effluvium

      

***

— Да исправлю я! Гулко захлопнулась дверь, и вслед за ней, срываясь с крыльца почти бегом, Саске бросился вниз по ступеням. В висках громыхал бешеный пульс, в пальцах дрожала сдерживаемая ярость, тело не слушалось, а мысли, еще с утра едва различимые, теперь окончательно превратились в вязкую, безликую массу. Мир казался безобразно хрупким — хотелось разорвать его на части, стереть, переписать, но всё, на что хватило сил, — со злостью пнуть чью-то забытую игрушку, валявшуюся у газона. Она с глухим шорохом исчезла в кустах сирени. Из открытого окна донеслось отцовское: — Я когда-то так разговаривал с твоей матерью?! В кого ты пошёл такой неблагодарный, невоспитанный!.. Саске даже не дёрнулся. Он уже переступил через калитку и ступил на залитую вечерним светом улицу, отгородившись от крика, как от очередного ненужного звука, не стоящего ни секунды внимания. На районе стояла непривычная тишина. Ни один ребёнок не нарушал её громким смехом, ни один офисный уставший шаг не касался асфальта. В каждом доме горели окна: за этими стеклами — чужие семьи, нормальные. Те, которые умеют говорить без упрёков, встречают с работы объятиями, не следят за пылью на полках, а интересуются, не тяжело ли на душе. В семье Саске — только холодный формализм и контроль: отчёты о просроченных дедлайнах, выговоры за неубранную постель, саркастичные фразы про «будущее, которое ты сам себе портишь». Ни поддержки, ни снисходительности — одни прогнозы на провал, выведенные строгим родительским почерком. Ссора, взлетевшая с обыденного «не той оценки» до яростной перепалки, выжгла остатки терпения. Всё, чего он хотел, — чтобы дом стал тем местом, куда возвращаешься не из страха, а по нужде души. Это ведь не было чем-то невозможным. Глубоко вдохнув, Саске провёл ладонью по волосам, стараясь выровнять дыхание, и всмотрелся в вечер, как будто впервые. Через дорогу стояла знакомая машина — черный лексус, чуть вытянутый силуэт, не нуждавшийся в представлении. Привычно чистый корпус, натёртый до блеска, ловил отблески лилового заката, будто хранил их. Фары плавно заливали светом выцветший асфальт, мотор гудел, выдавая присутствие. Из-за крыши показалась чёрная макушка, и Саске сразу узнал старшего брата. Он пересёк улицу неспешно, словно боясь спугнуть момент. Итачи поднял голову, и на его лице вспыхнула искренняя и тёплая улыбка. — Ты вернулся, нии-сан, — начал Саске, — Мы так давно не виделись! — Привет, Саске, — отозвался Итачи и ласково потрепал его по волосам. Он обогнул машину и встал рядом, облокотившись на крыло. Рубашка в темную клетку, рукава закатаны, джинсы мягко ложатся на грубые ботинки. В пальцах — ткань для очков, которую он лениво перетирает, не глядя. — Почему не дома? — спросил Итачи спокойно. — Опять сцена? — Надоели, — отрезал Саске, — Отец требует идеальных оценок, мать орёт из-за носков под кроватью. Им наплевать, насколько я устал после пар. Всё повторяется, как заезженная плёнка. — Я дважды облетел полмира, а дома, значит, без изменений. — И не надейся, — отозвался Саске, слабо усмехнувшись, и засунул руки в задние карманы. На секунду оба замолчали. — Ну и как Париж? — не оборачиваясь, спросил Саске. — Пыльный, — пожал плечами Итачи, — Работы у нас много было, из достопримечательностей успел увидеть только гостиничный коридор. Думаю сейчас съездить на побережье, мне передышка не помешает. — Прямо сейчас? — Почему нет? Ночью прохладно, пляжи пустые, можно подумать в тишине. Да и вода держит тепло дольше. — Понятно, — пробормотал Саске. Он опускает взгляд, будто вес его век стал невыносимым. На сердце зреет усталость, сжимается непроизнесённая тоска: Саске, впрочем, не мечтал ни о роскоши, ни о россыпи благ, — лишь о капле личного пространства, о праве на отстранение, на глоток молчания. Дом Итачи, хоть и стоящий по соседству с родительским, сулил бы тихое убежище, где можно запирать двери не из страха, а по велению собственного спокойствия. А будь у Саске такой же шикарный автомобиль, как у Итачи, он мог бы исчезать в любой момент. Уноситься по бесконечным шоссе в пустынные районы, где никто не требует, не спрашивает, не воспитывает. Итачи, остановившись чуть впереди, бросает на него внимательный взгляд. Он будто улавливает неозвученное, и, на миг поколебавшись, неожиданно говорит: — Хочешь со мной? Саске моргает, не сразу осмысливая. — На побережье? — голос его выдает лёгкое недоумение, за которым скрывается робкая заинтересованность. — Да, переключишься. Я, как ты знаешь, не лезу, если не просят. Надо будет — просто посидим в молчании. Саске замолкает. Мысли, напряжённые, как натянутые струны, начинают понемногу ослабевать, разлаживаясь в более мягкий ритм. Итачи никогда не был для него ни чужим, ни по-настоящему близким. Они шли параллельно — как рельсы, не соприкасаясь, но направляясь в одну сторону. С юности старший брат был занят чем-то важным и взрослым: сдавал экзамены, собирал резюме, переезжал в разные города, искал свое место под солнцем. Саске просто оставался в доме. Внимание он получал, но редкими порциями, и потому хранил их с детским упорством, даже если ни одного объятия не припоминалось. Вдвоём они почти не оставались. Все редкие встречи проходили в кругу семьи, с напряжённой вежливостью и кислым привкусом формальностей. И всё же — он хотел бы попробовать. Хоть раз — уехать с Итачи вдаль, где нет распахнутых дверей, за которыми тебя ждут с нотацией, нет чужих голосов, выкрикивающих твой провал наперебой. Разве это не шанс? Последний год они стали общаться чаще. С того самого момента, как Саске, ещё несовершеннолетний, заявился к Итачи, прося купить ему пива и сигарет к школьной вечеринке. Старший брат не отказал, на удивление. А потом были длинные вечера: они сидели на крыльце за домом, стряхивали пепел в старую жестянку и просто молчали. В их молчании было куда больше братства, чем в любом семейном ужине. Иногда, напившись до отключки, Саске просился остаться у него — и Итачи никогда не возражал. Открывал спальню, приносил бутылку воды, затушивал свет. И вот теперь — поездка. — Давай, — наконец говорит Саске, почти тихо, будто разрешая себе. — Это наша первая поездка, — улыбается Итачи. — Да, — Саске пожимает плечами, — Всё равно оставаться дома нет никакого смысла и желания. Итачи, всё ещё улыбаясь, слегка приподнимает подбородок, отбрасывая с лица тень челки, и с живостью отталкивается от корпуса машины. — Тогда прыгай в салон. Я только давление в шинах проверю. Саске невольно улыбается — на краткий миг, невыразимо юный в этом порыве, слишком искреннем, чтобы пытаться его скрыть. Сердце в груди вдруг вздрагивает, ускоряя ритм до болезненного трепета. Решение — уехать, ни с того ни с сего, в ночь, в неизвестность, под звук собственного дыхания и глухое урчание двигателя — не отличалось зрелостью. Но не было и ничего более подходящего. Саске хотел лишь смотреть на ускользающий пейзаж за стеклом, слушать музыку, что тонет в ветре, и молча сидеть рядом с братом, у которого всегда находилось место для него, даже если об этом никто не просил. Привести мысли в порядок и вернуться до рассвета. Всё до боли просто. Открывая массивную дверцу, Саске легко взбирается на подножку, коротко замирает и, вцепившись в внутреннюю ручку, скользит в салон. Тяжёлая дверь с плавным хлопком захлопывается за его спиной, приглушая звуки улицы. Снаружи Итачи неторопливо обходит автомобиль, коротко приседая у каждого колеса. Проверка — быстрая, почти автоматическая. После — закрывает ящик с инструментами и опускается в водительское кресло. — Нужно будет заправиться, — произносит негромко, поглядывая на стрелку топлива, — На крайний случай, конечно, хватит, но неохота зависнуть где-нибудь посреди трассы. Залью тридцать литров, на всякий. — Окей, — коротко отзывается Саске, не отрывая взгляда от своего дома. Он замечает тень в окне — едва различимый силуэт матери, застылая неподвижность между занавесок — и тут же отводит глаза. Смотрит вперёд, на ветровое стекло, за которым город всё ещё светится жизнью. Итачи переключает фары, следит за зеркалами, выжимает педаль — и двигатель оживает, громко и уверенно рычит, трогается, унося их прочь, к пересечению улиц, к шоссе, к неизвестности.

