня разозлило. Я отпустил шею и ударил её по щеке. «Вставай! Очнись! Сделай что-нибудь, почему ты так просто смирилась с тем, что умрёшь?!»       Она не ответила.       «Чёртова сука!» — зашипел я, снова схватился за шею и сжал её со всей силы, чувствуя, как вся моя злость стекает по пальцам.       Хотелось бы, чтобы мой член встал, хотелось бы поглумиться над ней, хотелось бы ей доказать, что я не какой-то там жалкий мальчишка, у которого член от смущения не стоит.       «Смешно тебе теперь? Весело?» — прошептал ей в самое ухо.       Поганая шлюха. Ничтожная тварь. На таких, как она, у меня никогда не стоял, но из раза в раз я снова и снова пытался снять этот блок, пытался что-то почувствовать и понять. Красивые груди, упругие задницы, длинные ноги и кукольные глаза…       Я огладил ладонью мягкую грудь — ещё слишком тёплая.       Тогда я поднялся с кровати, протяжно вздохнул и провёл рукой по лицу. Сколько лет, и ничего не меняется. Способен ли я встретить ту самую женщину? Способен любить? Способен остановиться?       Я медленно осмотрелся: даже комнаты слишком схожи. Может, все шлюхи думают одинаково? Полумрак, стол, стул и кровать. Атласные простыни, пыльные занавески и прокуренный воздух. На столе в грязной вазе мой дешёвый букет и даже несколько книг.       Она ведь тоже любила читать. А ещё любила наряжаться в кружевное бельё, красить губы вишнёвой помадой, потягивать тонкие сигареты, накручивать бигуди и сыпать на глаза синие тени — выглядела словно дешёвая кукла.       В голове всплыли воспоминания — это был мой обязательный ритуал.       «Сиди в своей комнате, не мешай. Ты знаешь, я потом куплю тебе школьный костюм. Он будет новый, не хуже, чем у других. Просто чуть-чуть потерпи», — тогда прошептала она, набросила шёлковый халат и нежно прошлась пальцами по моим волосам. Потом сняла горячие бигуди и расправила белые локоны, покрутившись перед зеркалом.       Она всегда была такой. Всегда была шлюхой. И за это должна была расплатиться. Мне не нравилось, что она делает, не нравились её бигуди, и я ненавидел уродливые красные стринги. Я знал, что их даже никто не снимает, а просто грубо сдвигают в сторону и делают своё дело. Жирные. Старые. Потные.       Но этот от них отличался: не пьяный, надушенный, принёс ей цветы, был галантен и вежлив, словно не к шлюхе пришёл, а на свидание к своей пассии. Но он всё равно мне совсем не понравился. Обнял её, притянул в поцелуй, нырнул рукой под халат, аккуратно убрал с лица пару прядок волос; а потом она, непривычно довольная и румяная, за ворот рубашки отвела его в свою комнату.       Я не знал, сколько времени утекло, но сидел на полу у дверей, заглядывая в замочную щель, и слушал её громкие стоны, охи и вздохи, шлепки по заднице и мужское рычание. Наверное, мне стоило не смотреть, заткнуть уши и просто сидеть у себя. Но она была моей, и мне было больно смотреть на то, как кто-то её нагло использует и делает с ней гадкие вещи. И последний её ухажёр даже тут отличился. Хлестал по щекам, тягал по комнате за волосы, приказывал ползать за ним на коленях, глотать его член, связывал руки и бил, бил, бил. А я смотрел, смотрел, смотрел и сделать ничего был не в силах. Я был всего лишь ребёнком. А она была просто шлюхой.       Может ли ребёнок вырасти нормальным, если мать его — грязная проститутка?       Я не смог.       Как и она не смогла быть мне матерью.       Ставила мужчин превыше всего, оправдывалась денежной нуждой, тем, что только так может меня прокормить, только так может что-то мне дать. Но она была лживой сукой, которая не желала вкалывать на заправке, не хотела быть продавщицей и вовсе не собиралась всю жизнь мыть туалеты. Она выбрала лёгкую жизнь, тем самым делая эту жизнь невыносимой для меня.       Тогда я не мог больше на эти зверства смотреть, не мог вынести того, что мою мать жестоко трахал какой-то урод, водил ей обмякшим членом по пухлым губам, которыми она потом нежно целовала меня в лоб перед сном.       Я не мог.       