До тех пор, пока она улыбается

Декабрь уже вступил в свои права. За панорамными окнами просторной квартиры мерцала Москва — огни трасс, гирлянды на фасадах домов, реклама, мигающая в вечернем тумане. А внутри царила своя, тихая предновогодняя суета. Посреди гостиной, где высокие потолки придавали пространству особый размах, стояла ель — не настоящая, хотя парень долго настаивал на живой, с запахом смолы и леса. Девушка же упрямо возражала, не желая грязи, осыпающихся иголок и бесконечной уборки. В итоге они сошлись на компромиссе — искусственная, но внушительная, два с половиной метра высотой, пушистая и ровная, словно созданная для того, чтобы стать центром праздничного интерьера. Они приволокли её в середину зала, раскрыв и собрав все ветви, установили крепко и прочно, чтобы выдержала и украшения, и длинные гирлянды. Парень принес лестницу, поставил рядом, чтобы добраться до самых верхних веток. Повсюду валялись коробки — неэстетичные, картонные, с чуть надорванными крышками, но именно в них хранились сокровища праздника. Внутри — свернутые кольцами гирлянды мягкого жёлтого оттенка, длинные, словно бесконечные нити света, метров двадцать, а может, и больше. Рядом — аккуратные бантики и шары нежного молочного цвета, в которых отражался свет люстры. Девушка первой достала гирлянду, распутала её и начала осторожно обвивать ветви, словно «одевая» каждую в светящуюся одежду. Она двигалась медленно, продуманно, то отступая назад, чтобы оценить общий рисунок, то снова возвращаясь к ветке, поправляя нить, чтобы та ложилась идеально. Парень смотрел на неё, улыбаясь — в этом занятии было что-то медитативное, успокаивающее для обоих. Вся картина складывалась в образ уютной, тёплой жизни — пара, совместный дом, общий труд. Со стороны, заглянув сейчас в окна этой квартиры, любой прохожий сказал бы: счастливая семья, молодые супруги готовятся к празднику. Никому и в голову бы не пришло, что их брак фиктивен.

***

— К чему вообще такое сборище? — лениво бросил Тим, откидываясь на спинку кресла. Его локоть скользнул по глянцевой поверхности островка-стола, и он чуть не задел чашку с недопитым капучино. В маленьком кафе было тепло и душно. С улицы пробивался запах снега, будто он имеет вкус — металлический, влажный, острый. За окном уже вовсю переливались гирлянды, словно город торопился окунуться в новогоднюю суету, хотя декабрь только вступал в свои права. — Ага, — коротко откликнулась Алина. Она сидела рядом с Тимом, чуть сутулившись, смотрела сквозь стекло на мигание гирлянд и делала вид, что ей абсолютно всё равно. На самом деле она внимала каждому слову друзей, просто не хотела, чтобы это было заметно. Лиза, Миша и Катя смотрели друг на друга, переглядывались, будто собирались с мыслями. Внешне — обычная компания из пятерых студентов или коллег, но внутри витала странная связка — нечто, что держало их рядом, будто кто-то сплёл их в искусственный клубок. Особенно выделялась пара — Катя и Миша. В фиктивном браке они были меньше месяца, но уже вели себя так, словно прожили годы: усталость в голосе, нарочитая ирония, редкие взгляды, больше похожие на проверку территории. Катя не давала виду, но всё ещё надеялась, что хотя бы с Лизой у неё получится обсудить Алину. Как это так — ихняя холодная, отстранённая, колючая Алина может просто сидеть рядом с парнем, будто ей удобно, будто всё в порядке. И этим парнем был Тим, которого она с подругами прежде обсуждала в шутках, без намёка на романтику. — В общем, — нарушил паузу Миша, облокотившись на стол и опустив голос, — скоро новогодние корпоративы. Его слова прозвучали почти официально, будто он собирался зачитывать повестку дня. — И нам с Катей… нужна ваша помощь. — Давай начнём с того, что не Кате, а тебе, — тут же отозвался Тим, ухмыльнувшись. Девушки захихикали, даже Алина на секунду отвела взгляд от гирлянды, позволив уголкам губ дрогнуть. — Бе-бе-бе, — пробурчал Миша и закатил глаза. — Нет, нам. Нам с Катей. Потому что общественность — это вещь… странная. Он помедлил, подбирая слова, и по привычке начал теребить край бумажного стаканчика. — Если кто-то из наших знакомых решит, что мы не пара, об этом узнают все. И тогда… Миша посмотрел на друзей с видом человека, который надеялся, что его мысль продолжат, и, не дождавшись, громко хлопнул ладонью по лбу. — В общем, предлагаю следующее: на корпоративы ходим парами. Чтобы всё выглядело максимально убедительно. К примеру… — он задумчиво прищурился и ткнул пальцем в воздух, расставляя пары. — Алина с Катей, я с Тимом. Лиза… прости, ты отпадаешь. — Меня ввязать хочешь? — с лёгким раздражением цыкнул Тим, но без настоящей злости. Конечно, он согласится. Это же его аболтус, его Миша. А у того постоянно приключения, из которых его надо вытаскивать. — Ты знаешь мой бизнес, — веско произнёс Миша, хлопнув друга по плечу. — Мне нужно, чтобы всё выглядело как надо. Без дыр в легенде. Катя закатила глаза, но промолчала. Алина чуть заметно дёрнула плечом, отодвигаясь от воображаемого контакта с Катиным взглядом. Лиза же нахмурилась, опустив подбородок на ладонь: — То есть вы хотите, чтобы мы подыграли. Прямо официально. На людях. Прямо… как будто мы все в одной большой театральной постановке? — Именно, — торжественно сказал Миша. — Сценарий уже пишется. — А если кто-то решит проверить? — тихо подала голос Катя, не выдержав. — Если, например, кто-то из коллег попробует подловить нас… или спросит у Алины что-то личное? Алина повернулась к ней. Её серые глаза сверкнули так, что Кате стало неуютно. — Значит, я отвечу. — Она сказала это спокойно, но с какой-то стальной уверенностью. — Ты ведь всё равно хотела, чтобы я была рядом, верно? Катя отвела взгляд. Миша ухмыльнулся, сжал ладони вместе: — Вот и отлично! Значит, решено. Пары распределены. Вопросы? Тим молча потянулся за своей кружкой, будто обдумывал нечто большее, чем просто очередную затею друга. А Лиза — единственная, кого отодвинули в сторону, — смотрела на них и уже чувствовала, что всё это “временное соглашение” приведёт к чему-то куда более глубокому и опасному, чем простая игра для публики.