***

На первом прямом участке трассы Итачи опускает боковые стекла, впуская в салон обжигающий воздух. Из ниши на панели вытаскивает помятую пачку сигарет, зажимает одну зубами, свободной рукой подаёт открытую пачку младшему брату, не отрывая взгляда от дороги. — Хочешь? — Да, спасибо, — Саске берёт сигарету и, немного неловко, оглядывается в поисках зажигалки. — В бардачке, — поясняет Итачи. Саске находит её и закуривает. Подносит огонь к брату, тот быстро втягивает, и в темноте на секунду вспыхивает оранжевая искра. Пепел осыпается на панель, дым рассекает пространство между ними, густой, тяжелый. — Сто лет не курил, — почти извиняясь, замечает Саске. Он держит сигарету легко, будто чужую вещь, а за его взглядом в сторону окна тянется тонкая струйка дыма. — Не ври, — хмыкает Итачи, — Вчера после перелёта хотел заглянуть к вам, но родителей не было. Я вас с Гаарой у дома видел. Стояли, дымили, думали, никто не заметит. Саске хмурит лоб, морщит нос. — Всё из-за экзаменов. Голова кипела весь день, нужно было хоть как-то расслабиться. Но сессия закрыта, всё нормально. — Ты молодец, — отзывается Итачи, спокойно, без поучительности. — А почему родителям не сказал? — О том, что ты куришь? Саске кивает, выдыхая в сторону окна. — Да кому это надо, — устало отмахивается Итачи, — В твоём возрасте я тоже много курил. И мама тогда увидела случайно. Орала так, что, мне кажется, даже соседи задумывались бросить. — Сильно? — Саске улыбается краем губ, не отрывая взгляда от дороги. — Ещё бы. — Я пытался завязать, правда. Но в той атмосфере, в которой я живу… — Саске осекается, — Бессмысленно, сам понимаешь. Каждый раз начинал и каждый раз срывался. Итачи коротко бросает взгляд в его сторону, вновь возвращая глаза на трассу. — Если честно, это не самое страшное. У нас, по-моему, вообще ничего не осталось, что не вредило бы здоровью. Саске молчит, не спорит. Он тянется к сигарете, вдыхает глубоко, медленно. С улицы доносится гул — мимо проносятся огни, проникают в салон и тонут в дыму. Сигарета тлеет в пальцах, оставляя на коже запах, от которого он никогда не отучится. Спина расслабляется, плечи опускаются, напряжение, словно сброшенное с высоты, разбивается внутри. Саске откидывается на спинку и прищуривает глаза. Всё остальное — позже. Сейчас — только дорога, ночное шоссе и старший брат рядом. Они умолкают. Лексус плавно минует несколько заправочных станций, подсвеченных неоном, отливающим на лобовое стекло отражения рекламы и ценников. Саске, не отрывая взгляда от ленты дороги, наконец, спрашивает: — Ты ведь хотел заправиться. — Есть одно место, — отвечает Итачи, не меняя интонации, — Я обычно стараюсь заправляться именно там. Джузо работает на ночной смене, мы с ним давно знакомы. Заправка появляется на горизонте через несколько минут — обшарпанное здание с тусклыми огнями и одинокой вывеской, мигающей изредка, как будто моргала. Станция стояла почти на самой границе между городом и началом прибрежной пустоши, где уже не встречалось ни супермаркетов, ни камер наблюдения. Итачи глушит двигатель и выходит, мягко захлопнув дверцу. Саске остаётся внутри, наблюдая за братом: тот ловко вставляет пистолет в горловину бензобака, щёлкает фиксатор, задерживается ненадолго у панели и затем скрывается за стеклянными створками магазина, уходя в полосы света. Через мгновение с характерным гулом начинает поступать топливо, и в вечернюю тишину вплетается низкий, ровный звук — бензин, словно живая кровь, вливается в пустой резервуар. Когда Итачи возвращается, в руках у него — две картонные коробочки, пахнущие карамелью и дрожжевым тестом. — Держи, — протягивает он пончики в раскрытое окно, — Я мигом. Затем аккуратно снимает пистолет с крепления, возвращает его на место и садится обратно в салон, расправляя куртку. — Дай один, — просит Итачи, не глядя, и Саске без слов передаёт ему второй пончик, — Мне Джузо настойчиво предлагал купить. Понимаю, ты не фанат сладкого, но в такие моменты нужно уступать. Я ем их, считай, раз в год. — Без проблем. Потом заедем за хот-догами? Итачи отвечает не словами, а беззлобной усмешкой, вгрызаясь в мягкое тесто с хрустящей коркой и густым слоем глазури. Саске молча следует его примеру, и на несколько минут их беседа прерывается: в салоне остаётся лишь звук дыхания, редкое чавканье и глухое урчание двигателя в ожидании движения. Закончив первым, Итачи вытирает пальцы салфеткой, запускает двигатель и выруливает на трассу. Городские кварталы постепенно отступают, уступая место тёмному пригороду. Асфальт ещё не остыл, жар продолжает подниматься с его поверхности и размывает линию горизонта. Ветер, врываясь в салон через приоткрытое окно, пахнет нагретым бетоном и пылью. Небо, окрашенное в густой тёмно-синий, ещё хранит последние отблески оранжевого зарева. Встречная полоса утыкана светом фар, а вот их направление — на юг, к пустынному пляжу — почти пусто. Единичные автомобили, словно заблудшие души, проносятся мимо, оставляя за собой след из звука и света. Саске доедает пончик, удивляясь собственному аппетиту, и, улегшись поудобнее, невольно изучает панель машины. — Музыку можно включить с телефона? — В бардачке есть проводник. Можешь подключиться. — Я телефон не взял. Итачи на секунду отрывается от дороги, бросает взгляд, полный недосказанности. — Побег из плена без оружия? — замечает с лёгкой иронией. — Прямо в чем был? — Не мог оставаться дома. Итачи молча тянется к внутреннему карману, достаёт свой смартфон и протягивает его брату. — Пароль — твоя дата рождения. Саске машинально вводит цифры, не сразу осознавая смысл сказанного. Осознание приходит с лёгким толчком — внутри, где-то под грудиной, как будто кто-то дотронулся к старому шраму, оставленному временем. — Серьёзно? — Ага, — подтверждает Итачи, продолжая следить за дорогой. Саске, помедлив, опускает взгляд на экран и открывает Spotify. — У тебя премиум… Не знал, что ты меломан. — Я-то — нет. Это для Ямато и Гурен, моих коллег. Они любят после смены послушать музыку. — Да ты мажор, — говорит Саске почти шёпотом, улыбаясь краем губ. Он неторопливо пролистывает плейлисты, каждый из которых подписан либо заглавной буквой, либо безликой цифрой. Саске останавливается на лаконичном «i» и, скривив губы в усмешке, вскидывает брови: — Джастин Тимберлейк? Серьезно? — А что тебя смущает в Джастине Тимберлейке? — То, что ты его слушаешь, — откликается Саске, разглядывая брата с выражением легкого недоверия. Итачи сдержанно морщится, скользя на него взглядом, но не отвечает. Саске пожимает плечами, поясняя: — Просто ты производишь впечатление человека, у которого на повторе крутится что-то типа песен Майкла Джексона. Не спрашивай, почему. Привычка приписывать людям чужую музыку. — Майкл Джексон, — повторяет Итачи, и в его голосе проскальзывает тихий смех, почти удивление, — Неожиданно. — Ты меня тоже удивил, — Саске кивает, чуть опуская подбородок, — Хочешь, включу тебе твоего Джастина? — Хочу, чтобы ты включил то, что слушаешь сам. Саске на секунду замирает, закусывает губу, будто ловит мысль в движении, затем вводит в поиск имя певицы. Подключает телефон к системе, нажимает на треугольник воспроизведения, и из колонок вырывается насыщенный ритм — уверенный, яркий, почти агрессивный. — «Amazing», — читает Итачи с экрана панели, — Такое чувство, что я это уже где-то слышал. Это популярное? — Раньше было. Румынская певица, Inna. Её крутили по всем каналам, когда я был маленьким. Ассоциируется с летом и затишьем — редкими моментами, когда всё было не вразнос. Они замолкают. Музыка тянет за собой невидимую нить воспоминаний, и тишина между ними заполняется не отсутствием слов, а их перенасыщенностью. Машина, словно вписанная в непрерывную картину дороги, движется плавно, почти бесшумно, — шум двигателя растворяется в треках.