А должен был. Я должен был быть рядом с ней. Я должен был это предотвратить.       Но всё, что я мог, — замереть и смотреть. Как в какой-то момент он завалил её на кровать и яростно стал душить. Кричал, что она жалкая шлюха, что на такую мерзость его член встать не может, что даже на это она не способна. Она пыталась кричать, царапалась и брыкалась, из последних сил цеплялась за жизнь, но этого было недостаточно. Недостаточно.       Я тогда замер, лишь бессильно смотрел на то, как она обмякла, как он всё давил, давил и давил, даже когда сопротивления уже не было.       Монстр.       Он был им. А я был жалким мальчишкой, который в страхе обмочился в собственные штаны. А потом просидел в этой луже много часов.       Сам же он сразу ушёл. И когда проходил мимо меня, приложил палец к губам. «Она просто шлюха, ничего более, ты поймёшь», — пожал он плечами и оставил меня глотать стыд рядом с моей мёртвой матерью.       Она лежала долгое время. За окном тогда уже была ночь, комната погрузилась во мрак, шёлковая простыня слезла на пол, а рука безжизненной плетью сползла вместе с ней.       В какой-то момент я откис.       «Мама! Мама, вставай, очнись! Сделай хоть что-нибудь, почему ты смирилась с тем, что просто умрёшь?!»       Я тряс её за плечи, дёргал за руки, прикладывался к голой груди, надеясь услышать там сердце, но внутри была тишина, вечная неизбежная тишина.       Проститутки на большее не способны. Им судьбой предначертано сдохнуть в разорванных стрингах, с грязной спермой внутри, и даже её они не заслуживают.       Я тряс её так долго, что в итоге устал. Я плакал так много, что в итоге перестал что-то чувстовать. Я замёрз. И до сих пор не оттаял. Я стал таким же холодным, как её красивое стройное тело с аккуратной грудью, с длинными ногами, согнутыми в коленях, которые застыли в непонятных предсмертных конвульсиях, ведь она дёргала ими в разные стороны, смяла всю простынь, скинула со стола стопку книг, чтобы выжить.       Но её это не спасло.       Я не мог её разбудить. Не мог вернуть её. Не мог вдохнуть жизнь в деревянную куклу. Все, что я смог, — поправить халат, причесать волосы, прикрыть ей глаза и аккуратно нанести на веки пальцем её любимые тени. А потом я просто лег рядом, прижался к ней, словно пытаясь согреть своим телом, и лежал много часов, а может быть, дней. Я не помнил. Всё казалось лишь сном.       Дальше я вырос, учился, работал, пытался устраивать свою жизнь, даже завёл отношения. Но пустота в груди никуда не девалась. Я не мог просто жить. Всё это было не то. Чужая девушка, чужая работа. Я жил чужой жизнью и ничего с этим сделать не мог. Словно на автомате вечерами бродил по улицам, закоулкам и непонятным заведениям. Я искал.       А потом увидел её.       В каком-то заброшенном переулке, где собирался лишь сброд. Грязная, размалёванная, стройная и длинноногая шлюха в коротенькой кожаной юбке. У неё тоже были дешёвые синие тени, сухие светлые локоны и слишком заразительный смех.       «Какой ты хорошенький! Не хочешь отойти куда-нибудь за угол?»       Тогда-то я и очнулся. Тогда-то всё началось. Сначала я думал, что трахну её и смогу себя успокоить. Что я просто хочу свою мать. Но когда мой член даже не дёрнулся, когда я почувствовал неуёмное отвращение, когда я видел в ней только грязную шлюху, я разозлился.       Она была первая.       Сначала всё шло неумело. Криво. Неаккуратно. Но шлюхи никому не нужны. Шлюхи неинтересны. Их не ищет полиция. Они не нужны своим близким. Времени мне хватило, чтобы стало получше, чтобы стало ещё более безопасно. Сначала я был осторожен. А потом вошёл в раж, какой-то азарт, брал одну за другой, но так и ни разу не смог трахнуть хотя бы кого-нибудь.       И эту не смог.       Грязная тварь, которая заслуживала того, чтобы лежать тут в рваных трусах, заслуживала того, чтобы единственный, кто мог бы о ней сожалеть, был её противный, вонючий и жирный сутенёр, ведь она уже не принесёт ему новые доллары.       