До тех пор, пока она улыбается

POV Миша:

3 недели до заключения фиктивного брака

Я в заднице. По уши. С головой. Какого хрена, а? Вот честно. Какого? Почему я вообще должен отчитываться за свою личную жизнь, как школьник перед родителями? — «Ты с кем встречаешься, Миша?» — «Ни с кем?» — «Мишка, бедный, как ужасно…» Да пошли вы. Это ещё они про Дашу не знают. А если бы узнали… Там бы не “Мишка, бедный”, а “Миша, ты чудовище”. Да, я расстался с ней. Да, я поступил как последняя тварь. Я её использовал. Потому что был сломан. Потому что пытался забыть другую. Её. Катю. А знаете что? Не забыл. Три года прошло — и всё зря. Иногда мне кажется, будто у меня внутри что-то застыло. Как вода, которую не выпустили перед зимой. Трещины пошли. Только никто не видит. Я смеюсь, я отвечаю на звонки, я даже играю роль сына. А внутри — лёд, боль и имя, которое хочется выкрикнуть посреди ночи. Катя. Мне говорят — отпусти. Я пытался. Богом клянусь, пытался. Переехал, работал как бешеный, спал с теми, кого даже не помню по имени. Привык жить как будто бы вперёд. А потом случайная деталь — аромат, голос, жест — и я опять там. В той зиме. В том старом особняке отца. В её взгляде, в котором было слишком много правды. Катя. Ты стала моей карой. Моей совестью. Моим спасением и моей виной. И теперь я, блин, стою на пороге фиктивного брака — чтобы отстоять свою свободу. Свободу. Смешно, правда? Заключить сделку, чтобы вырваться из клетки, в которую сам же себя загнал. Только вот… что, если это не клетка? А попытка вернуться? К ней? К той, кого я не смог забыть? К той, ради которой я впервые в жизни хотел быть лучше? Три года прошло. А я до сих пор закрываю глаза и вижу, как она отворачивается. И это больнее всего.

***

POV Миша:

Две недели спустя после того, как Катя уехала. Три года назад. Зачем, мать вашу? Зачем она уехала? Зачем, чёрт побери, я тогда проходил мимо той комнаты, когда она танцевала одна? Босиком. В свете из окна. Как будто… живая. Как будто счастливая. Как будто не со мной. Прошло две недели. Четырнадцать дней. Или 336 часов. Да, драматизирую? Никогда. Я просто считаю. Это ведь просто цифры, да? Раз-два — и нет её. Я не помню эти дни. Помню лишь размытые кадры — клубы, алкоголь, бессмысленные тусовки, как из дешёвого реалити-шоу, где главный герой — идиот с пустыми глазами и бутылкой в руке. Тим тогда был моим постоянным спутником в этом аду. “Миш, оторвёмся!” — его любимая мантра. Он не лез в душу, не задавал вопросов — просто приносил очередную бутылку, диджея и “огонь-девчонку”. Идеальный друг для саморазрушения. Лишь однажды, когда я уже не мог встать из-за стола в каком-то забитом баре, он резко схватил меня за плечо: — Хватит, мудила! Она уехала! Нахуй её! Живи, блядь! Он кричал не из злости — скорее от растерянности. Он не знал, как меня вытащить. Я плюнул ему под ноги и пошёл искать новое забвение. Но он не бросил, он был рядом. Я купил квартиру в центре Москвы. В чистовую. С панорамными окнами. Бессмысленно дорогую. Зачем? Потому что не мог больше жить в том доме… …Алкоголь. Отели. Девушки — красивые, без имён. И без глаз. Тим представлял их: “Вот Лера, топ-модель”, “А это Катька, у неё батя владелец нефтяной вышки”. Я кивал, целовал безликие губы и слушал их смех — звон пустых стаканов. Тим хлопал меня по плечу: “Вот так, братан! Забей на ту!” Он искренне хотел помочь. А я… видел в его глазах отражение того, кем стал — призраком в дорогом костюме. Они смеялись. Касались. Называли меня Мишей. Но это было не то. Никогда не было «то». И я, как идиот, кивал. Как будто всё в порядке. Как будто это — жизнь.