***

Саске вдыхает глубже, позволяя ветру проникать в легкие. Из приоткрытого окна уже тянет морем. Влажный воздух, пахнущий солью и песком, ласкает кожу, и в этой прохладе — предвкушение приближающегося побережья. Глубокая синева неба окончательно поглотила остатки света, оставив на линии горизонта тонкую алую подкладку, от которой мир всё ещё не отрёкся. Он откидывается назад, опирается локтем на дверцу, щекой вдавливаясь в раскрытую ладонь. Глаза его полуприкрыты, и череда мимо пролетающих деревьев становится единственным за что цепляется взгляд. Они не меняются, эти деревья, не добавляют в пейзаж ни цвета, ни смысла, — просто тянутся, не замечая ни времени, ни людей. И только сейчас, отдавшись инерции дороги, Саске впервые за вечер задумывается: быть может, исчезнуть вот так, без предупреждения, не написав и строчки, — не самая удачная идея? Пусть и не впервые их ссора переходит в гнев. Пусть и не впервые его называют обузой, бесполезным балластом. Он слышал это столько раз, что уже мог бы привыкнуть. И всё же в этот раз что-то сдвинулось — он не смог остаться или проглотить. Не смог подняться по лестнице, чтобы механически сесть за тетради и списки заданий. Мог бы. И, возможно, именно поэтому не сделал этого. Память выталкивает старые сцены — родительские собрания, где Саске сидел на последней парте, пока другие дети с горящими глазами участвовали в конкурсах с мамами и отцами. Всё, что оставалось ему, — наблюдать. Позже зато появились друзья. Несколько ребят, с которыми он мог забыться, стать частью чего-то. Может, он не понимал, как любили его родители. Может, ссоры и крики были их неуклюжей формой привязанности. Ведь бывали и хорошие дни: когда отец отвозил его на озеро, когда мать готовит его любимые блюда, когда в доме пахнет индейкой и вечер вдруг становится почти настоящим. Они, по сути, никогда не били его. Разве этого уже не достаточно, чтобы называть это — заботой? Интересно, как с этим справлялся Итачи? Может, именно потому он и съехал сразу, как появилась возможность. Саске чуть поворачивает голову и смотрит на брата. Тот ведёт машину расслабленно и точно, одной рукой, вытянув вторую в открытое окно. На щеках играют блики приборной панели, а волосы мягко треплет ветер. Он не говорит ничего, но в тишине от него исходит ощущение уверенности, к которой хочется прижаться лбом — просто чтобы понять, как она устроена. Итачи, не отрывая взгляда от дороги, перебирает пальцами руль в такт музыке. Тонкая дрожь его движения передаётся по корпусу автомобиля, и Саске чувствует, что где-то, между запахом соли и ночью — он впервые за долгое время расслабился. Видимо, в долгих поездках, где асфальт расстилается прямой лентой до самого горизонта и не требует от водителя ничего, кроме лёгкой руки на руле, Итачи находил нечто большее, чем просто смену обстановки. Это было сродни ритуалу — сбросить с себя весь накопленный за неделю груз, отрешиться от точек на карте и ехать куда глаза глядят. По тому, как он вёл машину — плавно, с чуть заметной улыбкой на губах, — становилось ясно: Итачи давно уже считает дороги своим огромным домом. Саске, косо взглянув на брата, вновь ловит себя на желании быть похожим. Не копией, не подражателем — но человеком, способным точно так же молча отстраниться от всего, что разъедает душу изнутри, и, найдя старый, поцарапанный временем автомобиль, исчезнуть с радаров семейных скандалов. Пусть не в безбрежную пустыню, не в горные хребты — хотя бы на сто километров в сторону, к первому попавшемуся берегу, где не звонят и не зовут по имени. Губы Саске слабо шевелятся, будто он собирается заговорить, но слова то ли не проходят сквозь горло, то ли боятся вылететь, нарушив тишину. Он вспоминает, как в одну из бессонных ночей Итачи, сидя на полу и разглядывая свет от фар за окном, вдруг сказал: — Там было слишком тесно. Я уехал, потому что впервые смог дышать. Тогда Саске ничего не ответил, но сейчас, глядя на профиль брата в мягком свете панели, ярко чувствует — он понимал это чувство с самого начала. Он поворачивается, открывает рот, но выходит только банальное: — У тебя машина классная. — Ты же не первый раз в ней, — улыбается Итачи, не отрывая взгляда от дороги. — Я знаю. Просто каждый раз забываю сказать. — Ты сегодня какой-то тихий, — замечает брат, плавно перестраиваясь и отпуская педаль газа, — Думаешь о чём-то? — Я хотел спросить... Ты часто ругался с родителями? Мне просто не помнится, чтобы у вас случались сцены. У меня с ними всё иначе. Итачи медлит с ответом, затем сдержанно произносит: — Нет, не очень. Я просто делал, что просили. Мне просто проще было так. Меньше шума и меньше лишних разговоров. Особенно, если дело касалось оценок. Одна четвёрка и целая лекция по нравственности. Я рано понял, что проще уехать. Свобода не даётся — её берут. — И ты не пожалел? — Ни дня. Самостоятельность — это, по сути, постоянная необходимость держать себя в рамках. Но стоит научиться распоряжаться тем, что имеешь, — и всё становится управляемым. — А они... просто так тебя отпустили? — А что им оставалось? Я уже не маленький был. — А мне было бы грустно, — шепчет Саске, глядя в окно. — Грустно — это остаться и продолжать жить в том, что отравляет тебя медленно, но верно, — тихо говорит Итачи. Саске молчит, чувствуя, как в груди поднимается что-то вязкое, не дающее покоя. — Раньше мне казалось, что отец всегда был чрезмерно требовательным. Постоянные замечания, тон, взгляд — всё раздражало. А теперь... Теперь понимаю: они ведь ничего не умели, кроме как держать нас в ежовых рукавицах. Потому что не знали, как иначе любить. Это всё, что у них было. Со временем, они обязательно станут мягче по отношению к тебе. — Странно, — Саске откидывает голову назад, ударяясь виском о прохладное стекло, — Я что-то этих перемен не заметил. Итачи коротко смеётся, прикрыв глаза. — Я бы хотел, чтобы у нас была нормальная семья, — честно признаётся Саске, сжав кулаки на коленях. — А что сегодня случилось? — осторожно спрашивает Итачи. — Я и сам толком не понимаю. Формально — ничего. Но знаешь, когда изо дня в день тебя обвиняют во всём подряд, от оценки до носков, когда любое твоё слово вызывает вспышку агрессии... это становится нормой. Они называют это заботой. Но какая забота приходит к тебе в крике? Разве любовь требует, чтобы ты извинялся за сам факт своего существования? Брат не отвечает. Плечи его чуть напрягаются, но взгляд по-прежнему спокоен. — Я просто хочу, чтобы мать встречала меня дома с улыбкой. Чтобы за столом говорили, а не спорили. Чтобы отец говорил мне прямо, что думает, а не превращал всё в молчаливую стену, которую приходится расшибать лбом. И… чтобы ты не был таким редким гостем. — Саске… — Ты ведь понимаешь мои чувства? — Да, — коротко кивает Итачи. — Тогда почему приезжаешь так редко? — Думаешь, я — твоя основная проблема? — его бровь чуть приподнимается с иронией. — Нет, — Саске опускает глаза, — Отец то… — Понимаю. Трудно, когда человек предпочитает молчание там, где следовало бы говорить открыто, — Итачи говорит спокойно, не обвиняя, — В детстве вы почти не общались. Деньги тогда не появлялись по первому требованию, отец пахал, чтобы нам хватало. А когда родитель теряет контакт с ребенком в ранние годы, восстановить его позже — почти невозможно. — Ты просишь меня понять их, но сам говорил, что этот дом был для тебя клеткой. Итачи смеётся, хрипло и коротко, будто усмехается воспоминанию. — Я не принимаю ничью сторону, Саске. Мне просто важно, чтобы ты понимал причины их поведения. Я их чувствую, как свои. Но и твои мне тоже близки — я не стою по ту сторону. — Знаю. Просто странно говорить о родителях с тобой. Они меня не понимают так, как ты. — Родители не обязаны понимать нас всегда. Наше поколение растёт в другой среде, с другим темпом, с иным взглядом на мир. — Это не оправдывает то, как они со мной обращаются, — процедил Саске, глядя в окно. — Я скажу тебе одно: представь, какую свободу ты обретешь, съехав. Это не просто побег — это рост. Ты начнёшь строить жизнь по-своему. День за днём, цент к центу. Там будет цель и причина вставать по утрам, — Итачи улыбнулся, завершив свой монолог. Саске отвечает тем же — чуть-чуть, но искренне, с облегчением во взгляде. — Первый внятный совет за пару лет. — Обращайся. Он смотрит на него, не отводя взгляда, пока Итачи не отрывает пальцы от руля, мягко убирая волосы со лба. Потом снова возвращает руки на место, ловко выруливая на гладкую, абсолютно пустую трассу, огибающую побережье. Саске разворачивается к окну, вбирая в лёгкие влажный, солоноватый воздух, почти ощутимый через стекло. Мелкие волны мягко катятся к берегу, оставляя на песке легкую, еле различимую кайму пены. Небо опускается на воду, растворяясь в ней где-то у самого горизонта, где линии теряют очертания и мир становится безграничным. — Я давно не бывал у воды, — произносит Саске, почти шёпотом. — Заедем в круглосуточный магазин, возьмём тебе плавки. Искупаешься со мной. — Давай. Это всё... необычно. — Что именно? — Вот всё это, — Саске качает головой, улыбаясь, — Я не привык к тому, чтобы кто-то проявлял ко мне заботу. — К моей заботе пора бы уже привыкнуть. Мы же братья, не забывай об этом. — Но почему? — Что почему, Саске? — Почему ты вдруг появился. Стал общаться со мной и проявлять внимание. Словно всё изменилось. — Кто знает, — Итачи говорит задумчиво, не отрывая взгляда от дороги. — Почему я забочусь о своём младшем брате, которому от меня нужны только сигареты и пиво? — Эй! — Саске шлёпает его по руке, лежащей на коробке передач. — Я не только за этим. Я ведь благодарен тебе. За диван, за ночи, когда мне некуда было деться, за поддержку, за то, что всегда был рядом. — Я тоже благодарен, мне не скучно с тобой. Люблю курить с тобой вместе по ночам. Тишина, луна и ты с бесконечными историями, — Итачи усмехается, — Сплошные плюсы. Саске, сдерживая довольную улыбку, снова отворачивается к окну, всматриваясь в пляжную пустоту. — Долго нам ещё ехать? — Не больше часа. — Я проголодался, нии-сан. — Отлично, по пути есть кафе. Готовят вафли с карамельным сиропом, просто великолепные. Заодно возьмёшь хот-дог или пиццу, если захочешь.

