До тех пор, пока она улыбается

17 июня 2006 года.

Тёплое июньское утро разливалось по улицам, наполняя город лёгким ароматом сирени и свежескошенной травы. Катеньке — всего два годика. Она сидит в коляске, крепко сжимая в ручках свою любимого плюшевого зайку, щурится от солнца и оглядывается по сторонам с тем самым удивлением, что бывает только у малышей. На ней лёгкое розовое платьице, кудряшки выбиваются из-под панамки, щёчки румяные, как яблочки. Рядом идёт Сева — её старший брат, ему уже семь. Он с важным видом катит коляску, время от времени заглядывая в неё, чтобы убедиться, что сестра не уснула. Он серьёзен, как взрослый, ведь ему поручили важную миссию — везти Катю. На Севе — джинсовые шорты, футболка с машинками и старенькие кеды. От времени к времени он делает резкий поворот коляской, будто ведёт за собой космический корабль, и Катя смеётся — ей нравится, когда брат так делает. Идут рядом родители — молодые, счастливые. Мама, в светлой юбке и голубой рубашке, держит отца за руку. У папы через плечо висит чёрная камера — он всё время щёлкает снимки: вот Катя улыбается, вот Сева строит серьёзную рожицу, вот мама поправляет панамку дочери. Вся семья будто в полном кругу — в том самом моменте, который кажется бесконечным. — Потихоньку, Сева, не разгоняйся! — смеётся мама. — Да я аккуратно, она рада! — с гордостью отвечает мальчик. Катя действительно рада. Ей хорошо, спокойно, над ней голубое небо, рядом — мама и папа, а брат — настоящий герой. В этом летнем моменте — всё детство. Покой. Смех. И любовь, которая кажется вечной. Катя, не зная слов, смеётся, как только коляска слегка подпрыгивает на плитке. Сева гордо поднимает подбородок — сестра довольна, значит, он справляется. В его глазах — сияющая решимость. Он чувствует себя настоящим защитником. Они идут по аллее парка. Вокруг шумят деревья, птички перекликаются в листве. Вдалеке играет музыка — где-то неподалёку ставят сцену для детского концерта, и в динамиках звучат весёлые мелодии. Катя начинает покачивать ножками под ритм, и мама улыбается: — Кажется, она будет танцевать, как я в её возрасте. — Или как я! — обижается Сева и поднимает руки вверх, будто в танце. — Ты не танцуешь, ты скачешь, как кузнечик, — смеётся папа и достаёт камеру. — Ага! Я — космический кузнечик, — с энтузиазмом подхватывает сын и в этот момент случайно наезжает на кочку. Коляска качается, Катя слегка наклоняется вперёд, и вся семья одновременно замирает. Но малышка смеётся. Смеётся от души — так, как смеются только дети: искренне, чисто, как будто в мире нет ни одной проблемы. И только тогда родители выдыхают. — Всё-таки у неё характер, — шепчет мама и поправляет Кате одеяльце. — Ну а у кого ещё мог быть? — отвечает папа с любовью в голосе, снимая этот момент на камеру. Потом они заходят в кафе с мороженым. Катя получает своё первое в жизни клубничное мороженое в крохотном рожке — она держит его двумя руками, а Сева помогает, чтобы оно не упало. Потом у него тоже будет рожок, побольше, но он всё равно будет поглядывать на Катино, чтобы убедиться: сестра не испачкалась. Мама приносит салфетки, папа просит два сока. Столик стоит прямо у окна, и солнце играет бликами на их лицах. В этом простом моменте — такое счастье, что никто даже не задумывается, как быстро пролетит время. Через несколько лет, они все будут дорожить этим днем и мгновением. А пока — они здесь, вместе, под одним солнцем, в тени деревьев, среди смеха, мороженого и лёгкой музыки. И жизнь — как прогулка в парке, где всё впереди.