***

Миша отдал ей ключи от своей квартиры без особых слов — просто протянул их в ладони, как будто это было что-то обыденное. Но Катя почувствовала в этом жесте гораздо больше, чем он, возможно, хотел показать. Доверие. Ответственность. Уверенность в ней. Утром они поехали в дом бабушки — тот самый, с застиранными кружевными занавесками и запахом времени в каждой комнате. Забрали почти всё, что принадлежало Кате. Мало ли что, как она сказала, пожимая плечами, но на деле ей не хотелось оставлять там даже случайный носок. Этот переезд — пусть временный, пусть странный — казался чем-то важным. Переездом не только физическим, но и внутренним.

***

В прихожей царил хаос: коробки, свёртки, стопки книг, старые зонты, выцветшие плащи, которые никто уже лет пять не носил, но всё равно жалко выбросить. В воздухе стоял запах нафталина, перемешанный с ароматом яблочных пирогов, которые бабушка испекла «на дорогу». Сева и Миша ворчали друг на друга, пытаясь решить, кто понесёт старый чемодан с латунными уголками. Чемодан был тяжёлый, потертый, но для бабушки он имел особую ценность — в нём когда-то ехала из деревни в город сама, ещё молодой девушкой, и теперь казалось, что в этих царапинах и замках сохранилась целая жизнь. — Я возьму. — Нет, я. — Да ты его уронишь на лестнице! — Слушай, студент, не умничай.—парировал Сева. Сева подбоченился, а Миша, взъерошенный, краснолицый от усилий, прижимал к себе ручку чемодана, словно отвоёванную добычу. Бабушка сидела в старом кресле у окна и, как всегда, наблюдала всё с тихой, но внимательной улыбкой. Кресло было её «троном» — скрипучим, продавленным, но крепким. На подлокотниках блестела отполированная временем древесина, на спинке висел вязаный плед. В её взгляде читалось не только привычное одобрение домашней суматохи, но и что-то большее — понимание, что сейчас решается не просто вопрос перевозки вещей. Она знала: для Кати начинается новая жизнь. Катя присела рядом, осторожно взяла бабушку за руку. — Ба, я всё собрала. Старушка кивнула, ладонью погладила её пальцы. — Главное, Катенька, береги себя. И помни: в семье всё держится на уважении. Без уважения только пустота. Катя кивнула, и в этот миг у неё в голове вспыхнуло воспоминание.

***

01.09.2011

«Линейка»

Семь лет. Катя в белых бантах, с портфелем, в котором учебников едва не больше, чем она сама. Перед зеркалом бабушка поправляет ей воротничок на новенькой блузке. Комната пахнет мятой и утюгом — утром бабушка гладит всё сама, ни одной складочки. — Голову держи прямо, — наставляет она. — И не бойся отвечать. Даже если ошибёшься, знай: учитель уважает смелость. Катя моргает — в животе клубок страха, коленки дрожат. Ей кажется, что в классе будут смеяться, если она скажет глупость. Но бабушка гладит её по косичке, и этот жест будто согревает изнутри. Позже, уже в классе, учительница задаёт вопрос про времена года. Катя поднимает руку первой, гордо, как учила бабушка. Слова путаются, она сбивается, и кто-то хихикает с последней парты. Но учительница улыбается и говорит: — Молодец, Катя. Главное не бойся. И сердце девочки расправляется, будто она победила целый мир.

***

Слёзы подступили к горлу. Катя вернулась в настоящее — в тесную прихожую, где чемоданы были гораздо тяжелее школьного портфеля. — Ты всё-таки береги себя, — повторила бабушка уже тише. — И не стесняйся просить помощи у Мишеньки. Муж — это плечо. У Кати дернулось сердце. Она кивнула, хотя знала — плечо, к которому она идёт, будет опорой только наполовину.