***

Тим знал о бизнесе Миши. Знал всё. Не просто слухи, не обрывки сплетен, которыми делились знакомые. Он был рядом, когда Миша строил свою маленькую империю с нуля. Видел, как тот по вечерам сидел с ноутбуком, глотая кофе литрами, как срывался, как снова возвращался и гнал себя дальше. Он знал, что Миша — не просто друг из компании. Он инвестор, большая шишка, человек, у которого в руках сразу несколько направлений работы: логистика, айти-проекты, что-то связанное с недвижимостью. Всё это выглядело гладко со стороны, будто в журнале про «успешный успех». Но Тим видел изнутри, сколько в этом было грязи, хитрости и умения держать лицо. Он знал друга, как брата. И помнил то, что другие уже давно забыли. — Ты ведь мог быть миллиардером, — говорил он Мише когда-то. — Твоё место было готово. А Миша смеялся. Громко, звонко, так, что смех отдавался в стеклянных стенах кухни, где они вместе готовили на заказ. Да, кухня. Когда-то они работали там вдвоём — официант и шеф. Тим таскал подносы, ловко лавируя между столиками, а Миша стоял за плитой, сгорбившись, с обожжёнными руками, с вечно сбитым дыханием. И всё это только ради того, чтобы не вступать в «вонючую компанию» отца, миллиардера. — Пусть он со своими миллиардами подавится, — бросал Миша, рубя мясо так, будто мстил ему ножом. — Я своё сделаю. Сам. И сделал. Тим это помнил. И каждый раз, когда Миша заводил разговор о «легендах», «фиктивных браках» и «корпоративных парах», он невольно думал о том, что вся их жизнь стала такой же кухней — дым, жар, шум, и никто снаружи не знает, сколько на самом деле стоит блюдо, которое им подают. Он перевёл взгляд на друга. — Опять ты за своё, — пробормотал он тихо, больше себе, чем остальным. Но Алина уловила. Слегка повернула голову, будто хотела услышать продолжение. А Миша уже сиял: — Ну, так что? Все согласны? Вопрос повис над столом, смешавшись с паром от кофе, с миганием гирлянд за окном и с той тонкой, почти незаметной дрожью, которая всегда появляется перед началом игры.

***

16 декабря.