***

POV Катя:

Проснулась я с ужасной головной болью. Нууу, начнём с того, что я не спала пол-ночи. Причина? Даже не знаю, смеяться или плакать. Мне снился Миша. Миша, черт бы его подрал. И во сне мы целовались. Целовались долго, будто всё это — не сон. Его руки были тёплые, пальцы немного дрожали, а губы — настоящие. Слишком настоящие. Я чувствовала, как от каждого прикосновения всё внутри перегорает, как будто воздух вокруг пропитан им. Потом я отстранилась. С трудом. Пошла в ванную. В зеркале — я. Только вот за спиной стояли родители. Живые. Настоящие. Мама смотрела как-то печально, но без слёз. Папа — серьёзен, как всегда. И вдруг — пощёчина. Резкая, звонкая, будто из другого мира. Я не успела даже вдохнуть. Потом — темнота. И я проснулась. Щека горела. Горела по-настоящему, будто кожа помнила удар. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание рваное. Я лежала на полу — видно, во сне упала, щекой на заколку. Металл холодный, больно, но я даже не пошевелилась. Просто смотрела в потолок. Не было ни слёз, ни крика. Плакать хотелось, но не получалось — будто внутри всё уже высохло. Так бы я, наверное, и осталась лежать в этой тишине, если бы не он. Миша. Он вошёл тихо, почти неслышно. Наверное, подумал, что я сплю. Наклонился, аккуратно поднял, как ребёнка, и переложил на кровать. Я чувствовала запах — кофе, табак и немного его одеколона. Он поцеловал меня в висок, шепча что-то нежное. Слова тонули в полусне, но я уловила: — Всё хорошо, слышишь… всё хорошо… А я не слышала. Я просто слушала.

***

В семь я уже встала. Не проснулась — именно встала. Бабушка всегда говорила: «Проснуться — это для тела. А встать — для души». Пошла на кухню босиком. Пол холодный, плитка чуть шершавит ступни. На улице бледнеет небо, солнце только начинает цепляться за крыши домов. Сварила кофе, открыла окно — влетел утренний воздух, пахнущий морозом и хлебом. Начала жарить блины. Не потому что хотелось есть, а потому что руки не знали, куда себя деть. Сковорода шипит, тесто пузырится, и от этого звука становится чуть спокойнее. Минут через сорок пришёл Миша. Слегка заспанный, но в хорошем настроении, будто ночь для него была обычной. — Доброе утро, — сказал он, проходя мимо меня и заглядывая в кастрюлю. — О, блины. Я угадал с кофе. Сел за стол, налил себе кружку, вдохнул аромат, улыбнулся. — Когда на кладбище? — спросил, не поднимая глаз. Я застыла. — Откуда знаешь? — Ты рассказывала. Давно. Но я запомнил. Я многое помню, фиктивная женушка. Я едва не уронила тарелку. Фиктивная. Это слово как иголка. Фиктивный — значит ненастоящий. Фиктивная жена — значит не жена вовсе. А ведь иногда, когда он вот так улыбается, или просто кладёт ладонь мне на плечо — хочется поверить, что всё настоящее. Что это не игра. — В двенадцать у бабушки, — ответила я ровно, не глядя. — Мы сами доедем. — Я отвезу. — Он взял тарелку, налил сгущёнку прямо туда. — И спасибо за завтрак. Пауза. — Хотя, если честно, когда проснулся, подумал, что «горим» — запах был как у подгоревших блинчиков. Я не выдержала — улыбнулась. Он заметил, тоже улыбнулся. А потом встал, подошёл ближе, провёл пальцем по моей щеке — той самой, что горела во сне. — Тёплая, — сказал он тихо. И ушёл.

***

Я осталась одна. Тишина. Только тиканье часов и стук ложки о чашку. Села на диван, достала телефон, проигнорировала почту, соцсети. Вбила в поисковик: «Что значит пощёчина во сне?» ИИ выдал ответ почти сразу: Оскорбление, унижение. Протрезвление — пора взглянуть правде в глаза. Несправедливость, чувство вины, страх быть обвинённым. Я перечитала. Было в этом что-то правильное, что-то слишком близкое. Может, это и правда знак? Что пора перестать притворяться. Пора перестать быть «фиктивной». В одиннадцать я оделась. Чёрное пальто, шарф, перчатки. Волосы убрала в хвост. На губах — ни грамма помады. Миша ждал у машины. Когда я подошла, открыл дверь. Мы ехали молча. По дороге играло радио, но слова не запоминались.