***

Через двадцать минут они сворачивают к небольшой освещённой парковке, где светится неоновая вывеска. — Опять кто-то из твоих знакомых? — спрашивает Саске, выходя из машины. — Да. Это кафе моего старого приятеля, Канкуро. — У тебя повсюду знакомые. Они обмениваются короткими улыбками и входят внутрь. Воздух наполнен ароматом кофе, поджаренного бекона и сладкого сиропа. Кафе в ретро-стиле: коричневые кожаные диванчики, прямоугольные столы, низкие лампы с цветными абажурами, чуть дальше пылится музыкальный автомат, заброшенный и молчащий. В час ночи здесь почти пусто. Пара сонных путешественников в углу, несколько подростков с усталыми лицами и телефонами, и больше — никого. Итачи, не теряя ни секунды, выбирает столик у окна, откуда видна дорога и мерцающий в темноте берег. Они садятся друг напротив друга, и на короткое мгновение между ними возникает молчание. Миловидная девушка с бейджиком, на котором значилось имя "ТенТен", сообщает, что Канкуро сегодня нет. Не теряя вежливости, она вручает им по большому листу бумажного меню — плотному, заламинированному, с изогнутыми от времени краями. Переглянувшись и обменявшись коротким обсуждением, они делают заказ: картофель фри на двоих, хот-дог и стаканы колы со льдом. — Сто лет не ел ничего такого жирного, — с ленивой усмешкой замечает Саске, глядя на удаляющуюся официантку. — Слушая тебя, создаётся впечатление, будто ты и вовсе не жил до сегодняшнего дня, — отвечает Итачи с безобидной иронией, опираясь локтями на скользкую поверхность стола, — Чем ты, кстати, вообще занят в последнее время? — Составить тебе расписание моего дня по минутам? — насмешливо склоняет голову Саске. — Нет уж, избавь, — Итачи тихо смеётся, — Ты упоминал, что записался в баскетбольную секцию в университете. Как там у вас дела? Саске чуть приподнимает брови, будто действительно удивлён тем, что Итачи запомнил. — Я думал, ты забыл, — признаётся он с лёгкой неловкостью. Итачи пожимает плечами: мол, запомнил. Конечно. — Вроде неплохо, у меня появилось несколько приятелей. Даже сыграли с командой из другого факультета — тренировочная игра, ничего серьёзного. Итачи кивает, его губы тронула одобрительная улыбка. — Звучит достойно. Получаешь от этого удовольствие? — Не скажу, что играю много, — Саске чуть морщится, — Но отец неожиданно поддержал эту идею, и теперь я стараюсь использовать выходные по назначению — в спортзале. — Ты молодец, — искренне говорит Итачи, — Я тобой горжусь, Саске. Тот опускает взгляд и, не отвечая, чуть поворачивается к окну, пряча лёгкое смущение, которое так часто бывает у тех, кто не привык к похвалам. — Когда я учился, — продолжает Итачи после паузы, — Никакой внеучебной активностью не занимался. Учился хорошо, но всё остальное прошло мимо. А в последний год вообще ушёл на заочку — работал слишком много, не было ни сил, ни желания возвращаться в аудитории. — Тяжко, наверное, пришлось. — Зато... — Итачи медлит, глядя в пространство, — Теперь я не устаю. Но был период, когда к трём дня я отключался, стоило только найти что-то мягкое и горизонтальное. Любая поверхность становилась постелью. — Не знал, что ты столько работал… — растерянно признаётся Саске. — Да, но сейчас живу неплохо, — сухо отзывается Итачи, — Получаю больше, чем достаточно. Саске молча соглашается. Еду приносят быстро. Хот-доги, едва не разваливающиеся от обилия начинки, картошка — золотистая, горячая, посыпанная рубленым укропом, два высоких стакана с колой, в которых звонко плавают кубики льда. Несколько минут они молчат, увлечённо перекладывая еду на тарелки, откусывая, жуя. За приоткрытым окном — прерывистый гул автомобилей, ветром доносится солёный запах ночного воздуха, смешиваясь с ароматом старого масла, въевшегося в стены заведения. Над дорогой повисла луна, едва пробивающаяся сквозь тонкий, сероватый слой облаков. Саске макает ломтик картошки в кетчуп, не сводя взгляда с Итачи, сидящего напротив. Тот наклоняется, щедро поливает хот-дог горчицей и отправляет его в рот, даже не раздумывая. — Не многовато? — спрашивает Саске, невольно улыбаясь. — Хот-дог уже утопает в горчице. — Недостаточно, — отвечает Итачи с трудом, — Я люблю острое. — Странно, — Саске поджимает губы, — Всегда думал, ты сладкоежка. Итачи мычит что-то нечленораздельное, поджав щёки, полные еды. — Даже не знал, что ты такой обжора, — продолжает Саске, — Нас ведь с детства учили обратному. Папа всегда говорил: перед тем как сесть за стол нужно помолиться, постелить на колени полотенце, пользоваться приборами, не чавкать. А ты... — он бросает взгляд на брата, — У тебя рукав в горчице. Итачи резко опускает глаза, цокает языком, тихо бормочет: — Чёрт. — Не стыдно тебе? — смеётся Саске, — Подаёшь плохой пример младшему брату. — А тебе не жалко тратить вечер на такого брата-недотёпу? — уточняет Итачи, откинувшись на спинку сиденья и устремив на брата слегка насмешливый взгляд. Саске мотает головой. — Ни капли, мне сейчас очень хорошо. Итачи на миг замирает. Его взгляд становится чуть мягче, исчезает даже тень иронии. Свет от жёлтых ламп отражается в его глазах, делая их почти золотыми. На губах — небрежная улыбка, на скулах — розоватый оттенок, будто кожа отзывается на тепло изнутри. — Даже почти жаль, — тихо произносит Саске, — Что ты не сблизился со мной раньше. Ответа не последовало. Они молчали, доедая остатки: тёплая картошка фри уже утратила свой прежний хруст, стала вялой и податливой. Саске откидывался на спинку кресла, рассеянно наблюдая за тем, как Итачи пережёвывает последнюю дольку, нехотя, будто из вежливости к процессу, не к еде. — Ты часто так просто берёшь и уезжаешь? — негромко спросил Саске, нарушая хрупкое равновесие между тишиной и неуклюжим жеванием. — Редко, — сдержанно отозвался Итачи, приглушённый свет лампы на стене рябил в его зрачках. — Когда устаю — просто покупаю билет и исчезаю из страны. Куда-нибудь, где можно не брать телефон. Но родители едва ли отпустят тебя со мной, — зачем-то говорит Итачи, — Мама особенно. Она будет ужасно переживать за нас. — А ты... — Саске чуть склоняет голову набок, задумчиво прищурившись, — Хотел бы поехать со мной куда-то? — Да, в Париж. — Ты же говорил, что там скучно и пыльно. — Потому что тебя со мной не было, — прозвучало просто, даже буднично. Саске лишь усмехнулся, допивая колу. Они быстро расправились с оставшимися остатками и покинули кафе. На выходе Итачи молча приложил карту к терминалу, и вместе они шагнули в ночь, к одиноко сияющему на стоянке «Лексусу», облитому яркими бликами от рекламного щита. — Теперь на пляж? — спросил Итачи, поворачивая ключ в замке зажигания. — Если только нас не унесёт волной после всего, что мы съели. — Когда-то я работал спасателем. Недолго, летом. Есть даже сертификат, хочешь — покажу. Так что если и утонешь, вытяну тебя голыми руками. — Впечатляет, — протянул Саске, бросив на него внимательный взгляд. — У тебя, выходит, и работа приличная, и машина шикарная, и путешествуешь часто. Да ещё и спасатель. Это, что, попытка получить титул лучшего парня? — Лучшего парня? — Итачи чуть наклонил голову, будто прицеливаясь. — Для тебя? Слова прозвучали без вызова, без иронии, спокойно, как будничное «что ты сегодня ел?» — и именно в этом спокойствии крылось что-то непонятное... Саске напрягся, словно кто-то ударил по сердцу изнутри. — Я... — он запнулся, скомканно скомпоновав мысли, — Я имел в виду вообще. Типа среди всех, знаешь? Лучший парень вообще. И к тому же, — добавил Саске, неумело приподняв уголки губ, — Как старший брат ты обязан быть лучшим. Конкурентов не так уж много. Итачи коротко хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги, но улыбка предательски затаилась на его лице. «Вот идиот», — пронеслось у Саске в голове. — «Ну кто так говорит вообще?» Лучший парень. Для него? Для Саске? Это не просто странно, а запретно и неправильно. Это... пугающе приятно. Саске тряхнул головой, будто пытался вытряхнуть из неё саму мысль. И всё же мысль оставалась. Он не знал, кто для него — лучший. Саске, между прочим, уже пробовал строить отношения и дальше неловкого единственного поцелуя три года назад, ничего не доходило. Он впервые вступил в отношения по школьной наивности и надобности. Девушка из старших классов ему признавалась на зимних каникулах и они были вместе три месяца. Но эту историю Саске давно вычеркнул из памяти. Был как-то парень с театрального кружка полгода назад. О нём сказать нечего в принципе. Два дня неуверенности и натянутого общения, а потом в общий чат добавили его новую пассию. О каком опыте тут можно было говорить? Саске толком даже не понимал, что этому ублюдку вообще было нужно. Но с Итачи всё по-другому. Неважно, где они: во дворе с пепельной сигаретой между пальцами, в машине под грохот музыки или в богом забытом кафе, где пахнет пережаренным жиром. Всё равно — рядом с ним ощущалась безопасность, почти осязаемая, как плед на плечах в промозглую осень. Ему хотелось говорить, не фильтруя, не взвешивая слова. Хотелось молчать, не опасаясь недопонимания. Хотелось остаться. Справа от него расстилалась безбрежная морская гладь, отливающая серебром под фарным светом. Впереди — дорога, ровная, пустая, как страница, которую они ещё не исписали. А слева — Итачи: спокойный, расслабленный, привычно уверенный, и почему-то очень красивый в этой ночи. Саске смотрел на него долго, вбирая глазами всё — изгиб профиля, поблёскивающие в свете фар волосы, мягкий изгиб губ, ещё недавно испачканных горчицей. И, не удержавшись, отводил взгляд, пряча растущую внутри улыбку, слишком настоящую, чтобы не бояться её. «Лучший парень? Для тебя?» — повторил Саске про себя, не слышно, словно бы пробуя эти слова на вкус. Да, мог бы им быть, если бы не родство…