На следующий день на почту Кати пришло письмо: «Уважаемая, Екатерина Владимировна. Спешу напомнить, что мы ждем вас на корпоративе 24 декабря, то есть ровно через неделю. Будем счастливы видеть юриста, входящего в ТОП-3 Москвы. Знаем, что вы редко находите время на подобные мероприятия, считая их пустой тратой часов, которые можно было бы посвятить делу. Однако мы искренне надеемся, что в этот раз вы сделаете исключение. Ведь корпоратив — это не только формальность, но и возможность в неформальной обстановке встретиться с коллегами, укрепить связи, обсудить грядущие проекты и просто позволить себе немного отдыха в кругу команды. Мы уверены, что ваше присутствие станет главным украшением вечера, и заранее благодарим вас за уделенное внимание. Поверьте, ваше отсутствие было бы замечено и оставило бы чувство досады у многих. Поэтому, Екатерина Владимировна, примите это письмо как неофициальное, но настойчивое приглашение — мы ждем вас и будем рады видеть не только как коллегу, но и как человека, с которым приятно провести вечер». Но отправители еще не знали, в каком состоянии и в какое время Екатерина Владимировна откроет это письмо. Не знали, что в тот момент она будет сидеть в своей машине, которая стояла рядом с кладбищем. Не знали, что ее ноутбук включится лишь потому, что она машинально потянется к нему, чтобы закрыть уведомление, раздражающее своим навязчивым «новое сообщение». Не знали, что слова «главным украшением вечера» вызовут у нее не улыбку, а нервный смешок, почти хриплый, будто чужой.

***

Несколькими часами ранее

Катя проснулась — тяжело, с какой-то вязкой сонливостью, словно сама ночь не хотела отпускать её в реальность. Снега за окном не было, хотя календарь уверенно показывал середину декабря. Зато на холодном стекле проступал замысловатый узор — словно тончайшие морозные ветви прорастали изнутри, извиваясь и переплетаясь, создавая собственный дикий сад. Панорамные окна, когда-то купленные скорее по прихоти, теперь казались ей даром: можно было стоять, обняв себя руками, и молча наблюдать за пустым двором, за серым небом, за тем, как город дышит сыростью и тишиной. Она могла бы пойти на каток — у неё редкий заслуженный выходной. Прокатиться по льду, слушая, как коньки режут гладкую поверхность, почувствовать свободу, лёгкость, забыть о делах и бесконечной усталости. Но мысль о весёлой толпе, о музыке и огнях показалась ей почти кощунственной. Первая рука сама потянулась к телефону. Экран мигнул. Пальцы забегали по клавиатуре. Катя / Катёнок: Сев, вы с бабушкой пойдёте сегодня на кладбище к дедушке? Она задержала дыхание, глядя на набранное сообщение, и добавила: Уже 4 проклятых года. Четыре, Карл… Отправила. Телефон лежал в ладони, холодный, как кусок льда. Катя чувствовала, как внутри всё распирает: в груди странное жжение, в висках — тяжесть. Эти четыре года тянулись бесконечной пустотой. Дедушка был тем, кто всегда стоял за её спиной, кто первым учил её держать равновесие на льду, кто смеялся, когда она падала и, морщась, поднималась снова. Она села на край кровати, уткнулась лицом в ладони. Казалось, что утро, с его узорами на стекле и серым небом, само напоминает: память — это не календарь, её нельзя вычеркнуть, не получится забыть. Экран снова мигнул. Пришёл ответ от брата. Сева: Пойдём. Бабушка сама сказала, что хочет. В два часа будем у ворот. Ты тоже придёшь? Катя смотрела на сообщение, и мысль о катке показалась такой далёкой, чужой. Она медленно начала печатать ответ…

***

Антонина Васильевна сидела в своей комнате, окутанной тишиной, нарушаемой лишь тиканьем старых настенных часов. Она медленно перелистывала страницы альбома, где на выцветших фотографиях оживала её молодость. На каждой картинке — лица, сцены из жизни, но взгляд её снова и снова возвращался к одному человеку. Официально, при всех, она говорила: «Я его уважала, уважаю и буду уважать» — и этим будто поддразнивала покойного мужа, который всегда ревниво щурился на это признание. Но в душе она знала: уважение — это только слово, прикрывающее куда более глубокое чувство. Она любила его, всем сердцем, каждой клеточкой своей души, и эта любовь, несмотря на годы и утраты, оставалась живой, почти осязаемой. Она вспомнила, как они вместе ходили по деревне летними вечерами, когда пыльная дорога мягко хрустела под ногами. Как он, ещё совсем молодой, бросал на неё взгляды, полные дерзости и нежности одновременно. Вспомнила томительное ожидание писем из армии — тонкие конверты, где каждое слово было дороже золота. Вспомнила запах его шинели, когда он впервые вернулся домой в отпуск. Далёкие, такие яркие восьмидесятые годы… Её пальцы дрожали, когда она остановилась на одной из фотографий. Там он стоял, слегка нахмурившись, как будто солнце било прямо в глаза. Такой родной, такой настоящий. Она погладила его щеку на старой бумаге, словно надеялась, что тепло её ладони сумеет пробраться сквозь время и смерть. — Почему ты покинул меня четыре года назад?.. — прошептала она, и в её голосе смешались укор, тоска и детская обида. Комната будто ответила ей тишиной. Но эта тишина имела вес — не пустая, а наполненная чем-то невидимым. Ей даже показалось, что воздух сгустился, стал плотнее, и чьи-то глаза смотрят на неё из темноты углов. Она закрыла глаза, и на мгновение ей почудилось, что шаги раздаются в коридоре. Те самые, знакомые до боли: чуть тяжеловатые, с характерным скрипом половиц. Антонина Васильевна резко открыла глаза, сердце сжалось — но дверь осталась пустой. Она вздохнула, прикрыла альбом, но рука её не спешила оторваться от обложки. — Если бы ты только мог вернуться… хоть на минуту, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. И в эту секунду за окном, словно в ответ, налетел порыв ветра, раскачав занавеску, и тонкий запах — знакомый, забытый, мужской — вдруг скользнул по комнате.