***

Миша с Катей поехали к Антонине Васильевне. По дороге они заехали в небольшой цветочный киоск — Катя долго выбирала букет, перебирая стебли, глядя на оттенки лепестков, будто в каждом искала правильный тон, тот, что сможет сказать без слов. Миша стоял чуть поодаль, наблюдая за ней. В её взгляде не было слёз — только сосредоточенность, лёгкая отрешённость и, может быть, усталость. Она думала о чём-то своём, о чём-то далёком. Он смотрел на неё и невольно вспоминал: его девочка. Сколько всего между ними прошло. Он помнил то странное, жгучее чувство, когда отдал её Дане — будто вырвал из себя часть чего-то очень важного. Помнил, как пытался быть сильным, как убеждал себя, что делает правильно, и всё равно в груди что-то ломалось, не желая отпускать. Катя никогда не говорила об этом — ни тогда, ни потом. И вообще, она редко вспоминала о родителях. Не потому что не хотела, а, кажется, потому что не могла. Миша узнал о многом не от неё, а от Севы — случайно, в разговорах, обрывками. Так и складывалась её история — не из слов, а из пауз и молчания. Когда они наконец подъехали к дому, вечер уже клонялся к сумеркам. Трёхэтажное здание стояло чуть в стороне от дороги, с облупившейся штукатуркой и старым, скрипучим крыльцом. В окне на первом этаже мелькнул знакомый силуэт — бабушка уже ждала. Рядом с ней — Сева. Они вышли из машины, Катя поправила волосы, Миша достал букет. Бабушка встретила их у ворот, тепло, но как-то тихо, сдержанно. Сева помог с вещами, а потом все вместе сели в машину — бабушка и Сева на заднее сиденье. В салоне сразу стало тесно и почему-то очень тихо. Никто не начинал разговор. Слышно было только, как гудит мотор, да как за окном мягко шуршат по асфальту колёса. Миша поймал себя на мысли, что в этой тишине было что-то важное — словно каждое слово, сказанное сейчас, могло нарушить хрупкое равновесие между прошлым и настоящим.

***

POV Миша:

Кладбище было всё ближе и ближе. Катя смотрела в окно, клевала носом, а я ловил её отражение в стекле — будто чужое, но родное лицо. Знали бы вы, как я хотел её поцеловать ночью, когда поднимал с ледяного ламината на тёплую кровать. Даже дыхание её было дрожью. С каждым днём этот чертов фиктивный брак ломает меня всё сильнее. Думал ли я, что так будет лучше? Да, думал. Стало ли лучше? Нет. Нифига подобного. — Мишенька, — послышался голос Антонины Васильевны, — терял кого-нибудь когда-нибудь? — Да, деда, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не люблю при людях называть его «дедушкой» — вырос, что ли. Не маленький уже. — Каким он был? — спросила Катя, не отрываясь от окна. Крутила на пальце обручальное кольцо — никогда не видел, чтобы она его снимала. — Прекрасным человеком, — сказал я. — Вы бы друг другу понравились. Он терпеть не мог бизнес отца, говорил, что руки того в крови. Сева характерно кашлянул — мы оба знали, что именно имел в виду дед. — А ещё у него было хорошее чувство юмора, — добавил я уже мягче. Букет с колен Кати упал при торможении. Она нагнулась, подняла его, встряхнула, будто отряхивая не пыль — воспоминания. — Ба, — сказала она, поднимаясь, — я числа девятого февраля уеду в Питер. На две недели. — Ты мне не говорила, — заметил я. Всё-таки я муж, хоть и фиктивный. И понял — как удачно подвернулась эта история с Питером. Две недели тишины. Или пустоты. — Да? — удивилась она. — Забылась. И снова молчание. Сева смотрел вперёд, Антонина Васильевна тихо перебирала чётки, а я повернул налево, потом на стоянку. Снег усилился, падал густо, медленно, будто всё происходящее хотело спрятаться под белым покрывалом. Слишком снежная зима выходит в этом году. Слишком тихая.

