Вне зоны доступа

— За нас, Таня. — И за его безлимитную кредитную карту. Идеальное ”дзинь” — как последняя капля лицемерия, стекшая по стенке дорогого бокала. Маша откинулась на изголовье кровати, облизала губу — и тут же, в усмешке, прикусила её. — Ты хоть раз представляла, что если Араик увидит счёт из Винной коллекции, то подумает, что это он себе такой вечер устроил? Смех. Живой, звонкий. Такой, которого не бывает в браке, где единственное весёлое — это то, как муж храпит во сне. Они сидели на кровати. На его кровати. Бельё свежее. Комната чуть душная, но вкусно пахнет — вином, духами, сигаретами из окна. Таня босиком. Маша в тонкой белой майке, под которой явно ничего нет — соски стоят. Таня заметила это. И не скрывала. — Ты специально надела белую? — Конечно. Хотела, чтобы ты слюни пускала. — И пускаю, — лениво выдыхает Таня, наклоняясь. — Ты только представь: мы сейчас в его комнате... А он в это время, наверное, думает, что жена дома варит борщ. Смех. Потом — тишина. Такая, после которой всё начинается. Вино чуть подействовало. Резкость — исчезла. Осталась тягучая, влажная, теплая тяга. Их ноги касаются — сначала случайно. Потом уже намеренно. Таня подтянулась ближе. Рука пошла по бедру Маши, снизу вверх, по внутренней стороне. Маша слегка раздвинула ноги — не пошло, не игриво. Как женщина, которая не боится быть желанной. — Всё ещё вспоминаешь прошлую неделю? — А ты всё ещё думаешь, что одной встречи в неделю мне хватает? Таня нырнула рукой под майку. Не спеша. Как будто дома. Как будто ей принадлежит всё это — грудь, живот, стоны. — Скажи честно. С ним ты тоже стонешь? — Только если он на ногу ляжет. Таня сползает вниз — на колени, между бёдер. Не по сценарию. Без «можно?», без театра. Просто — потому что имеет право. Потому что знает, как. Маша закидывает ногу ей на плечо. Резко. Без пафоса. Говорит сквозь дыхание: — Напомни мне, каково это — когда тебя хотят. И Таня напоминает. Не с рывком, не с напором — с точностью. С тем уровнем знания, когда не надо спрашивать «так?» Когда тело подсказывает само. Она уходит глубже, медленнее, горячее. Маша отзывается — не словами, а телом. Пальцы скребут простынь, грудь вздымается под майкой, дыхание короткое, обрывающееся. Голова запрокинута. Свет от бра накладывает золотые блики на скулы, на изгиб шеи, на тонкую полоску пота, которая собирается в ложбинке между грудей. Таня не видит этого — но знает, что оно там. Она чувствует, как Маша плавится у неё под языком. Как становится мягче. Слабее. Оживает. — Ты... ты даже не даёшь мне собраться, — выдыхает Маша, едва касаясь пальцами своих губ, будто хочет сдержать стон, но сдержать невозможно. — А зачем тебе собираться? — шепчет Таня, не отрываясь. — Я же для этого и пришла. Чтобы ты разошлась. Она работает ритмично, но не механично. Влажно. Точно. Цепко. Так, как не делают те, кто думает о себе. Таня сейчас — вся в Маше. Глубоко, будто учится на ощупь читать её заново. И с каждым движением тело Маши отвечает: «да». «Вот так». «Там». «Не останавливайся». Бёдра сводит. Потом отпускает. Потом снова. Маша приподнимается — на локтях, чтобы видеть. Чтобы убедиться: это не сон. Что между её ног — Таня. Взрослая. Взбудораженная. Её. — Ближе, — шепчет она. — Я уже в тебе, Маша. — Этого мало. Таня чуть сжимает её бёдра. Задерживается внутри. И тогда Маша двигается сама — медленно, мощно, в темп. Оргазм подступает не снаружи — изнутри. К животу, к груди, к горлу. Сначала — стоном. Потом — рывком. Потом — тишиной, такой глухой, будто в комнате упал ватный занавес. Всё исчезает. Только пульсация. Только Таня. Только простыня под ними, мокрая от спины, от лопаток, от