Запретный осмотр

Чёрт… опять эта сука медсанчасть. Я зажмуриваюсь, когда яркий свет лампы бьёт прямо в глаза. Голова гудит, во рту вкус крови и меди. Бок ноет кто-то из ублюдков Бориса удачно всадил мне ногой под рёбра. — Держите его, — слышу голос охранника. Меня грубо толкают на стул, и я едва сдерживаюсь, чтобы не послать их всех к чёрту. Но потом… Она. Белоснежный халат, тёмные волосы, собранные в хвост. Врач. Новая, что ли? Раньше не видел. — Раздеваться не нужно, — говорит она спокойно, осматривая мою рассечённую бровь. — Но рубашку приподнимите. Я ухмыляюсь. — А вдруг мне хочется раздеться, докторша? Она даже не моргнула. Просто надела перчатки и взяла вату с антисептиком. — Если у вас сотрясение, шутить будет сложнее, — говорит она и прикладывает вату к ране. Я шиплю от боли, но тут же стискиваю зубы. Не дам ей удовольствия видеть, как я корчусь. — О, так вы ещё и кусачий, — замечает она. — Не только кусачий, — огрызаюсь я. Она игнорирует намёк. Её пальцы холодные, но движения точные. Ни лишнего прикосновения, ни дрожи. Как будто я для неё просто… мешок с костями. Меня это бесит. Я привык, что люди меня боятся. Или ненавидят. Или хотят использовать. А эта… — Вам нравится возиться с такими, как я? — спрашиваю я, наблюдая за её лицом. Она на секунду останавливается, потом продолжает обрабатывать рану. — Мне нравится, когда пациенты не болтают лишнего. Я хохочу. — Ого, у докторши есть характер. Она вдруг прижимает вату сильнее, и я вздрагиваю. — А у вас, судя по рёбрам, трещина, — говорит она. — Так что если хотите, чтобы вас не случайно задушили во сне, заткнитесь и дышите ровно. Я замолкаю. Чёрт. Она… не такая, как все. И это опасно. Меня перевели в палату. Не в карцер, не в общую камеру в палату. Чистую, белую, с настоящей койкой, а не с вонючим матрасом на бетоне. Должно быть, Вера настояла. Чёрт её побери. Я растягиваюсь на кровати, и рёбра ноют. Но боль привычное дело. Гораздо хуже то, что у меня теперь слишком много времени думать. А думаю я о ней. О том, как её пальцы скользнули по моему ребру, когда она проверяла ушиб. О том, как она не отвела взгляд, когда я нарочно задержал её запястье. О том, как её губы сжались, когда я сказал что-то грязное не от злости, а чтобы проверить… Дрогнет ли она. Но она не дрогнула. И теперь я лежу здесь, в этой проклятой тишине, и мой мозг предательски крутит один и тот же момент: — Вам нравится меня трогать? — Мне нравится, когда пациенты не болтают лишнего. Но она солгала. Я видел, как её зрачки расширились. На долю секунды но я заметил. Я вцепляюсь в простыню. Почему она? Почему не какая-нибудь тюремная крыса, не охранница, которая косится на меня, как на кусок мяса? Почему она, эта холодная, правильная, недоступная стерва заставляет мою кровь кипеть? Я сжимаю зубы. Она врач. Я зэк. Она чистая. Я нет. Она ненавидит это место. А я… …Я привык. Но когда я закрываю глаза, я вижу не решётки, не грязь, не кровь. Я вижу её в белом халате, с тёмными глазами, которые смотрят на меня не так, как должны. И это бесит меня больше всего. Дверь скрипнула. Я не открываю глаза. Знаю, что это не санитар те шаги слишком тяжелые. И не охранник те никогда не заходят так тихо. Значит, она. — Белов. Голос ровный, без эмоций. Как будто я для неё всего лишь история болезни. Я медленно приоткрываю веко. Вера стоит у койки, скрестив руки. В свете ночной лампы её лицо кажется бледнее обычного. Тени под глазами. Не спит, что ли? — Что, докторша, соскучилась? — мои губы растягиваются в ухмылке. Она не удостаивает это ответом. Просто берёт с тумбочки карту. — Садитесь. Нужно проверить давление. — А если не буду? — Тогда выпишу вас обратно в общий блок. С трещиной в ребре. Глаза её холодные, но я уже знаю, это блеф. Она не выпишет. Потому что тогда её любимый пациент быстро окажется в морге. Я медленно поднимаюсь, скрывая гримасу боли. — Ну давай, проверяй. Она накладывает манжету. Её пальцы чуть теплее, чем в прошлый раз. — Вы специально подрались, чтобы сюда попасть? — вдруг спрашивает она. Я замираю. — Что? — Не притворяйся идиотом. Ты слишком искусно подставляешься под удары. Я чувствую, как во рту пересыхает. — Может, мне просто нравится, когда ты меня трогаешь. Она резко затягивает манжету. Больно. — Ты играешь в опасные игры, Белов. — А тебе нравится в них играть. Она вдруг отстраняется, как будто обожглась. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Знаю, что ты здесь не от хорошей жизни. Её глаза вспыхивают. — Заткнись. — Знаю, что ты боишься этого места. — Я сказала, заткнись! Она бросает карту на тумбу. Я ловлю её за запястье. Тишина. Её пульс бьётся под моими пальцами часто, неровно. — Отпусти, — шепчет она. — А если нет? Вдруг снаружи шаги. Она вырывается так резко, что я чуть не падаю с койки. Дверь распахивается. — Всё в порядке, доктор? — охранник с фонарём в руке. — Да, — её голос снова ледяной. — Пациент просто... не в духе. Она уходит, даже не взглянув на меня. Но я вижу. Вижу, как её плечи напряжены. Как пальцы сжимают карту до побеления костяшек. И как она, выходя, на секунду прикоснулась к тому месту, где я держал её руку.

***

Я не спал. Не из-за рёбер они уже почти не болели. И не из-за духоты в камере, к этому давно привык. Из-за нее. Вчера я перегнул. Слишком резко, слишком грубо. Я видел, как она сжала губы, когда я сказал эту хрень про «докопаться». Видел, как её пальцы дрогнули на аппарате. И теперь это гвоздём сидело у меня в груди. Я перевернулся на другой бок, но перед глазами всё равно стояла она. Глаза тёмные, бездонные, как ночь за решёткой. Руки тонкие, но сильные. Такие руки не дрожат, когда режут плоть или накладывают швы. Голос ровный, пока я не задену её за живое. Чёрт. Я встал, прошёлся по палате. Почему она? Почему не какая-нибудь тюремная крыса, которая готова на всё за пачку сигарет? Нет, именно она эта холодная, недоступная докторша засела у меня в голове. Я вспомнил, как вчера она наклонилась, чтобы поднять упавшую ручку. Как её халат слегка расстегнулся на груди. Я должен был отвернуться. Но не отвернулся. И теперь этот кадр крутился у меня в голове, как заевшая плёнка. Я плюнул в угол. Слабак. Раньше я мог заставить себя забыть кого угодно. А теперь… Теперь я ждал, когда она снова появится в моей палате. И это было хуже всего. День третий в палате. Я уже знал её график. 8:30 — обход. 13:00 — перевязка. 18:00 — последний осмотр перед сном. И между этим она. Вера. Сегодня она вошла с обычным каменным лицом, но я уже научился видеть мелочи. Как уголок её губ дрогнул, когда я нарочно застонал, снимая футболку. Как её пальцы задержались на секунду дольше, когда проверяли швы. Как она не сделала замечание, когда я назвал её «докторшей» слишком низким голосом. — Ну как, смертельно? — я развалился на койке, демонстративно потягиваясь. Она щёлкнула языком, записывая что-то в карту. — Удивительно, но даже трещина в ребре не убила вашу наглость. — Это не наглость. Это обаяние. — Обаяние гиены, — буркнула она, но я поймал тот самый момент, её губы дрогнули. Почти смеётся. Прогресс. Я приподнялся на локте, сократив расстояние между нами. — А гиены, между прочим, моногамны. Она замерла. — Это... намёк? — её голос внезапно стал тише. Я ухмыльнулся: — Это факт, доктор. А вот насчёт намёков... Моя рука «случайно» коснулась её пальцев, лежащих на карте. Она не отдернула руку. — ...