***

Машина стояла на стоянке, медленно засыпая снегом. Казалось, что она тоже устала — от дорог, от слов, от людей внутри. Снег ложился мягко, уверенно, без пафоса — просто делал своё дело, как и всё в этом мире: покрывал, скрывал, успокаивал. Катя сидела на переднем сиденье, не двигаясь. Сквозь запотевшее стекло всё казалось будто нарисованным акварелью: фонари — расплывшимися кругами, могилы — тенями, люди — смутными пятнами. Иногда она вытирала ладонью стекло, чтобы увидеть мир, но стекло снова запотевало — будто не хотело выпускать её наружу. Она думала: всё, что мы видим, всегда через что-то. Через стекло, через время, через себя. Даже любовь — не прямо, а как отражение. И никогда не знаешь, что настоящее — то, что за стеклом, или то, что в отражении. Миша стоял снаружи, закрывая багажник. Его пальто уже посерело от снега. Он был частью пейзажа — человеком, который ещё дышит, но уже как будто в кадре из чужой памяти. Он посмотрел на кладбище. И понял: могила — это просто стекло между живыми и мёртвыми. И если долго смотреть — можно увидеть своё отражение. Сева разговаривал со сторожем. Старик что-то бубнил про погоду, про дороги, про то, что “зимой земля держит лучше”. Все кивали, никто не слушал. Мир всегда говорит с нами, но редко попадает в ухо — чаще в тишину. Антонина Васильевна держала пустой прозрачный пакет от букета. В нём остались крошки снега, будто стеклянные слёзы. Она не выбрасывала его — и не из сентиментальности, просто знала: если выбросить, то признаешь, что память кончилась. А память — это последнее, что противостоит времени.

***

Снег всё шёл. Не спеша, ровно, будто время замедлилось. Катя стояла перед двумя могилами — рядом, как и в жизни. Мама и папа. Те, чьё тепло она помнила больше телом, чем разумом. Пальцы, когда гладили по голове. Голос, который говорил: «Скоро весна». Слишком мало. Слишком далеко. Она не плакала. Катя никогда не плакала на кладбищах. Слёзы казались чем-то громким, неуместным. Будто если зарыдать — нарушишь тишину, пронзишь покой. Она просто стояла. Смотрела на имена, вырезанные на граните. На даты. На то, что отмерено. Что отнято. Рядом бабушка. Она держалась за заборчик, но пальцы слегка дрожали. Глаза — сухие. Не потому что слёз нет. А потому что они уже были. Раньше. Много. Больше, чем можно себе позволить за одну жизнь. Сева стоял чуть поодаль, вглядываясь в небо. Он не любил, когда его видели уязвимым. Даже сейчас. А Миша… Миша стоял рядом с Катей. Он не держал её за руку. Не лез. Просто — рядом. И это было почти непереносимо. Катя выдохнула — коротко, будто с трудом. — Привет, мам… Голос дрогнул. — Сегодня твой день. Я… я всё помню. Даже если мне было всего пять. Я помню, как ты пела утром, как пахли твои духи… Она замолчала. Поджала губы. — Прости, что мы редко. Я работаю. Мы… Катя повернулась на секунду к бабушке. — Мы живём. Как можем. Бабушка закрыла глаза. Слов не было, только кивок. Сева положил букет. Просто, без слов. И вдруг — Миша. Он подошёл ближе. Присел на корточки. Снял перчатку и провёл рукой по снегу, скопившемуся у подножия памятника. — Спасибо, — тихо сказал он. — За неё. Катя вздрогнула. Медленно посмотрела на него. Он не смотрел на неё. Только на камень. И тогда она впервые за весь день позволила себе шаг — маленький, человеческий. Касание его плеча. Тихое, почти незаметное. Спасибо. Снег ложился всё гуще. И в этой белой тишине четверо живых стояли перед двумя ушедшими. Связанные болью. Связанные любовью. Связанные памятью. Катя закрыла глаза. И прошептала: — Мы всё ещё семья. Несмотря ни на что.