шеи. Маша не кричит. Она дышит. Прерывисто. Странно. Слишком медленно, как после бега, как после слёз, как после счастья. Таня поднимается, ложится рядом. Молча. Просто касается губами плеча. Маша не открывает глаз. Говорит почти шёпотом: — Если бы я умерла сейчас, это было бы красиво. — Ты не умрёшь. Я тебе ещё понадоблюсь. И они обе улыбаются. В темноту. В потолок. В эту комнату, пропахшую вином, сексом и лёгким презрением к чужой глупости. Таня встает, лениво, будто с трудом возвращаясь в тело. — Я попью. А то после тебя во рту пересохло. — После меня всегда пересыхает, — отвечает Маша не глядя, но уже зная, что встанет следом. Таня идёт в кухню босиком. Свет из холодильника холодный, как душ. Она пьёт прямо из горлышка, и когда глотает — шея выгибается. Маша это видит — и в этот момент становится ясно: ей мало. Она подходит сзади, молча. Берёт Таню за руку с бутылкой, ставит её на стол. — Ты думаешь, мы закончили? Таня улыбается уголком губ. — А ты? Вместо ответа Маша легко толкает её назад, поднимает и сажает на край кухонного стола. Деревянная поверхность прохладная, контраст — разряд по позвоночнику. Таня чуть вздрагивает. Уже без смеха. Маша встаёт между её ног. Руки ложатся на колени — разводят. — Вот теперь мне удобно. Таня тянется поцеловать — но Маша отступает. — Не сейчас. Сейчас ты сидишь. Она опускает голову к груди. Кладёт ладони сверху, сжимает. Большими пальцами обводит соски — медленно, как будто хочет вжечь в них круги. Таня запрокидывает голову, ладони уходят назад, упираются в столешницу. Её грудь — в центре. Открытая. Податливая. Стоящая. Маша облизывает один сосок — кругами, медленно. Затем — втягивает его в рот, втягивает глубоко, как будто хочет высосать всё напряжение из тела. Другая рука сжимает второй — чуть грубее. Таня стонет. — Тебе нравится? — спрашивает Маша, не отрываясь от груди. — Ещё, — выдыхает Таня, чуть выгибаясь вперёд. Маша резко обхватывает Танины бёдра руками, подтягивает ближе к себе, до края. И снова берёт грудь в рот — жадно, ритмично. Прикусывает. Затем отпускает, облизывает, дразнит сосок кончиком языка. Вторая рука в это время скользит вверх — между ног, по внутренней стороне бедра. И в самый последний момент — задерживается. — Тебе хорошо? — Слишком. — В полубреду. — Всё только начинается. И возвращается. Глубже. Дольше. Как будто грудь — не преддверие, а цель. Соски набухают. Живот у Тани дёргается. Её дыхание — поверхностное, срывающееся. Она больше не говорит. Только выгибается навстречу. Пальцы Маши всё ещё на бёдрах. Всё ещё держат. Но внизу — уже тепло. Уже влажно. Уже скользко. — Я не дойду до кровати, — шепчет Таня. — И не надо, — она опускается ниже. И делает это. Прямо на кухне. Прямо на столе. Пока луна льёт свет через стекло. Пока холодильник гудит. Пока кто-то, где-то, ещё спит в своей скучной, чистой жизни. А здесь — грязно, нежно и правильно. Маша целует чуть ниже пупка, задерживается на животе, оставляя влажные следы, как дорожку туда, где уже горячо. Таня подаётся вперёд, ладони теперь в волосах Маши. Пальцы дрожат. Тело — в натяжении. Ноги раздвинуты шире, пятки уже не касаются пола — она на цыпочках, как будто в этой позе легче вынести то, что вот-вот начнётся. Маша касается её — не сразу языком, сначала губами. Мягко. Краешком. Потом чуть грубее. Целует клитор так, как будто губы — живые, жаждущие. Затем — язык. Широкий, уверенный, снизу вверх. С нажимом. Медленно. И снова. Таня не стонет. Сначала. Только дышит громко. Потом — когда Маша втягивает её в себя, когда кончик языка работает в точку, не сбиваясь, не торопясь — только тогда срывается: — Господи… вот так. Да… Маша