***

31.12.2008

Квартира залита мягким светом гирлянд, запах хвои, мандаринов и свежеиспеченного печенья витает в воздухе. Родители ещё живы, смеются, спорят с бабушкой о том, нужно ли класть яблоко в оливье. Отец упирается: «Это кощунство!», мать смеётся, дедушка следит за детьми, а бабушка с видом генерала всё же докладывает яблоки в миску. Катя, маленькая, сидит под ёлкой, разглядывает игрушки — стеклянные, блестящие, каждая будто хранит в себе сказку. Сева — в пижаме с медведями, с деревянной ложкой вместо микрофона — устраивает «концерт». Он поёт так громко и фальшиво, что все катаются со смеху. — Вот и вырастете, — сказала тогда бабушка, подливая сок в Катин стакан, — и будете друг за друга горой. Какая бы жизнь ни была. Катя не всё поняла, но слова врезались в память, как заклинание.

***

Из кухни донёсся грохот: Миша случайно задел стопку старых кастрюль. — Извините, Антонина Васильевна, — пробормотал он виновато. — Ничего, — усмехнулась бабушка. — Умение не шуметь — это ещё не мужская доблесть. Сева расхохотался, хлопнув Мишу по спине. Но когда Катя вышла вслед за ними с последней коробкой, его весёлое лицо изменилось. Он стоял в дверях, смотрел на сестру долгим, тяжёлым взглядом. — Ну… езжай, — сказал он хрипло. — Только… пиши. Катя заметила, как его глаза блеснули. Он отвернулся, будто разглядывал облупленную стену, но плечи дрогнули.

***

14.01.2012

Холодный двор, качели, снег и ледяной ветер. Катя в розовой шапке, Сева — выше, старше на пять лет. К ним подходят дворовые мальчишки, толкают, дразнят. Катя готова заплакать, но Сева встаёт перед ней, кулаки сжаты. — Она моя сестра, поняли? — выкрикнул он тогда, и голос дрожал от ярости, но не от страха. Старшие мальчишки отступили, а Катя, дрожа, смотрела на брата, как на героя. Тогда она впервые поняла: за его упрямством — огромная любовь.

***

В настоящем Сева отвернулся, но Катя знала: внутри у него та же боль, что и тогда, когда он впервые учился защищать её. Она села в машину. В зеркале заднего вида — бабушка под козыркем подъезда, поднявшая руку в прощальном жесте, и Сева, который, не выдержав, всё-таки смахнул слёзы. Машина тронулась. Запах пирогов, старых книг и детства остался позади. Катя прижала ладонь к стеклу, будто могла коснуться ещё раз того дома, тех людей. Сердце сжималось, но где-то глубоко теплилась сила — та самая, что бабушка вкладывала в неё с детства. И впереди ждала новая жизнь. (И не только её)

***

Телефон завибрировал. На экране — “Алиненок & Кот ❤️”. — Кать! — Алина тараторила с порога. — Ты где? Ты точно не передумала? Это же полнейший бред — переезжать к нему! После всего!.. — Аля, я рядом с его машиной, — тихо, но твердо перебила Катя. — Всё решено. Договор подписан. — Договор?! — вмешалась Лиза, её голос был мягче, но тревожнее. — Катюш, это же не контракт. Это твоя жизнь. Ты правда уверена? — Я помню, как было. Именно поэтому — всё строго по условиям. Никаких эмоций. Мне нужно сделать её счастливой. Это временно. — Временный ад! — фыркнула Алина. — Он же Миша! У него манипуляция — как стиль жизни! А ты… ты ведь не простила его, я знаю! — Хватит, — Катя сдержалась. — Поговорим потом. Она отключила звонок.