***

Уже через сорок минут они достигают пляжа, затерянного среди скал. Итачи неспешно сворачивает с дороги, ведя машину между каменных выступов, и останавливается прямо на песке — настолько близко к воде, что шум прибоя отдается в дверцах глухим, низким эхом. — Саске, — неторопливо проговаривает он, отстегивая ремень и поворачиваясь к заднему сиденью, — Сначала купим тебе плавки, потом я разгружу кузов. Разложим там вещи и уляжемся — будет удобно. — А мы точно туда влезем? — Без сомнений. Там сейчас куча хлама, но, по сути, он гораздо вместительнее, чем кажется. Саске тихо шепчет удивлённое «ого» и следует за братом. Они поднимаются вверх по пологому склону, выходя к безлюдной прибрежной улочке, где один за другим угасают огни ресторанчиков, лавок для серфинга и рыбацких магазинчиков. Среди всего этого полусонного мира работает лишь один маленький магазин, тускло освещённый изнутри. Там, среди полок с лапшой быстрого приготовления, солнцезащитными кремами и лейкопластырями, Саске удаётся найти на скромной стойке простые чёрные шорты. Итачи, положив ладонь ему на плечо, с ленивой улыбкой предлагает альтернативу — красочные стринги с бабочкой, но тот, захохотав и заливаясь краской, резко отмахивается и выдает не менее резкое: «Нии-сан, ты чокнулся?». Вернувшись к машине, Итачи принимается за подготовку кузова, методично и без спешки перетаскивая сумки и чемоданы на заднее сиденье, сдергивая плотно натянутый брезент и протирая кузов мокрой тряпкой. Затем расстилает мягкое покрывало, запах которого Саске тут же узнаёт — оно пахнет домом, стиральным порошком и чем-то сладковатым. — Надо переодеться, — произносит Итачи, заканчивая, — Машина высокая, поэтому просто встанем по разные стороны. — Ага, — Саске судорожно кивает, — Давай. Став по разные стороны, они принимаются снимать одежду. Саске, торопливо стянув футболку, спортивные штаны и нижнее бельё, натягивает новые шорты, которые моментально врезаются в тело, вызывая резкую, почти комичную боль. Он вздрагивает, зло цокает языком и едва не шипит сквозь зубы — шов жестко впивается в кожу, не щадя ни бёдер, ни мошонки. — Ты чего там? — обеспокоенно отзывается Итачи, переглядываясь через крышу автомобиля. — Похоже, размер не мой. — В бёдрах не лезет? — Вообще никуда не лезет, — мрачно отвечает Саске, пытаясь натянуть шорты пониже и хоть немного прикрыть задницу. Итачи обходит Лексус, оглядывая Саске, тот, в свою очередь, опускает взгляд в песок, ощущая, как взгляд брата чуть дольше задерживается на оголённых ногах. — Нормально всё. Отлично сидят. — Они... слишком короткие. — Скажи ещё, что тебе не идёт. Всё на месте же. Саске фыркает, разворачивается и уходит в сторону воды, пробурчав себе под нос: — И как мне с этим… — Обещаю спасти твои плавки, если они слетят, — доносится вслед голос Итачи. Саске смеётся, ныряя в воду. Тепло морских волн мгновенно обнимает тело — не ласково, не осторожно, а так, будто он принадлежал им всегда. Солёный вкус на губах, густой воздух с привкусом водорослей, тишина, разорванная лишь плеском. Когда он выныривает, смахивая мокрые пряди со лба, Итачи уже плывёт в глубину, уверенно, размеренно, не оглядываясь назад. Саске не решается следовать за ним слишком далеко: глубина пугает, ночь становится вязкой, дорога к берегу кажется зыбкой, почти несуществующей. Он просто плывёт чуть в стороне, следуя за движением брата, не теряя его из виду. Море живёт своей жизнью: волны, мягкие и тяжёлые, неспешно подталкивают, играют, будто испытывают. Саске кажется, что он оказался не на пляже, а на самом краю земного пространства, там, где больше нет дорог, не горят фонари и не слышно голосов. Там, где можно быть никем. И всем. А если бы он остался дома? Сидел бы, уставившись в потолок, слушая, как родители грызутся в соседней комнате, курил с приоткрытым окном, не в силах решить — жить дальше или сдаться, переделать домашнее задание в третий раз и нет. Мог бы лечь спать и не проснуться от усталости, настолько глубокой, что даже сны её не пробили бы. Но Саске здесь. Он выбрал этот вечер, это сумасшедшее приключение, это чувство полной, почти щемящей свободы. Он выбрал жирную еду, смех в машине, огоньки кафе и чужой плейлист на заднем плане. Саске выбрал узкие шорты, горячий взгляд, прикосновение брата, от которого кожа до сих пор помнит тепло пальцев. Он выбрал свою жизнь, а не чью-то навязанную, заезженную, как старая плёнка, которую все почему-то продолжают прокручивать. И может быть, именно сейчас, среди вод и пустоты, в этом диком краю, где ночное небо кажется ближе, чем когда-либо, он начал наконец-то по-настоящему жить. Чувствуя нарастающее жжение в плечах и слабость в предплечьях, Саске наконец опирается на илистое, покрытое мелкой галькой дно, — ноги будто бы с облегчением принимают на себя тяжесть тела. Он обводит взглядом поверхность воды, слегка колышущуюся от его движений. В нескольких метрах, ритмично рассеивая круги, к нему приближается Итачи — тот только что вышел с глубины и выглядел так, словно не почувствовал и малейшего напряжения. — Не любишь удаляться от берега? — голос его прозвучал негромко. — Не сегодня, — отвечает Саске, — В темноте подобные затеи перестают казаться заманчивыми. И, между прочим, из меня посредственный пловец. — Разве я не говорил, что спасу тебя, если потребуется? — А если я утяну тебя с собой? Пауза. — Не думаю, что это меня напугает, — негромко, но твердо говорит Итачи. — Серьёзно? — Саске вдруг ухмыляется, почти вызывающе, и в следующую секунду с шумом бросается на него, увлекая вниз. Они с глухим всплеском скрываются под водой. Итачи, едва различая неясные очертания тела в мраке, действует без промедления: его руки нащупывают бёдра Саске и поднимают его на поверхность. Саске быстро моргает, смахивая капли с ресниц, и, осознав, в каком положении оказался, резко хватается за плечи брата. Его ноги неосознанно обвивают чужой торс, а пальцы, цепляясь за влажную кожу, будто бы ищут точку опоры. — Что ты творишь… — Саске шепчет, не отрываясь от лица перед собой. — Ты попался, — отвечает Итачи, и его пальцы бесцеремонно впиваются в мягкую кожу на внутренней стороне чужих бёдер, — Я же обещал, что спасу тебя. Саске резко заливается краской. Всё в его теле напряжено, словно в любую секунду он может оттолкнуться, вырваться, убежать — но не делает этого. — Отпусти. — Так отцепись, и я отпущу. Саске медленно, осторожно проводит ладонями по плечам, затем выше, к шее, к ключицам. Его прикосновения становятся мягче, уже не ощупывают, а скользят, следуют по изгибам, будто изучают. Под пальцами чувствуется, как вспыхивает дрожь — не холод, нет — реакция, ответ. Он улыбается и, встретив взгляд, чуть склоняет голову набок. — Не хочешь отцепляться? — голос Итачи низкий, обволакивающий. Саске покачивает головой, не пряча ни улыбки, ни взгляда. Уголки губ Итачи поднимаются в улыбке. Он склоняется ближе и выдыхает — жарко, намеренно — прямо в область груди Саске. Вода вокруг будто нагревается, приобретая вязкость, плотность, приковывая внимание только к происходящему между ними. И всё обрывается — в тот момент, когда Саске с коротким вскриком неловко