***

Дом встретил их темнотой и глухой тишиной. Воздух был густой, будто его не открывали целую зиму. Катя прошла на кухню, поставила букет в банку, даже не наливая воды — просто, чтобы руки что-то делали. Миша стоял у двери, глядя на неё — уставшую, с опущенными плечами, с глазами, в которых снег будто остался. — Хочешь, приготовим что-нибудь? — спросил он. — Не хочу. — Она выдохнула и облокотилась на стол. — Ничего не хочется. — Тем более надо. — Он усмехнулся. — Давай сладкое. — Сладкое? После кладбища? — А почему нет? — Миша открыл шкафчик. — Иногда, чтобы вспомнить живых, нужно почувствовать вкус жизни. Катя посмотрела на него устало, но в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на интерес. — Что ты предлагаешь? — Суфле. Или профитроли. Нет, подожди… давай тирамису. — У нас нет маскарпоне. — Найдём замену. Импровизация — основа выживания.

***

Кухня наполнилась звуками: ложки, венчики, шорох пакетов. Миша двигался уверенно, будто всё происходящее уже когда-то было. Катя шла за ним, не споря. Он объяснял просто, без поучений: — Белки должны быть холодными, чтобы взбились. — Почему? — Потому что всё живое сопротивляется теплу. Даже пена. Катя рассмеялась. Её смех был тихим, но искренним, и Миша вдруг понял, что ждал именно этого звука. Он подал ей миску. — Взбивай аккуратно. Только не быстро. — Я не умею медленно. — Это про жизнь, — сказал он, наблюдая, как она мешает крем. — Если слишком спешишь, всё падает. Она подняла взгляд — коротко, но в этом взгляде было что-то между вызовом и теплом. — А если слишком медленно, всё застывает, — ответила она. Он улыбнулся. — Ты права. Включим музыку?

***

Запах кофе заполнил кухню. Капли из турки падали на блюдце, оставляя следы, похожие на следы времени — маленькие, но не смывающиеся. Катя макая печенье в кофе, задумчиво сказала: — Знаешь, в детстве я не любила сладкое. Оно казалось… нечестным. — Почему? — Потому что делает вид, что всё хорошо. Миша посмотрел на неё. — А может, именно в этом и смысл — хоть иногда позволять себе обмануться. Катя поставила печенье, посмотрела на него с усталой улыбкой. — Ты слишком философ для кулинара. — А ты слишком красива для усталости. Тишина повисла. Не неловкая — теплая, как воздух перед грозой. Она тянулась к миске за кремом, он — чтобы подвинуть её ближе, и их руки встретились. Пальцы соприкоснулись, и ни один не отдёрнул руку. Секунда, может, две. Катя подняла глаза. Он тоже. Слишком близко. Слишком поздно. Слишком правильно. Она улыбнулась первой, тихо. — Крем стынет, — сказала. — Да, — согласился он, не отводя взгляда. — Всё стынет, если не успеть.

***

Когда десерт был готов, они сидели за столом. В окне отражались двое — чуть размытые, но живые. Катя попробовала ложку — мягко, сладко, с лёгкой горчинкой. — Не идеально, — сказала она. — Зато честно, — ответил он. Они ели молча, а за стеклом шёл снег. Не прощальный — спокойный, как дыхание. И в этом снежном молчании всё вокруг будто стало яснее: жизнь, как десерт — слишком сладкая, слишком мимолётная, и всё равно нужная.

***

Позже Катя мыла посуду, Миша стоял рядом, протирая тарелки. Капли воды стекали по её рукам, по стеклу, по всему дому. Он хотел сказать что-то простое, вроде «останься такой», но не сказал. Иногда молчание — это и есть признание.