***

Квартира Миши вызывала у Кати открытое удивления. Всё-таки — квартира в центре Москвы, панорамные окна от пола до потолка, тишина и свет — такое не каждый день видишь, особенно если выросла среди советской мебели, книг и бабушкиных подушек с кружевом. Когда они зашли, первым её встретил холл. Просторный, сдержанный, как будто из архитектурного журнала. Бежевые стены, аккуратные встроенные светильники, высокие потолки. Здесь и там — зелёные растения, ухоженные, будто из салона. На стенах — абстрактные картины, каждая как отдельный акцент. Катя шла медленно, чуть позади Миши. Поглядывала по сторонам, ничего не говоря — но запоминала. Впитывала. Пройдя глубже, она увидела центральное пространство — гостиную. Там стоял огромный, почти театральных размеров диван, цвета пепельной розы. Он был поставлен так, что, усевшись на него, можно было смотреть сразу на весь город — окна обрамляли панораму как киноплёнка. Город жил своей жизнью внизу, а здесь царила тишина и порядок. Также стояло пианино. Лестница на второй этаж. На котором были спальни и гардеробная. — Не люблю перегружать, — вдруг сказал Миша, уловив её взгляд. — Пространства должно быть много. Чтобы думалось свободно. Она чуть кивнула. Квартира состояла из пяти комнат. Три спальни — в каждой свой санузел, что звучало чересчур роскошно, но на деле выглядело просто удобно. Кухня-студия была выполнена в сдержанных серых тонах — матовый металл, стекло, минимум ярких деталей. На кухонном острове стояла чашка, а рядом — открытая книга. — Пошли, я покажу тебе твою спальню, — сказал Миша, мягко отрывая Катю от размышлений. Они прошли по лестнице, половицы, которой тихо поскрипывал под шагами, и вошли в первую комнату справа. Катя на секунду замерла. Панорамные окна здесь были ещё ближе. Комната пока была почти пустой — лишь матрас, аккуратно застеленный, стол у окна и торшер. — Вау… — вырвалось у неё невольно, слишком искренне. — Здесь раньше спал Тим, — Миша говорил будто неохотно. — Друг, ну ты его видела. Жил у меня, пока ремонт делал. Потом съехал. Пришлось, его, конечно пнуть. Говорит: “Ты ж её три года проклинал, а теперь в дом пускаешь? Рехнулся?” Ну, я ему, конечно потом все рассказал… Он усмехнулся как-то по-доброму, чуть растерянно — будто отпуская часть прошлого. — Выбери мебель, что хочешь, — продолжил он. — Скинь мне ссылки. Всё оплачу. Катя повернулась к нему. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — лёгкая тревога, быть может, благодарность, которую не хотелось афишировать. — Хорошо, — тихо ответила она. — Только без золочёных тронов, — добавил он, улыбнувшись. — Даже не мечтала, — усмехнулась она в ответ. И, как бы между прочим, прошлась по комнате, прикидывая, где могла бы стоять кровать, а где — книжные полки.

***

03.09.2011

— Лёша, — послышался родной голос бабушки из детства. Она звала деда. — Помоги Катюше тетради подписать. Сева только что занёс в их общую комнату учебники младшей сестры. Тетради с цветными обложками лежали на столе аккуратной стопкой, а сверху — новая пеналка, пахнущая свежим пластиком. — Катя, — позвал её дедушка, — идём. Он усадил её к себе на колени, так, как всегда делал, когда хотел чему-то научить. Катя с любопытством смотрела на страницы, чуть нахмурив бровки. — Видишь эту строчку: «для работ»? — дед указал пальцем. — Пиши тут: «по математике». Ага, умница. — А теперь на вот этой — «учени-цы». Сюда ставь цифру один. Молодец. А тут — букву «Б». Дед терпеливо ждал, пока маленькая рука, неуверенно держащая ручку, выводила буквы. Катя улыбалась: каждый раз, когда получалось ровно, дедушка хвалил её так, что хотелось стараться ещё больше. Закончив с тетрадями, он мягко похлопал её по плечу: — Ну что, пошли, ещё учебники разложим. Запомни: у каждой вещи своё место. Как и у человека. С этими словами он поднялся и взял стопку. Катя, стараясь идти серьёзно, как взрослая, помогала ему, прижимая к груди свои две книжки. — Смотри, математика у нас всегда будет тут, справа, — дед показал на край полки. — Литература — рядом. Русский язык — вот здесь, а тетради — в отдельной папке. — А почему? — спросила Катя, распахнув глаза. — Чтобы ты знала, где что лежит, и чтобы не путалась. Это как в жизни: у каждого человека есть своё место, своя дорога. Когда всё на своём месте порядок. Катя кивнула, и в её глазах мелькнула серьёзность, которую редко можно увидеть у ребёнка. Сева, всё это время стоявший в дверях и наблюдавший, вдруг подумал, что такие простые слова останутся в памяти навсегда — не про учебники даже, а про жизнь.