Я сел на пол, отчаянно взялся за голову и сидел в такой позе много часов, размышляя о том, кем я стал, что меня ждёт и как скоро я попадусь. И может, оно будет и к лучшему, ведь я слишком устал проживать это снова и снова, я слишком устал вершить правосудие, слишком устал от грязных трусов, синих теней и белых волос. Меня уже просто тошнит.       Но часы истекли, тело этой шлюхи остыло, и я снова не смог устоять — прикрыл ей глаза, чтобы видеть перед собой синие тени, взял одеревенелую руку, прикоснулся губами и прижался щекой. Подвинулся ближе, положил голову ей на грудь и просто расслабился. После мучительной злости, тоски и разочарования этот прощальный жест меня успокаивал. Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.       Что ж, моя милая мама. Только ты виновата в том, что твой сын вырос маньяком. Только ты виновата во всём, что я совершил. Проститутки никому не нужны. Проститутки неинтересны. Я всего лишь делаю то, что обязан, ведь кто я такой, чтобы рушить порядок вещей? Он убил обычную шлюху. А потом передал мне эстафету. И когда-нибудь я тоже её передам. И может, тогда смогу уйти на покой. Ну а пока… Я верю, что в аду есть специальный шлюший котёл. И ты, моя самая любимая мамочка, будешь вариться в нём до тех пор, пока солнце не взойдет на западе и не сядет на востоке.       Когда я закончил, я аккуратно сложил в пакетик выкуренные сигареты, на которых отпечатался след бордовой помады, оделся, подчистил следы по всей комнате и ушёл.       Хорошая ночь. На небе ни облачка. Чистый воздух и свобода на ближайшие год или два.       Я спрятал пакетик в карман дорогого стёганого пальто, поднял воротник и закутался в тёплый шерстяной шарф. На улице было прохладно. А прохлады мне на сегодня хватило. Я брёл по ночному городу, наконец-то спокойный и взвешенный. Размышлял о работе, какие заказы мне ещё стоит брать, чтобы купить жене новую машину, думал о том, что нам нужен новый дом, для этого придётся оформлять ипотеку и снова выслушивать нескончаемое нытьё.       А потом у меня зазвонил телефон.       «Любимая».       «Алло? Скоро буду, родная, прости. Люблю».       Я поспешил домой, ведь жена сделала ужин, пригласила друзей и покорно ждала любимого мужа с работы, который делал всё для того, чтобы улучшить их жизнь, поэтому пару раз в год работал, по несколько дней не заявляясь домой. Да, я уже прилично опаздывал, но это совсем не беда, как всегда, куплю ей цветов, какой-нибудь дурацкий торт, сославшись на то, что именно в эти дни на работе завал. Она всегда с удовольствием собирала лапшу. Толстая, глупая, никому другому не нужная женщина.       Я свернул за угол, надеясь ещё успеть в цветочный ларёк. И то ли это была воля судьбы, то ли я намеренно всегда бродил по каким-то сомнительным улицам, сам того не осознавая, но я снова увидел её.       О чём я думал, не знаю, сами ноги заставили меня подойти к ней поближе. Обесцвеченные жжёные локоны, спадающие на лёгкую кожаную куртку, короткая чёрная юбка, которая совсем не подходила для поздней осенней стужи, высокие сапоги на длинных ногах и в пальцах на запах дешёвая сигарета. Она подмигнула и вульгарно опёрлась о стену.       «Красавчик! Блондинчик! Не хочешь согреться? Можем пойти ко мне, заварю для тебя лучший чайный пакетик!»       В очередной раз я обманул сам себя. И я вру каждый день. Всем подряд. Строю из себя достойного мужа, который каждый раз врёт о том, что у него не просто член не стоит, а не стоит, потому что устал, потому что завалы в работе… потому что, потому что, потому что. Не сказать ведь ей, что я импотент? Не сказать ведь, что женщина должна быть девственницей до скончания дней? Этого всего нельзя говорить. Поэтому приходится врать. Каждый день врать.       «Очень хочу. Ты любишь цветы?»       «А ты не только красив, но и галантен! Мне даже курить стало стыдно!» — она затушила о стену бычок и уже собралась его выкинуть.       «Не люблю, когда мусорят, отдай его мне, выброшу по дороге».       Да, я соврал и теперь. Год или два… А по факту опять не смог устоять, ведь над большими глазами мелькнули самые мерзкие из возможных блестящие синие тени.