отвечает не словами. Она ускоряется — ровно на один шаг. Только чтобы Таня почувствовала: это не всё. Это только начало. Обе её руки на бёдрах. Держат крепко. Направляют. Подстраивают. Она делает это с той точностью, которая не требует вопросов. Она знает, где. Она уже нашла. И теперь не отпустит. Таня выгибается. Спина отрывается от столешницы. Грудь вздымается. Одна рука сжимает край стола, вторая — снова в волосах Маши. — Не останавливайся… пожалуйста… Маша и не собирается. Её язык работает всё быстрее, не теряя ритм. Как метроном — пульс, пульс, пульс. Иногда — смена направления. Иногда — нежный круг. Потом — снова точка. Снова прямо туда. Таня дрожит. Плечи сжимаются. Она уже близко — Маша чувствует это по бедрам, по сжатию, по стону, который стал глухим, низким, почти сдавленным. Таня почти не дышит. — Я сейчас… И тогда — вспышка. Резко. Словно внутри неё что-то разломилось пополам. Оргазм приходит не с криком, а с захлёбыванием, с рваным дыханием, с дрожью, которая идёт волной: живот, ноги, шея. Она теряет опору. Маша держит её. Не отпускает. Даже когда всё кончилось. Таня сидит на столе, вытирая влажный лоб тыльной стороной ладони. Маша поднимается. Подходит вплотную. — Устала? — Да. Но красиво устала, — выдыхает Таня, прижимаясь лбом к её груди. — У тебя талант. — Это не талант. Это дисциплина, — Маша улыбается. — Ты заслужила. — Тогда в следующий раз — я покажу, как выглядит благодарность. — Договорились. Тишина. Лёгкое потрескивание в холодильнике. Город за окном. Две женщины. Уставшие. Удовлетворённые. И с запасом желания на потом. Маша молча отстраняется и идёт к шкафу, достаёт ещё одну бутылку — тёмное стекло, этикетка с золотым тиснением. Поворачивает пробку с щелчком. Вино вздыхает, будто знает, куда попало. Без лишних слов разливает по бокалам: сначала Тане — всё ещё сидящей на столе, с растрёпанными волосами и голыми бёдрами, — потом себе. — Ну что, тост? За мужскую уверенность, которой хватает, чтобы жениться, но не чтобы доводить до оргазма. — Хорошо, — добавляет Маша. — И за мужей, которые так и не поняли, как много интересного может произойти у них за спиной. — И прямо на их кухне, между прочим. Они чокаются. Хрусталь звучит звонко. Как издевка. Как триумф. Пьют. Неторопливо. Смакуя. Обе слегка вспотевшие. И не важно, сколько времени. Не важно, что будет завтра. Они — здесь и сейчас. Они — главное событие этого вечера. Таня ставит бокал на стол и смотрит на Машу. Лениво, немного дразняще: — Ты понимаешь, что я теперь с этой кухни не уйду? — Так не уходи, — отвечает Маша, подходя ближе и ставя бокал рядом. — У нас, между прочим, ещё бутылка вина и вся ночь впереди. — Он, интересно, заметит, что простыни пахнут мной? — Таня качает ногой в воздухе, смотрит в окно. — Если и заметит — решит, что это он сам так вспотел от снов о своей секретарше. — Жалко его. — Да ладно. Его деньги живут лучше, чем он сам. Они смеются. Легко. Беззаботно. Этот смех — не про счастье. Он про власть. Про то удовольствие, когда ты можешь всё, и при этом — не должен ничего. Они не любовницы. Они — женщины, которые играют по правилам, которые сами написали. Мария снимает кольцо с пальца — чужое, явно не своё. Кладёт на стол. Рядом с пустым бокалом. — Оставим сувенир. Пусть знает: тут были мы. — Думаешь, заметит? — А пусть догадывается. Это же его любимое занятие — придумывать, чего я на самом деле хочу. Снова смех. И снова — тишина после. Они забирают своё. Без спроса. Без стыда. Без следа. За окном — город. В спальне — беспорядок. А в воздухе — запах вина, секса и тонкое, едва уловимое ощущение того, что кто-то опять остался не при делах. И это точно не они.