***

Ночью Катя никак не могла уснуть. Долго. Она ворочалась на диване, вставала, шла на кухню, наливала воду, открывала холодильник, хотя есть совсем не хотелось. Она прислушивалась к тишине квартиры, к скрипу половиц, к далёкому гулу машин за окнами. Она смотрела сквозь стекло на пустую улицу, на медленно опускавшиеся снежинки. Открыла книгу, полистала несколько страниц, но буквы расплывались перед глазами. Потом снова встала и прошлась по коридору, словно что-то искала. Когда небо начало светлеть, а серый снег превратился в розовато-золотой под лучами солнца, она почувствовала, что ночь окончательно ушла. Катя остановилась возле двери комнаты Миши. Заглянула в тонкую щель. Он спал — спокойно, глубоко, как будто весь мир не мог его коснуться. В груди у неё кольнуло. Её пронзило током — таким резким, что перехватило дыхание. В памяти всплыл тот вечер, три года назад: они заснули вместе в домашнем кинотеатре, уставшие, счастливые. Тогда ей казалось, что всё только начинается. А через неделю она уехала с другим. И не вернулась. Она закрыла глаза, отступила и пошла дальше по прихожей. На стене висела фотография: Миша вместе с матерью, Еленой, и отцом, Сергеем. Она знала эту фотографию наизусть. Видела её много раз, когда убиралась в их доме — в комнатах, в кабинете. Её всегда поражало, как эти двое — Елена и Сергей — могли так разговаривать друг с другом. Два бывших человека, давно разошедшиеся. И всё же общались спокойно, уважительно, иногда даже тепло, почти как друзья. Будто не было ни обид, ни предательств. Хотя у каждого уже была своя жизнь, свои отношения. И Катя тогда думала: может, это и есть зрелость? Или наоборот — безразличие? Она снова посмотрела на фотографию. Улыбка Елены была мягкой, спокойной. Взгляд Сергея — немного усталым, но не злым. Рядом Миша — ещё подросток, не тот взрослый мужчина, который сейчас спал за дверью. Катя провела пальцами по рамке. Что-то сжалось внутри. Ей захотелось спросить у этой фотографии: как вы смогли? Как вы научились жить дальше? Как не потеряли друг друга окончательно? Но фото молчало. Она пошла обратно в гостиную, завернулась в плед и присела на подоконник. Снег всё ещё падал. Улицы постепенно оживали. И вдруг ей показалось, что всё можно начать заново. Что, может быть, у неё и у Миши тоже есть шанс. Только вот… был ли он готов её услышать? Был ли он готов вспомнить то, что она сама когда-то так легко предала?

