адресату

Мне жаль, что мы снова не сядем на поезд,

Который пройдет часовой этот пояс,

По стрелке, которую тянет на полюс.

Сплин — Письмо

Знаешь, Антон. Знаешь, Антон, все мы немного хрупкие и почему-то отчаянно слепые, когда любим, и когда любят нас — тоже. И мы делаем шаг вперед, нащупываем подошвой ботинка поверхность, ставим ногу, а под ногой оказывается чье-то сердце, и мы с этим сделать ничего не можем, и это нелепо и странно, потому что сердце должно быть в груди у каждого; но оно — под ногами, и этот кто-то нам его отдает, говорит — ну конечно, возьми, и мы это глупое сердце берём и не знаем, что с ним делать. Это всё дешевая жалкая романтика, на самом деле, и я не то сказать хочу, только придумать не могу, как в слова сложить всё, что я думаю и что чувствую, потому что этого во мне бесконечно много, и мне иногда кажется, что всё это внутреннее, колыхающееся, горьковато-полынное выльется и затопит меня с головой, а я плавать под водой никогда толком не умел, я всегда нос зажимал, прежде чем нырнуть, потому что дыхание задерживать не могу правильно. Я не знаю, зачем пишу тебе это, просто какая-то частичка во мне говорит, что надо, и это, конечно, совершенная бессмыслица, неподдающаяся разуму, но я по-другому не могу. Я чувствую себя ласточкой, знаешь, Антон, я ласточка, или стриж, который летит к гнезду в песчаном берегу, а вместо этого бьется об гранит набережной в Петербурге. И всё это пошло и глупо, но, если я не напишу, я, наверное, всегда буду жалеть. Что угодно можно забыть в этой жизни, но, — опять отчаянная глупость, да? — то, как ты отвечаешь мне после третьего-четвертого гудка — я всегда считаю их, знаешь, всегда — и голос у тебя сонный и хриплый, потому что звоню я посреди ночи, когда не спят только сумасшедшие, и ты все равно отвечаешь, и спрашиваешь, что случилось — оно не забывается, не стирается из памяти никак. И, знаешь, если бы я мог, я бы купил бутылку Ласки или Тайда какого-нибудь, залил бы себе в мозг, чтобы внутри всё стало белесо-чистым и пустым. Когда я один в этой московской квартире, ночи тут какие-то зябкие и бессмысленные, хотя, вроде, лето уже, должно быть солнечно и тепло, должно пахнуть сиренью, — или чем в июне пахнет обычно? — но тут только тополиный пух, знаешь, он повсюду, он летит через форточку в комнате и через балконные окна тоже, а если окно закрыть, воздух становится неизбежно душным и густым, и я задыхаюсь в этом пуху перманентно. Может быть, это не пух виноват, может быть, это я, — всегда я? У меня тут до сих пор твоя щетка зубная стоит рядом с моей, и это так странно, потому что ты не приезжал в эту квартиру уже очень, очень давно — с января, как Новый год отметили, помнишь? И тебя тут нет, и не будет никогда уже, наверное, а щетка твоя стоит, — вон, зеленая рядом с синей моей, мы еще с тобой путали их всегда — и это так нелепо. И тебя не будет, и ничего не будет, а щетка стоит, и мир, наверное, не рушится, но такое чувство, будто что-то непоправимое случилось; и я эту дырку в груди зашить хочу, а нитка выскальзывает из ушка иголки, и края расходятся, и боль тупая и бесконечная, и сделать с ней ничего не получается. Знаешь, ты самое сладкое и самое горькое, и мне кажется, что я без тебя ничего больше не могу, — а потом кажется, что могу слишком много. Я иногда думаю, что у нас почти получилось, хотя моментами хочется выдернуть эту страницу из своей жизни, — ты знаешь, как в детстве вырывали листы из тетрадок, где учительница влепила тройку, растекающуюся красной пастой по разлиновке. И ты вырываешь этот лист, а он не выдергивается до конца, и там остаются клочки бумаги на разогнутых наполовину скрепках, — так вот, мне кажется, что мы с тобой как эти клочки, которые приходится отковыривать, чтобы было незаметно, что лист вырван, и пока пытаешься подцепить их, только искалываешь пальцы о торчащие скрепки. Не получилось и не получилось, знаешь, я рад, что оно всё равно было, все эти звонки, встречи, гримерки — такое ребячески-глупое, мальчишеское. Живое. Мне никогда храбрости не хватит это сказать тебе лично, наверное, но пусть у вас с Иркой всё хорошо будет. Мне кажется, вы друг другу подходите всё-таки, она хорошая, и ты хороший, и всё, что ты загадывал, — когда мы на Новый год жгли бумажки и пили шампанское с ними, давясь этим пеплом, — у тебя не со мной, но с ней — сбудется. Хочется думать, что тебе тоже будет не хватать всех этих гримерок, встреч, звонков, но это эгоистично, наверное, так что я просто надеюсь, что твои ночи не такие бесконечные, и, что, если не Ирка, то у тебя все равно есть кто-то, делающий их чуть менее пустыми. Знаешь, я пока не понимаю, как тебе в глаза смотреть, я боюсь — посмотрю, а там ничего знакомого. Посмотрю — а там тебя нет, только чернота зрачка расползается. Знаешь, я боюсь в этом московском тополином пуху задохнуться, и с закрытым окном задохнуться боюсь, и мне кажется, что мне в Москве легким воздуха не хватает, — и тебя не хватает, — а в Питере я стриж, не замечающий гранитного бордюра. Знаешь, Антон, Удалить сообщение.