***

Миша и Даша сидели в кабинете первого. Тёплые древесные тона, мягкий свет, чуть слышный запах кофе и полированного дуба. Здесь всё дышало спокойствием и уверенностью — ровно до того момента, как Даша заговорила. — Хорошо я спроектировала, да? — усмехнулась она, откинувшись на спинку кресла. — А то ты не знаешь, — Миша лениво пролистал планшет, не поднимая глаз. — Давай кратко, у меня встреча через двадцать минут. Мне нужно, чтобы поставили сцену — какая подойдёт, скинь Арине, пожалуйста. И ещё… есть номер хорошего ведущего и координатора? Если да, тоже скинь. Он сделал паузу, бросил на Дашу короткий взгляд и уже мягче добавил: — Хочешь кофе? Что-то сладкое? Как там свадьба? — Арина, принеси нам кофе и два чизкейка, пожалуйста, — крикнул он в сторону двери, не дожидаясь ответа. — Стоп-стоп-стоп. Что происходит? — Даша прищурилась. — Что — происходит? — переспросил он, явно пытаясь уйти в рабочие темы. — Миш, ты ведёшь себя странно. Сцены, ведущие, кофе, чизкейки — ты нервничаешь. Миша сжал губы. — Я не могу, Даш. Она мне сносит крышу. Даша засмеялась — тихо, с какой-то грустью. — Я это поняла ещё три года назад. Просто признайся ей. — Как? — он потер виски, как будто пытаясь стереть из головы лишние мысли. — Ну смотри, — начала она, нарочито спокойно. — Встанешь на одно колено и говоришь: я тебя люблю. Он посмотрел на неё устало, но в глазах мелькнуло что-то детское, неуверенное. — Даша, мы женаты с ней. — Ну фиктивно же, — напомнила она, чуть наклонившись вперёд. — А теперь пусть будет по-настоящему. Он усмехнулся. — Знаешь, в чём твоя проблема, Миш? — спросила она, глядя прямо в глаза. — Ну давай, говори. — Ты не умеешь играть в шахматы. — В смысле? — он нахмурился. — В прямом. Ты не думаешь на три хода вперёд. Всё делаешь сердцем. Даже когда притворяешься хладнокровным стратегом — всё равно ставишь короля под удар, если чувствуешь, что это честно. Миша задумался, стукнул пальцами по столу. — А ты, значит, умеешь? — Конечно. Только вот, знаешь, — Даша улыбнулась чуть грустно, — иногда и в шахматах стоит пойти на безумный ход, если он — про любовь. В дверь постучали, и в комнату заглянула Арина с подносом. — Кофе и чизкейки, как просили. Миша посмотрел на чашки — и вдруг почувствовал, что его трясёт от простого осознания: всё, что он так долго выстраивал, весь этот контроль, графики, договоры, — ничто по сравнению с тем, что творится у него внутри. Даша заметила это и тихо сказала: — Не бойся сделать первый ход, Миш. Даже если кажется, что проиграешь. Иногда партия только тогда становится настоящей. Он кивнул, взял чашку, вдохнул аромат кофе и улыбнулся. — Спасибо, Даш. Наверное, пришло время сыграть по-настоящему. — Миш, ты замечательный. — Как и ты. Даш, прости еще раз , что водил вокруг пальца. — Миш, знаешь что я осознала? — Ну давай философ, что же? — Иногда, найти настоящую любовь — сложно, но найти настоящих друзей еще сложнее.

***

День рождения Дани был спустя неделю после посещения кладбища. Молодой человек снял маленькое помещение в кафе и позвал самых близких — отца, брата, сестру, тётю и друзей: Катю, Стаса, Влада. Он стоял перед зеркалом в крошечной комнатушке, окрашенной в изумрудно-зелёные тона. Сердце билось как сумасшедшее. Он поправил воротник поло, провёл ладонью по волосам и тихо выдохнул. Должна прийти Катя. Он скучал по ней. Почему — сам не мог объяснить. Может, потому что не видел её уже полтора месяца, с самого начала декабря. Или потому что всё это время чувствовал — внутри будто не закрытая дверь, через которую тянет холодом.