соскальзывает вниз. Руки Итачи исчезают из-под него неожиданно, и теперь, стоя на дне, Саске резко морщится и перешагивает с ноги на ногу. — Черт… Подожди, — он хмурится, — Я на что-то наступил. Лицо Итачи резко меняется — в глазах исчезает расслабленное затмение, и появляется настороженность. Он тут же протягивает руку, придерживая его за талию: — Покажи ногу. Но в чернильной воде разглядеть рану невозможно. Саске качает головой. — Нет, — отстраняется он, — Я сам. Наверное, это просто острый камень. Я проверю и вернусь. — Уверен? — Да, да. Всё в порядке. Аптечка в машине? — На заднем сиденье, жёлтый ящик. Ты не перепутаешь. Саске, хромая, добирается до Лексуса, с усилием распахивает дверцу и забирается в кузов, где аккуратно проложенное покрывало уже успело подсохнуть от вечернего бриза. Он находит аптечку и осматривает ногу: кровь едва сочится из подушечки большого пальца. Обошлось. Просто срезал кожу об острый камешек или, возможно, ракушку. Облегченно вздыхая, он открывает ящик, ища антисептик. И тут его пальцы нащупывают нечто иное: упаковку презервативов — плотную ленту из фольги — и флакон смазки, весело поблёскивающий в свете фар. На этикетке: "согревающая, увлажняющая, с ароматом клубники". Саске откидывается назад, ошарашенно глядя на находку. Он поднимает глаза и сталкивается с взглядом Итачи, внезапно оказавшегося рядом. Тот замирает, будто его застали за чем-то постыдным. — Ну ты и готовишься к поездкам, — комментирует Саске, медленно поднимая ленту в воздух, — Это впечатляет. — Саске… — Итачи проводит ладонью по лбу, — Просто положи всё обратно. Без комментариев. — Чего ты нервничаешь? — он щурится, — Предпочитаешь секс в машине? — Это не твоё дело. — Я ж просто спросил, — Саске пожимает плечами, затем, глядя на ленту в руке, добавляет: — Их так много. Ты что, правда используешь всё это за раз? Итачи хмыкает и, сложив руки на груди, отвечает: — Никогда не знаешь, чем закончится обычная прогулка. Саске с нескрываемым весельем поднимает брови. — Да? — Саске, прекрати. — Я просто восхищаюсь твоей предусмотрительностью. — Прекрати, — уже серьезно повторяет Итачи. Он тянется за хрустящим серебром в руке парня, но Саске, не теряя азарта, молниеносно отшатывается вглубь кузова, укрываясь среди складок покрывала, накинутого с щедростью. Его глаза светятся озорством, в губах играет самоуверенная усмешка, движения наполнены наглой, почти детской бравадой. Цветастая лента презервативов по-прежнему болтается в его пальцах, и, судя по выражению лица, его внимание приковано исключительно к ней. Он отделяет один — фиолетовый, блестящий, как драгоценная чешуя, — подносит ближе к глазам и нарочито вкрадчиво спрашивает: — А он внутри тоже фиолетовый? — Саске, положи это обратно, — Итачи морщится, тяжело дыша. — Может, стоит проверить? — тот вытягивает руки, намереваясь сорвать обертку. Итачи напрягается, как перед прыжком, и за несколько стремительных шага преодолевает расстояние между ними. Он взбирается в кузов, приникает ближе, и Саске уже не может спрятаться — только отступает до самой кромки, спиной ощущая сдавленную прохладу металла. Над ним, тенью упав на тело, склоняется Итачи — молчаливый, сконцентрированный, с тем самым взглядом, от которого всё внутри сразу проваливается, теряя опору. Руки Итачи опираются о поверхность по обе стороны его головы, и мышцы под кожей перекатываются медленно и изящно, как тектонический сдвиг. Глаза горят тяжёлым, угрожающим светом, а зрачки его будто бы заполняют тьму внутри собственного взгляда. Саске давит в груди что-то горячее и липкое — не паника, не страх, а странное, трепещущее возбуждение, которое неумолимо стягивает ребра, не давая выдохнуть. Итачи наклоняется ещё ближе, и в этот миг пахнет жжёной пылью и мускусной солью — не вечер, а наэлектризованный миг перед грозой. Он медленно произносит, разрывая тишину: — Если не вернёшь, я тебя поцелую. Саске, затаив дыхание, наблюдает за влажным блеском его губ, за тем, как лезвием по нервам проходит этот голос. Он хочет отшутиться, но язык замирает во рту. Лента презервативов всё ещё сжимается в пальцах, но теперь уже не ради игры — ради опоры. — Не верну, — выдыхает Саске и, не дожидаясь ответа, накрывает его губы своими. Поцелуй случается внезапно и жадно, без прелюдий, без тени сомнения. Он горяч, груб и тянет вглубь, в самые заросли лихорадочного безумия, где уже не существует ни правильного, ни дозволенного, ни запретного. Саске распахивается, не защищаясь, прижимается сильнее, охватывая его торс дрожащими руками. Он судорожно втягивает воздух между рывками дыхания, вжимается в мягкую плоть губами, язык жадно ищет ответ, а внизу живота уже пульсирует возбуждение. Итачи не сдерживается — вцепляется в его бёдра, прижимает крепче, опускается телом, позволяя бёдрам соприкоснуться. Саске, почувствовав внезапное, пугающее давление между их телами, замирает, а затем медленно отстраняется, поднимая взгляд и беспокойно вглядываясь в глаза брата. — Всё в порядке? — голос Итачи уже не звучит так хрипло, но в нём всё ещё нет ни грамма равнодушия. — Я... — Саске сглатывает, — Я возбуждаюсь. Тишина, ставшая вдруг необычайно осязаемой, заполняет кузов. Итачи, взвешивая каждую следующую фразу, наклоняет голову, вновь опуская взгляд ниже, где соприкасаются их тела. — Тебе приятно, Саске? — тихо, почти нежно, спрашивает он. — Когда я прикасаюсь к тебе, когда целую тебя? Саске улыбается, устало, благодарно и немного растерянно: — Да. — Ты не против, если я сделаю ещё что-нибудь? — осторожно продолжает Итачи. — Стой, не вставляй, я не… — Нет, — усмехается Итачи, перебивая, — Не сейчас. Саске на мгновение замирает, взгляд расфокусирован, пальцы машинально скользят по напряжённым плечам Итачи. Мысль — как стрела, пронзающая разум: если брат продолжит его целовать, сжимать, вжиматься горячим телом всё ближе и ближе, возбуждение окончательно возьмёт своё. Наливающийся тяжестью член предательски подсказывает, к чему всё идёт, и сбавить этот накал сможет разве что разрядка — быстрая, срывающая крышу, через прикосновения, через давление, через шершавую ткань, впивающуюся в пах. Возможно, всё сведётся к лёгкому петтингу, к судорожным, смазанным движениям в поисках облегчения, к оргазму, о котором Саске так и мечтает. Не катастрофа, в сущности. Ничего такого. Он доверчиво притягивается к грудной клетке напротив, вбирая кожей её жар, целует уголок губ старшего брата — почти детски, почти невинно — и шепчет, без защиты и угроз: — Только нежно, ладно? Можешь делать что угодно. Итачи не отвечает. В нём вспыхивает искра — трепещущее пламя, отразившееся в глазах с редкой благодарностью. Саске смеётся. Тихо, искренне, с мягкостью, а затем расправляется под новыми, трепетно-неторопливыми поцелуями на шее. Касания ритмичные, медленные, словно идущие из глубокой памяти тела — от подбородка и до основания ключиц, с длинной, почти священной остановкой над ямкой у горла. Голова Саске откидывается назад, обнажая шею в беззащитном жесте, руки сжимаются на чужих предплечьях, явно желая не упустить это наваждение и не спугнуть жар, проходящий дрожью по коже. Бёдра Итачи оживают. Он уверенно