Merry Christmas, Please Don’t Call.

***      Ледяной ветер обдувает раскрасневшееся лицо замерзшего мужчины. Он засовывает руки в карманы и пытается сильнее закутаться в свое пальто, прикрывая нос и щёки цветастым рождественским шарфом. В ожидании чего-то, по всей видимости, значимого, он останавливается под тусклым фонарём, садясь на скамью, что стоит рядом. Морозный воздух зимнего Ревашоля, даже несмотря на отсутствие снега, так и норовит пробраться под каждый слой одежды, оставляя за собой лишь мурашки и опустошающее ощущение холода, будто идущего изнутри. А может виноват вовсе и не ветер, и не предрождественские похолодания.       Взгляд изрядно уставшего человека цепляется за пошатывающийся силуэт на другом конце улицы. Поеживаясь, мужчина поднимается и двигается в сторону приближающейся фигуры. Оказавшись в каких-то десяти шагах он всё же останавливается и осматривает стоящее перед ним подобие человека. Поймав наконец взгляд осоловелых глаз, мужчина пытается выдавить улыбку, но получается лишь разочарованно скривить губы. Фигура напротив неуклюже преодолевает расстояние между ними.  — Привет, любимый, — запах перегара ударяет в лицо, и мужчина едва держится, чтобы не скривиться сильнее. «Любимый» треском отдается в ушах. Он не хочет этого слышать. Тем более от того, кто сейчас стоит перед ним, пьяный в дрова и пытающийся обнять.  Когда руки собеседника всё же сцепляются за спиной, все движения сковываются, а боязнь пошевелиться резко возрастает. Ему..противно? Мужчина не понимает, что должен чувствовать при взаимодействии с этим человеком, после всего что между ними было.  В тусклом, иногда ненадолго гаснущем, свете уличных фонарей все навязчивые мысли и тревоги выходят наружу. И слышать их в самом себе начинаешь отчетливее. Мужчина не знает, так работает только с ним или это общее несчастье. Сейчас это мало волнует. Больше тревожит пьяница, почти повисший на его плечах.  Прочистив горло, мужчина наконец решается заговорить:  — Привет, Гарри. Ты опоздал. На час, — он отстраняется, выпутываясь из объятий. Внутри начинает закипать злость, вперемешку с тревогой и беспомощностью. Он провел целый час, шатаясь вокруг места встречи, пытаясь при этом не превратиться в ледышку. И ради чего? Ради стоящего перед ним и разящего перегаром Дюбуа? Нет уж, увольте. Больше он не собирается тратить время на это. Не сейчас.  В ответ слышится смешок.  — Ну чего ты, Жанни? — пьяная ухмылка растягивает губы детектива, вновь опаляя лицо Викмара порцией перегара. — Не дуйся, я ж пришёл в конце концов.  Обида и отвращение с каждым новым словом заполняют легкие Жана, замещая собой кислород. Верхняя губа подергивается, а безразличие, сочащееся из того, что сказал Гарри, прожигает очередную дыру в сердце. Викмар ненавидит, когда его имя коверкают подобным образом. Ненавидит, когда опаздывают, ненавидит наплевательское отношение и терпеть не может пьяниц. Он не выбирал любить человека, стоящего здесь и скалящегося во все тридцать два, сейчас он не желал даже знать его. Но, много лет назад, Жан так и не смог приказать своему сердцу. Викмар не мог понять, почему всё время остаётся с Дюбуа и представления не имел, почему постоянно возвращается в это болото. Он предпочел бы вечно гореть в аду, лишь бы никогда не встречать этого человека.  — Я тебе не "Жанни", и ты знаешь, как я не люблю, когда ты говоришь подобное, — почти что выплюнул Жан. Слова кислотой жгли язык, но он продолжал — Ты уже разрушил мою жизнь однажды, но продолжаешь это делать. И я не даже знать не хочу, чем ты руководствуешься. Ты увяз в грязи и цепляешься за меня, пытаясь утянуть за собой. — Дюбуа открыл было рот, чтобы начать оправдываться или, может, отнекиваться, но вдруг осекся, перебитый Викмаром. — О, поверь мне, я пытался помочь тебе, но ты, блять, даже не помнишь этого, продолжая строить из себя жертву. Ты зависим, Гарри. — голос Жана дрожит, но лишь становится громче. — Я впустую потратил три года, вытаскивая тебя из этого дерьма. — Можешь ты хоть раз поставить себя на моё место и наконец понять своей пьяной башкой, что я чувствую? — сбивчивый ритм дыхания все же подводит и мужчина замолкает. Стыд в перемешку с тревожностью холодит и без того замерзшее тело, и лейтенант чувствует каплю холодного пока, с позором сбегающую вниз по спине.  