***

Воспоминание.

Четыре года назад.

— Кать, я тебя люблю, — сказал Даня, лежа на заднем сиденье машины. Катя лежала рядом, их дыхание перемешивалось, а потолок машины был так близко, будто готов был обрушиться. Она не ответила. Просто прижалась губами к его губам — мягко, тихо, будто боялась разрушить момент. — Ты понравился бабушке, — сказала она после. Даня улыбнулся. Тогда они были детьми, и всё казалось простым. Но Катя помнила — всё, что они прошли. ВСЁ. Как убегали из того особняка, как за ними гнались бандиты, как искали Севу и бабушку по городам и странам. Всё это казалось сном, но шрамы остались в каждом из них.

***

— Угадай кто? — женские ладони закрыли ему глаза. Он сразу узнал прикосновение. Запах её духов — лёгкий, с нотками жасмина и чего-то домашнего. — Привет, — сказал он, улыбаясь. Он обернулся. Катя стояла перед ним — волосы собраны в небрежный пучок, глаза сияют, как раньше, когда они ездили кататься на речку в июле. — Ты как? — спросил он. Она чуть наклонила голову, задумчиво: — Нормально. Работа, дом, всё по кругу…С Мишей… — Я видел в сторис, — кивнул Даня. — Вы классно смотритесь. — Спасибо, — сказала она, но в её голосе было что-то странное — усталость, будто благодарность произносилась автоматически. Он отвёл взгляд. Смотрел, как на стекле отражаются гирлянды, как под потолком медленно крутится вентилятор. — А ты как? — спросила она уже мягче. — Осилил гитару? — Почти. Больше для себя. Не получается, как раньше, — он усмехнулся. — Знаешь, когда всё было просто. Катя подошла ближе. — Тогда ничего не было просто, Даня. Просто мы были молоды

***

POV Миша:

К нам пришли Алина и Тим. Спустя пару дней, после скажем так, не совсем приятных посещений. (Честно, я до сих пор не совсем понимаю, как работают эти “POV”, но раз Автор сказал — значит, будет POV. Закон есть закон.) У нас с Тимом сегодня важная миссия. И нет, не подумайте, что речь о приставке или новом плане на работу — хотя и то, и другое, признаюсь, не помешало бы. Сегодня у нас разговор куда серьезнее. Мы, как два стратегических аналитика, собираемся обсудить наших… дам сердца. Пока неофициальных, но, надеюсь, это вопрос времени. Последние три месяца мы с Тимом говорим о девушках чаще, чем за все годы нашей дружбы. Сначала, помню, мы ломали головы, как мне фиктивно пожениться с Катей (спасибо, Всеволод, за этот гениальный план — при слове фиктивно, к слову, уже тошнит). Потом ситуация повернулась: Тим встретил Алину, и с тех пор его крышу официально зарегистрировали на Луне. Не знаю, заметила ли Штольц его ночные походы под окнами, но недельку мы стабильно возвращались домой ближе к четырём утра. Естественно, и тогда мы разрабатывали план. Только теперь уже его. Так что да — вы, может, и думаете, что мы тут просто болтаем, но на самом деле мы строим стратегию уровня “Операция Купидон”. Я пожал руку Тиму, а Катя тем временем обняла Алину. Девушки, не теряя ни минуты, скрылись в комнате Кати под благовидным предлогом: — Мы чемодан собираем, — сказала Катя. Да-да, конечно. За две недели до поездки. Сомневаюсь, что там хоть один чемодан вообще открыт. А мы с Тимом направились в мой кабинет. Он, как обычно, развалился на диване, будто у себя дома, достал из МОЕГО холодильника колу и мороженое. Даже ложку не спросил. — Говори быстрее, — сказал он, откупоривая банку. — У нас с Али третье свидание, я должен быть в форме. — Рад за вас, Ромео, — буркнул я. — В общем, Катя тоже едет в Питер. И будет там две недели. Тим поднял бровь. — Ооо, — протянул он с хитрой ухмылкой. — И что ты от меня хочешь? — Узнай у Алины, в каком Катя отеле. И скажи, что тебе нужно помочь мне с чем-то рабочим, мол, ты можешь взять её с собой. Поедете с нами. — Ага. А на какие шиши, спрашивается? — Я оплачу. Но только отель. — Щедро. — Он усмехнулся и откинулся назад. — И что ты, великий стратег, собираешься делать дальше? Я прошёлся по комнате, сунув руки в карманы. — План простой. Катя думает, что я еду по делам. И я действительно поеду… отчасти. Но у нас будет шанс провести время вместе. Без Всеволода, без всей этой фикции. Просто мы. — Романтик, — хмыкнул Тим. — А если она узнает? — Тогда импровизирую. Как всегда. Тим сделал глоток колы и ухмыльнулся: — Ладно. Я помогу. Но с одним условием. — Каким ещё? — Ты, наконец, перестаёшь отрицать, что влюблён. Я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Тим, — сказал я спокойно, — если я перестану отрицать, ты перестанешь спать ночами от счастья. Он засмеялся. — Значит, признаёшь? — Нет. Но билет в Питер уже куплен.