двигается, вдавливаясь в пах Саске, подталкивая его за талию, вынуждая выгибаться и открываться шире. Позвоночник подчиняется, грудь поднимается, и колено старшего брата сдавливает мошонку, принося не боль, а возбуждение. В этом движении нет суеты — только внутреннее знание того, как именно касаться, чтобы получить ответ. Саске елозит под ним, дышит чаще, наблюдает за языком, спускающимся к соскам, и чувствует, как под взглядом снизу всё внутри сжимается в плотный, трепещущий ком. Он закусывает губу — до боли, до вкуса собственной крови, до полной потери контроля. Это же его брат. Его Итачи. Тот самый, с которым он выдыхал сигаретный дым в потолок, рассказывал всё, о чём не знал никто, чьё присутствие было домом. Что он, чёрт возьми, делает? Но и разве есть в этом значение? Какая разница, кем именно был или будет Итачи — Саске бы всё равно поддался. Эта близость была запрограммирована во всём: в каждом взгляде, в каждом движении, в каждой ночи, прожитой рядом. Это должно было случиться. Единственный вопрос — когда. Саске погружается в адреналиновое болото. Тонет без борьбы, с закрытыми глазами, вгрызаясь в несуществующую реальность, где нет прошлого и не будет последствий. Эта ночь превращается в первое воспоминание, в единственную опору. Всё, что было раньше — блеклый архив, не стоящий ни одного прикосновения Итачи, ни одной судорожной вспышки, проносящейся под кожей, когда тот сжимает губами сосок. Ни один человек в его жизни не обладал подобной властью, не рождал в нём такой взрывной, грязной, несносной жажды — до боли, до паники, до того, что он готов тереться о бедро родного брата, пока тело не сдастся. Жар в крови поднимается стремительно. Стоит лишь раз провести напряжённым членом по чужому крепкому бедру, и ткани шорт уже невыносимо натирают задницу, пружинят на паху. Саске не отступает, только сильнее впечатывается в пояс резинкой, по которой скользит головкой, обжигая себя. Итачи поднимается, возвращаясь к горящей шеей, и сливается в поцелуе — влажном, грубом, ненасытном. Он двигается резче, жёстче, прижимаясь к Саске, втягивая в этот дикий ритм. Каждый его стон — глоток огня. Саске ловит их губами, захлёбываясь, не успевая отвечать, только вжимается, держится за этот хрупкий момент. Итачи стонет — низко, рвано — и бёдра начинают двигаться быстрее. Они совпадают в движении, как шестерни, сцепленные до последней молекулы. Саске весь в смазке — тонкая, горячая плёнка пропитывает шорты, трепещет на коже. Собственный член дёргается от каждого звука, что вырывается из горла Итачи. — Я кончу, — шепчет Саске, выныривая на секунду. — Прямо сейчас? — Нет, уже скоро. — Я тоже, — честно отвечает Итачи. Саске находит его талию, обхватывает, направляет тело в себя, неосознанно, ритмично. Итачи отрывает руки от тела, опирается кулаками о покрывало, крепко, не позволяя себе сбиться. Он работает бедрами, раз за разом не думая отрываться от Саске, прокатываясь волнами — тяжело, с усилием, так, что от каждого движения Саске выгибается и дёргается под ним. С волос капает холодная вода, и каждая капля, падая на распалённую кожу, испаряется на глазах, оставляя след. Оргазм накрывает без предупреждения. Резкий, всеобъемлющий, ломающий. Саске не успевает среагировать, только судорожно сжимает бока Итачи, выгибается, подаётся вверх, вдавливаясь членом в его бедро. Тело сотрясается, будто пробито током, он дрожит, мелко и настойчиво, словно затянувшаяся нота. Стоны Саске срываются без остатка, теряясь в горле брата. Он кончает, быстро и беспомощно, с головой уходя в это безумие. Итачи позволяет Саске обмякнуть, обессиленно распластаться под собой и раствориться в тепле последнего толчка. Замирая на миг, он неспешно догоняется — два, три быстрых движения бёдрами, и вот уже в собственном теле поднимается тяжелая волна. Он кончает следом, тихо выдохнув, погружаясь в недолгую дрожь, в немую судорогу облегчения. Саске, приоткрыв глаза, следит за этим с нежностью, затем обвивает брата руками, прижимая к себе для объятий. Их взгляды пересекаются, запоздало вспыхивая в молчании. Оба облизывают пересохшие губы, будто договариваясь без слов — усталые, разомлевшие, в едином темпе замирающего вечера. — Всё в порядке? — первым прервал тишину Итачи. — Ага, — откликнулся Саске, выпрямив ноги, — Немного трясёт изнутри. — Напряжение, — шепчет Итачи, мягко касаясь его руки, — Скоро отпустит. Саске кивает, глядя в пространство между ними. — Извини, — Итачи неловко усмехается, отводя взгляд, — Вышло как-то сумбурно и… Надеюсь, тебе не противно. — Всё хорошо, — Саске сладко зевает, — Даже очень. Они смотрят друг на друга с неожиданной скромностью, будто заново учатся видеть. Щёки горят в унисон, алые, как пламя, которое уже не пылает, но ещё долго не позволит забыть себя. Итачи бегло скользит взглядом по разрумянившемуся лицу Саске и, впервые ощутив усталость до ломоты в суставах, медленно перекатывается на бок, устраиваясь рядом. Небо над их головами постепенно очищается от остатков облаков. Там, в невыразимой вышине, уже зарождаются первые предвестия рассвета — бледные, прохладные, будто прозрачные пальцы зари прикасаются к горизонту. Где-то в стороне шумит море, облизывая берег, дыша ровно, как спящий зверь. Позади, ближе к зарослям, всплескиваются первые крики проснувшихся чаек. — Светает, — удивлённо замечает Итачи, выдохнув в тишину. — Лето же, — откликается Саске, — Ночи здесь короткие. — Я люблю лето. Саске медленно поворачивает к нему голову, угадывая: — Из-за рассветов? — Нет, потому что твой день рождения скоро. Итачи улыбается, почти мальчишески, и Саске тоже улыбается. — Тогда я тоже за твой день рождения люблю лето, — негромко добавляет он. Их взгляды вновь скользят друг по другу. Саске первым отводит взгляд, но тут же поморщится: в шортах неприятная липкость. Он тянет резинку и кривится от ощущения. — Так много спермы, я никогда так не кончал. — У меня тоже, — без смущения признаёт Итачи. — Есть салфетки или полотенце? Хочу переодеться. — Сейчас принесу. Итачи соскальзывает с кузова, подойдя к машине. Щёлкает дверца, хлопает бардачок, и вскоре он возвращается, не спеша, с пачкой влажных салфеток и мятой одеждой в руках. Он быстро вытирается, переодевается в сухое, затем передаёт всё Саске. Тот, слегка отвернувшись, молча приводит себя в порядок и ложится на спину, раскинув руки. — Спать хочу, — протяжно тянет младший, зевая ещё раз. Итачи снова забирается в кузов, неся ещё один плед, расстилает его и ложится рядом. — Давай немного подремлем, прежде чем поедем. Я за руль всё равно не сяду в таком состоянии. — Хорошо. Саске уютно укутывается в край пледа, едва заметно подрагивая. В следующий миг он ойкает: Итачи крепко обнимает его, прижимаясь лбом к груди. — Не против? — бормочет в ткань его футболки. — Очень даже не против, — спокойно отвечает Саске, не открывая глаз. Он аккуратно кладёт ладонь старшему брату на спину и медленно скользит пальцами по расслабленным мышцам, чувствуя, как тело под ними всё больше тяжелеет от сонной неги. Минуты спустя над Лексусом не звучит ничего, кроме глубокого дыхания и лёгкого шелеста пледа. Иных звуков больше не требуется.