я обычно действую напрямую. Тишина. Её глаза тёмные, невозмутимые впились в меня. Но я уже видел то, что хотел. Учащённый пульс на шее. Лёгкий румянец у линии волос. И главное она не уходит. — Вам бы лечить такие мысли, Белов. - наконец сказала она, но в её голосе уже не было прежней строгости. Я рассмеялся. — А вы как раз доктор. Может, пропишете что-нибудь? Она наконец отступила, но перед уходом последний взгляд через плечо сказала. - Я ещё вернусь. День седьмой в палате. Я уже почти не хромал. Ребра больше не ныли. Даже шрам на брови затянулся так, что Вера сегодня только провела по нему пальцем «чтоб не забывал, куда лезешь» и улыбнулась. Улыбнулась. А теперь она стояла в дверях моей палаты, переминаясь с ноги на ногу, и я сразу понял: что-то не так. — Завтра тебя выписывают, — сказала она, глядя куда-то мимо меня. Я замер. — Это… хорошо? — пробормотал, хотя в груди что-то резко сжалось. Она наконец подняла глаза. — Да. Очень. Но голос выдавал её. Я встал, подошёл ближе. Она не отступила уже привыкла. — Будешь скучать? — спросил я, нарочно опуская голос. Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. — По твоим дурацким шуткам? Вряд ли. — Врёшь. — Докажи. Я протянул руку, подцепил её бейджик на шнурке. — Потому что пришла сейчас, а не утром на обходе. Она не ответила. Но и не ушла. — Вера… — я наклонился ближе, чувствуя, как она пахнет сладкими духами. — Да? — Что будет… когда меня выпишут? Она медленно выдохнула. — Ты вернёшься в камеру. Я — к своим пациентам. — И всё? — И всё. Но её пальцы вдруг схватили мой рукав. На секунду. Достаточно. Я наклонился ещё ближе так, что губы почти касались её уха. — Врёшь опять. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Почему? — Потому что… — моя рука скользнула по её талии, — …если бы всё, ты бы уже убежала. Тишина. Её дыхание участилось. И тогда я понял… Завтра меня выпишут. Значит, у нас есть только сегодня. 23:47. Я лежал в темноте, считая шаги охранников за дверью. Десять минут до смены. Пять. Два. Глухие шаги за дверью. Она вошла без стука. Я сидел на койке, расставив ноги, локти уперты в колени. Глаза как у голодного зверя. — Ты, – хрипло. Вера закрыла дверь на ключ. Рука дрожала. — Я... Не успела договорить. Я вскочил, схватил за халат, прижал к стене. Губы на ее шее, зубы в кожу. — Ты знала, зачем пришла. Она не сопротивлялась. Только выдохнула, когда моя ладонь впилась ей между ног через тонкую ткань халата. — Давно никого не было? – я рывком разорвал халат. Пуговицы звякнули об пол. — Молчи... — Ага, докторша. Молчи. Я приподнял ее, швырнул на койку. Пружины взвизгнули. Ее тело белое, чистое, пахнет лекарствами. Мое в шрамах, в запахе пота, тюрьмы, крови. Я не стал раздеваться до конца. Сдернул штаны, плюнул на ладонь, провел по члену. Твердый. Горячий. Готовый. — Расслабься, докторша. Но она не расслаблялась. Вцепилась в простыню, когда я раздвинул ее ноги и вошел резко, без прелюдий. — Бля... – вырвалось у нее. Я замер на секунду. Тесное. Горячее. Потом начал. Грубо. Глубоко. Как будто хотел проткнуть ее насквозь. — Так тебя... давно не было... – я рычал, впиваясь пальцами в ее бедра. Она не стонала. Кусала губы. — Закрой глаза, – прошипела. — Нет. Я наклонился, прикусил сосок, почувствовал, как ее тело сжалось вокруг меня. — Нравится? А? Она не отвечала. Но ноги обвились вокруг моей спины, пятки вдавились в поясницу. Меня это взбесило. Я вытащил почти полностью, и вогнал обратно. — А теперь орешь. Она вскрикнула. Я прикрыл ее рот ладонью. — Тише, докторша... а то услышат, какая ты шлюха. Она закатила глаза, но тело уже тряслось, близко. Я ускорился. Грубо. Без жалости. — Кончай. Давай. Ее ноги задрожали. — Я... Я ударил глубже. Она застыла, потом затряслась тихо, беззвучно, как будто боялась признать, что кончает от этого. Я застонал, вдавил ее в матрас, кончил горячо, глубоко, с хриплым проклятием. Тишина. Только тяжелое дыхание. Я вышел из неё, упал рядом. Вера лежала с закрытыми глазами. — Ну что, докторша, вылечила? – я провел пальцем по ее животу, оставляя липкую полосу. Она резко встала, начала собирать халат. — Это больше не повторится. Я рассмеялся. — Врешь. Дверь захлопнулась. Но я уже знал, она вернется. Всегда возвращаются.