***

— Антонина Васильевна, — начал врач, снимая очки. Они сидели в белоснежном, залитом мягким светом кабинете. — Я вас уважаю и знаю, какой вы Человек. Из-за этого и спрашиваю: сказать вам правду или «конфетку»? — Колечка, правду, конечно, — ответила она тихо, прекрасно понимая, что́ имеет в виду врач. — Вам осталось около двух месяцев… Может, чуть больше, может, меньше. Опухоль прогрессирует. Мне… мне очень жаль. Антонина Васильевна посмотрела в окно, где далеко плакал младенец. Лицо её не исказилось страхом — только легкая усталость в уголках глаз. — Коль, неделю назад я была на кладбище. Ходила на могилы — к сыну, невестке, покойному мужу. Так по ним скучаю… Катюша и Севонька, внуки, уже большие. Свадьбу внучки я увидела — значит, сердечко моё теперь спокойно. Мы ведь все в конечном итоге там окажемся, правда? Кто-то в двадцать, кто-то в сорок, а кому-то и сто даётся. А мы тут гребём, как говорит молодёжь… «бабло»? Как сумасшедшие. Но на том свете оно нам не понадобится. Врач опустил голову, потом поднял на неё глаза — ясные, тёплые, полные неловкого восхищения. — Антонина Васильевна, вы — чудо. Я до сих пор рад, что, будучи студентом, попал именно к вам на практику. Вы меня… многому научили. Не только медицине. — А я рада, что есть и будут ещё хорошие врачи, — улыбнулась она. — Такие, как ты. Он глубоко вздохнул, собравшись с мыслями, с профессиональным, но бережным тоном добавил: — Тогда, как врач и как ваш когда-то ученик, советую… Напишите завещание, чтобы потом близким спокойнее было. И… побольше проводите времени с теми, кто вам дорог. Не откладывайте ничего. Она кивнула, уже как будто не слушая, глядя куда-то поверх его плеча, в прошлое или в будущее — он не мог понять. — Знаешь, Коля, — сказала она задумчиво, поднимаясь с кресла, — я, пожалуй, сегодня же позвоню подругам. Мы давно собирались чай с мёдом пить, да всё времени не было. А мёд у меня липовый, прошлогодний, самый душистый… Он проводил её до двери, помог надеть пальто. Рука её была сухой и лёгкой, как осенний лист. — Спасибо, родной, — сказала она на прощание уже в дверях. — Не провожай. Я одна дойду… Мне нужно немного подумать. И посмотреть на этот снег. И она вышла в белый, медленно кружащийся мир, оставив его в тишине кабинета — с чувством щемящей потери и странной, светлой благодарности за то, что такие люди вообще существуют. А за окном снег падал всё гуще, укутывая улицы в мягкое, временное молчание.