Гарри ошарашено смотрит на Жана, пытаясь поймать его взгляд. Глаза Викмара бегают, в попытках избежать зрительного контакта. Детектив хотел бы отшутиться, хлопнуть напарника по плечу и, влепив в щеку влажный поцелуй, двинуться домой. Но он вдруг понимает, что сжимает в руке бутылку, в которой плещется какая-то адская проспиртованная смесь. Понимает, что он пьян и что только что потерял самого важного человека в своей жизни. И понимает, что сам в этом виноват. Сознает, насколько отвратительным человеком он был, есть и будет, наверное, всю свою жизнь. Разочарование в самом себе заполняет его изнутри, и Дюбуа чувствует, что тонет. Что уже давно утонул. В носу предательски щиплет, а глаза заполняются жгучей жидкостью, так и подмывающей моргнуть, выпуская её наружу. Дать понять всем вокруг, что ты — жалкое эгоистичное подобие человека, не способное даже собственную жизнь привести в порядок. И он прекрасно понимает, что сейчас скажет Жан. Гарри видит, как Викмар кривит лицо пытаясь побороть жалость и сочувствие. Видит, как он молча убеждает себя не оставаться, не продолжать разрушать свою жизнь. Всё это написано у Викмара на лице. Детектив читает его, как очередную книжку о Дике Маллене. И прекрасно понимает, что решение сегодня не в его пользу. Мышцы его не слушаются, и глаза всё же закрываются, давая волю слезам. Гарри слышит тихий усталый вздох и чувствует себя ещё большим разочарованием. Жан обычными словами сделал из него одно огромное посмешище, и Дюбуа не может винить его за это. Он ведь сам прекрасно отыгрывает эту роль.  — Хватит, Гарри, этим ты ничего не изменишь, — Жан вытаскивает руки из карманов и снова выдыхает. — Это конец, Дюбуа, и ты это знаешь. Слышатся хлопки салютов и взрывы петард, вперемешку с радостными человеческими голосами.  — С Рождеством. — Жан, почти ободрительно хлопает детектива по плечу и разворачивается, понимая, что именно здесь их точка невозврата. Ещё шаг и он свободен. Они оба вольны делать что хотят. И Викмар делает этот шаг. Сзади слышится громкое шмыганье носом.  — Ты меня бросаешь, — голос Дюбуа на удивление твёрд. Жан на секунду замирает в неуверенности, но находит в себе силы подать голос в ответ.  — Да. Не звони. Под ноги падают снежинки, ненавязчиво напоминая, что первый снег встречать больше не с кем. *** Надраться до искр в глазах под Рождество — лучшее решение лейтенанта-дважды ефрейтора Гаррье Дюбуа. По крайней мере, ему так кажется. Отметить год самобичевания, запоев и одиночества - чем не повод? Следующими пунктами рождественского плана были: ‘позвонить кому-то очень важному’ и ‘надраться уже до потери сознания’. Выполнить всё нужно было непременно сегодня ночью.  Гарри поднимается с захламленного ложа, которое называет диваном и, пошатываясь, проходит в ванную. Остановившись у зеркала Дюбуа вглядывается в стекло, пытаясь разглядеть самого себя за слоем пыли. Выходит, мягко говоря, не очень. Протерев поверхность рукавом, Гарри наконец видит свою ухмыляющуюся рожу. Оперевшись руками о раковину, он вглядывается в собственные глаза, в поисках ответов на все свои вопросы. Ничего не находя, он разочарованно хмыкает и с отвращением сплевывает, не очень заботясь о попадании в слив. Пора приступать к выполнению плана. Усевшись на пол к журнальному столику с телефоном, Гарри вздыхает. Пока он набирает въевшийся в подкорку номер, раз за разом прокручивая диск, одна часть его молится, чтобы на том конце не ответили. Но, стараниями драмы её мнение сегодня не учитывается. Слушая гудки Дюбуа крутит в голове сценарии исхода событий.  — Лейтенат Викмар слушает, — с шипением доносится из трубки.  — Жан, — голос почему-то дрожит, и на том конце провода раздается разочарованный вздох. — Жан, прости меня, — вновь начал свою исповедь Гарри, уже даже не пытаясь обнадёжить себя возвращением чего бы то ни было.  — Гарри, ты ведь знаешь, что будет дальше, — голос звучит устало, а Дюбуа действительно знает, какой ответ его ждёт. —  Я давно отпустил тебя и не хочу больше ни о чем говорить. Ты сам прекрасно понимаешь, почему остался один. Гарри действительно понимает, что обижаться на Жана он не имеет права, но так не вовремя проснувшееся самолюбие убеждает его в обратном. И Дюбуа легко идёт у него на поводу.  Обида и злость на весь мир рвутся из него, заполняя комнату.  — А знаешь что, Жан, — выплевывает Гарри, безуспешно пытаясь держать лицо и речь. Язык заплетается от количества выпитого алкоголя, — Пошел ты. Ты и твой новый улыбчивый ёбырь. И эта Жюдит, и тот рыжий придурок из участка. В пизду вас, — Гарри пинает ногой журнальный столик, у которого сидит, и тот откликается обиженным скрипом. На том конце опять вздыхают, и Дюбуа слышит обрывок диалога, в котором Жан жалуется Тренту на проблемного детектива, что снова пытается ‘вызвонить’ из него всю душу. Губы кривятся, а по щеке, словно из ниоткуда, катится слеза. Гарри быстро смаргивает остальные, убеждая себя в том, что вообще-то мужик и плакать здесь должен не он. За окном виднеются разноцветные всплески салютов.  — С Рождеством, Гарри. Не звони больше, пожалуйста. — слышатся гудки, но и те в скором времени обрываются, сообщая Дюбуа, что он безбожно одинок и сам в этом виноват.