***

Было около 11:40 утра. Декабрь. Город за панорамными окнами дышал холодом, светился в лёгкой дымке, и даже солнце, пробивающееся сквозь облака, казалось не тёплым, а ледяным. Внизу — машины, спешка, светофоры, а здесь — спокойствие. Катя подошла ближе к стеклу и положила ладонь на холодное стекло. Лёгкий пар выступил от дыхания. — Здесь тихо, — сказала она, больше себе, чем ему. — Даже как-то… странно. — Тишина — это роскошь, — ответил Миша, прислоняясь к дверному косяку. — Особенно в декабре. Особенно в центре Москвы. Катя обернулась. Он смотрел на неё с каким-то новым взглядом — не как раньше, не с иронией, не с жалостью. А будто бы с уважением. С интересом. Она кивнула и отошла от окна, снова осматривая комнату. — Мне понадобится шкаф. И комод. И стеллажи — под документы. — Отмечу. Хочешь, поставим кресло у окна? Или ты не из тех, кто сидит и смотрит в город? — Я… иногда. Когда никто не видит, — усмехнулась Катя. — В основном я читаю или работаю. Хотя… можно и кресло. Только не огромное. И чтобы цвет не раздражал. Миша сделал вид, что записывает в воздухе. — Уютное, строгое, не раздражающее кресло. Принято. Катя неожиданно почувствовала, что улыбается. Настояще. Без защиты. Это было странно — быть здесь, в его квартире, выбирать мебель, говорить про кресла. Будто бы они действительно вместе. Не временно, не по договору, не по необходимости. Просто — вместе. — Кстати, ты поела? — спросил он, глядя на часы. — Завтрак у нас как-то пропущен. — Я не очень хотела… Но сейчас, если честно, уже немного хочу. — Отлично. Тогда у нас есть две опции: я готовлю яйца всмятку и кофе. Или мы идём на кухню, и ты соглашаешься на мою авантюру под названием «экспериментальный омлет». Катя приподняла бровь. — Слово «экспериментальный» в еде меня слегка настораживает. — Удивительно, что не пугает, — хмыкнул Миша. — Но я обещаю, ты выживешь.

***

Три года назад.

— Это ты всё сам приготовил? — спросила Катя, осторожно усаживаясь на жёлтое кресло в комнате для персонала. Она словно чувствовала, что в этом доме всё чужое, даже воздух. Особняк отца Миши был роскошным, пугающим, и одновременно — абсолютно бездушным. Он стоял у небольшой плиты, что-то помешивая в сковороде, в серой футболке и домашних брюках. Совершенно не вписывался в глянец особняка, и оттого выглядел почти уютно. — Да, — кивнул Миша, не оборачиваясь. — У меня есть ресторан в центре Москвы. Не официант же я в нём, конечно, но готовить умею. — М-м. Впечатляет, — кивнула она, поджимая под себя ноги. — Удивительно, что ты способен делать не только подкаты.

***

Настоящее время.

Миша ловко разрезал зелень на деревянной доске, двигаясь по кухне почти беззвучно — так, будто он здесь дирижёр. Катя сидела на высоком барном стуле у кухонного острова, подперев щеку рукой. Свет декабрьского утра пробивался через окна, отражаясь в блестящих поверхностях. — У тебя до сих пор ресторан? — неожиданно спросила она, наблюдая, как он аккуратно высыпает овощи в сковороду. Вопрос вырвался сам — без размышлений, без повода. Просто память вдруг отмоталась назад, к тому самому особняку, к жёлтому креслу, к их разговору, в котором тогда ещё было столько неловкости. Миша усмехнулся краем губ. — Уже десять. По Москве. Катя приподняла брови. — Впечатляюще. — А ещё сейчас открываю новый в Питере, — добавил он, будто между делом, бросая взгляд через плечо. — Хотел в Париже, но с логистикой морока, да и ты, как выяснилось, больше любишь ближе к делу. Катя рассмеялась тихо, почти непроизвольно. — Ага, особенно когда дело вкусное. — Вот и проверим. Мой омлет — это почти бренд. — Надеюсь, не из золота, как у твоего отца в интерьере. — Нет, но если хочешь— только скажи. Он подмигнул. Катя улыбнулась. Лёгкость этого утра казалась ей странной — как будто чужой. Но где-то глубоко внутри было ощущение: всё правильно. Так и должно быть. Даже если всё ещё впереди.