***

Они выезжают с пляжа ближе к десятому часу утра — тогда, когда прибрежные лавки, проскрипев тяжелыми ставнями, распахиваются навстречу первым прохожим, а свет над головой окончательно очищается от пепельных сумерек, становясь невозмутимо голубым. Поток машин на шоссе усиливается, завихряясь в плавных изгибах дороги, и Итачи, краем глаза ловя пробуждение мира, предлагает остановиться в уже знакомом кафе. Саске с неожиданным для самого себя воодушевлением кивает, не скрывая улыбки. Дорога назад кажется короче. Не потому, что километры исчезают быстрее, а потому, что сознание Саске наполняется чем-то неожиданно легким, почти праздничным. Итачи ведёт машину в молчании, отрешённо улыбается, не произнося ни слова, оно и не нужно — всё, что он хотел сказать, уже растворилось в прошедшей ночи. Саске украдкой смотрит на брата, невольно отмечая, как спутались его волосы после сна, как изломана линия губ и как внутренне он меняется в его глазах. Мысли распирают изнутри, не находя выхода — только глаза предательски блестят, не в силах спрятать того огня, что полыхал в нём ещё ночью и по-прежнему догорал в замедленных вдохах. В какой-то момент Саске даже хочется высунуться в открытое окно, выплеснуть на мир эту неуместную радость, проорать в пустоту, что он жив, что дышит, что — счастлив. Но он сдерживается. Впереди — дом. Вернуться туда означает вновь соприкоснуться с реальностью, и потому он цепляется за каждую секунду пути, оттягивая неизбежное. Спальный район встречает их покоем. Стоянки опустели — рабочие дни разогнали соседей, и тишина окутала дома. Итачи плавно тормозит у обочины, глушит двигатель, расстёгивает ремень и, обойдя капот, открывает Саске дверь. Тот беззвучно спрыгивает вниз, по привычке задерживая взгляд на глазах брата. — Думаешь, мама с папой всё ещё дома? — Наверное, — отвечает Саске, опуская взгляд. — Поговори с ними. Если что-то пойдёт не так — зайди ко мне. Я им все объясню, ладно? Саске молча кивает, пальцами нащупывая край рубашки напротив и сжимая ткань. Итачи смотрит на этот жест. — Я хочу тебя поцеловать, — признаётся Итачи вдруг, — Но здесь нас могут увидеть. — Если быстро, — произносит Саске, приподнимая бровь, — Никто ничего не поймёт. Они оба знают — поймут. Но в это утро хочется забыть даже очевидное. Итачи склоняется, целует его глубоко, срываясь с точки удержания, как в прыжке с высоты. Саске прижимает его к себе, не отпуская ни на секунду. Прощаясь, он тяжело выдыхает и направляется к дому. Итачи смотрит ему вслед до тех пор, пока белая дверь не захлопывается. Потом улыбается и утыкается лбом в крышу машины, прикрывая глаза. Сердце, едва вмещая в себя жар, стучит с такой силой, будто его невозможно укротить. Итачи глушит двигатель, ставит машину на сигнализацию и исчезает за дверью своего дома. В нём будто что-то щёлкает. Он не может усидеть. До вечера разбирает заваленный инструментами сарай, прореживает старые кусты, ровняет газон, сбегает за продуктами, чтобы к ужину успеть приготовить пиццу. Он включает фильм, но не следит за сюжетом, потому что снова и снова возвращается мыслями к одному — как прошёл разговор Саске с родителями. К ночи, когда прохлада разливается по улицам густым медом, Итачи выходит на задний двор и закуривает, устроившись на ступеньках. Не смотрит на время и вглядывается в звезды. Вдруг, из-за забора, откуда тень от старой вишни ложится ровно, слышится шорох. Он улыбается, не оборачиваясь. Знакомые шаги подкрадываются по траве, и Саске, уставший, но довольный, опускается рядом. — Привет, нии-сан, — говорит он тихо. — Привет, — откликается Итачи, чуть склонившись к его макушке, — Сто лет не виделись. Саске фыркает, поправляя кроссовки. — Поговорил с родителями? Саске многозначительно кивает. — Как всё прошло? — Хорошо. Я сказал, что хочу от них больше внимания, они обещали стараться. Посмотрим. Итачи кивает, обнимая его за плечи. Саске опирается на него всем телом. — Я хотел прийти раньше, но разговор затянулся. Сказал, что был с тобой. Они обрадовались. — И каково это — разговаривать без пафоса и показной любви? — Неловко. Папа пытался быть модным, мама включила «дружелюбие». Но всё равно было приятно. Может, действительно начнут меняться. По крайней мере — до моего переезда. — Всё будет хорошо, — тихо повторяет Итачи, целуя его в висок. Саске укладывает ладонь ему на колено, пряча лицо в шею. — Спасибо. За то, что всегда рядом. И за ту ночь — особенно. — Я же твой старший брат, — улыбается Итачи, гладя его по голове, — Для того и нужен. В траве просыпаются цикады, звучат сверчки, и весь двор, будто настроившись на единую частоту, наполняется дыханием лета. Луна выходит из-за деревьев и вспыхивает ярко, безмолвно заливая дом серебристым светом. — Хочешь покурить? — вдруг спрашивает Итачи. — Хочу валяться с тобой до самого утра и не выпускать тебя из рук. — Мама с папой не будут волноваться? — Я им сказал, что буду у тебя. Всё под контролем. — Тогда, — Итачи поднимается и протягивает ему руку, — Пойдём домой. Саске улыбается, прижимается к нему сзади и, зевнув, ныряет вместе с ним в дом. Они целуются до самой зари, много курят, долго говорят. И всё это — вместе.

***

— Мы будем очень скучать по вам, — Микото крепче прижимает к себе сыновей, обнимая сначала одного, затем другого, — Звоните почаще, хорошо? Итачи, ты ведь присмотришь за братом? — дрожащим голосом, с пронзительной нежностью в каждом слове, шепчет она, то ли утверждая, то ли моля. — Конечно присмотрю, мам. — Я рад, что вы наконец снова стали ближе, — сдержанно, но по-отечески тепло произносит Фугаку, тяжёлую ладонь укладывая на плечо старшего сына, — Давно пора было. — Только, прошу вас, одевайтесь по погоде, не пропускайте приёмы пищи, — продолжает Микото, обнимая Саске, прижимая ладонью его затылок, — Особенно ты, — почти беззвучно добавляет она, наклонившись к его щеке. — Хорошо, мам, — Саске прикрывает глаза, позволяя ей коснуться его лба губами, и на мгновение вновь становится тем самым мальчиком, что засыпал у неё на руках. — Итачи, только возвращайтесь скорее. Проведите эти дни с радостью, без суеты, — срывается с губ Микото, когда Итачи уже обходит машину и открывает водительскую дверь. — Обязательно, — отвечает он, присаживаясь на кожаное сиденье и опуская на лицо солнечные очки. — Мы привезём вам подарки, — бросает Саске через плечо, щурясь от яркого утреннего света, — Какие-нибудь безделушки, чтобы не забыли, кто вас любит. — Мы и не подумаем забывать, — Фугаку отходит на шаг, складывая руки на груди и провожая их взглядом, — Париж — город любви. Может, Итачи, наконец, встретит там ту самую. — Не встретит, — почти не разжимая губ, произносит Саске, не отводя взгляда от брата. — Что значит — не встретит? — вскидывает брови Микото, оборачиваясь к ним с искренним удивлением, — У тебя уже кто-то есть, Итачи? Почему же ты молчал? — Так и есть? — уточняет Фугаку, взгляд его становится пристальным, но не суровым, — Представишь нам её, когда вернётесь? — Обязательно, — отвечает Итачи, загадочно улыбаясь и включая зажигание. — А что ты им скажешь? — поинтересовался Саске, не отрывая взгляда от горизонта. — Скажу, что она утонула, — Итачи равнодушно пожал плечами. — Ты сдурел. — Ладно, уплыла, — нехотя поправился Итачи, направив на него взгляд. Саске засмеялся.