***

POV Катя:

Был старый Новый год, вечер — тихий, снежный. В комнате пахло мандаринами, ёлкой и чуть-чуть морозом, что пробирался сквозь форточку. Мне и Севе тогда подарили по огромному пакету конфет — целое сокровище для детей. Обёртки шуршали, переливались золотом и серебром, казалось, сами манили открыть, попробовать хоть одну. Но родители с бабушкой сразу пригрозили: «Не трогать без спроса!» Мама сидела за столом, проверяла, как Сева пишет диктант, строгим голосом исправляла его ошибки. А я, тайком глядя на свой пакет, не выдержала. Я подошла к дедушке. Он сидел в кресле, внимательно глядел в телевизор, где как всегда шла его любимая передача. Я потянула его за рукав и тихо спросила: — Де, а можно мне конфетку?.. Он медленно повернул голову, и в глазах его мелькнула привычная мягкая улыбка. — Правило помнишь? Я вздохнула. — До обеда никаких сладостей… — протянула я обиженно и уже почти хотела уйти, волоча ноги. Но он вдруг наклонился ко мне, заговорщицки понизив голос: — Хочешь конфетку — возьми. Только и мне принеси. Я широко улыбнулась, кивнула и побежала. Он всегда любил «ласточку» — такие тянучие ириски, что застревали в зубах. Я принесла ему парочку, и мы сидели с ним рядом: я — счастливая, что конфетка разрешена, он — с глазами ребёнка, радующийся мелочи. И в тот момент мы будто были сообщниками в маленькой сладкой тайне. …И сейчас, много лет спустя, я иду по аллее кладбища, держа в руках маленький кулёк. В нём — те самые «ласточки». Шуршание фантиков уже не радует так, как раньше, но оно хранит тепло воспоминаний. Я ставлю конфеты на плиту его могилы, аккуратно поправляю. — Вот, Де… твои любимые. — говорю я тихо, и мне кажется, что где-то в морозном воздухе мелькает его усмешка.

***

— Сукаааа… — протянул Миша в трубку, голос сорвался, словно дрогнула сама перегородка в горле. — Тим, блять! Ты мог предупредить?! Он стоял прямо у дверей переговорной, и из-под лакированных створок просачивался гул голосов — там уже собрались люди, ждали его. На лбу у него, казалось, текла не капля пота, а целая матерная строка, в которой каждое слово было обращено к Тиму. Тим молчал секунду, потом сипло ответил: — Я же писал. Утром. Миша зажмурился. Точно. Было сообщение — короткое, скомканное: «Сегодня не смогу присутствовать, сорри. Потом всё объясню». Но… тогда почему он не принял его всерьёз? Забыл? Или сделал вид, что забыл? Факт был прост: всё сегодняшнее утро он не думал о собрании. Не о цифрах, не о планах по архитектурной компании, где они вдвоём держали долю, не о репутации перед инвесторами. Нет. Его мозг был забит одним образом — её лицом. Его фиктивной жены. Она смеялась, когда он мысленно прокручивал её реплики. Она смотрела строго, когда он пытался представить, как она встретит его вечером. И в этом смехе, в этом взгляде он тонул. Миша снова и снова гонял в голове вопрос: а вдруг? вдруг она действительно… Любит ли она его? Или всё это — лишь спектакль, выдумка, удобная маска для бумаг и людей? Он прокручивал десятки возможных ответов, как полный идиот. И каждый раз оказывался в тупике, словно подросток, впервые влюбившийся, а не взрослый мужик, стоящий в дверях переговорной с миллионами за спиной. — Миш, ты там? — выдернул его из мыслей Тим. — Тут… — глухо ответил он, уставившись в мутное отражение своего лица в полированной ручке двери. — Бля, Тим… если я сейчас зайду туда, я разнесу всё к чертям. Он глубоко вдохнул. Рука легла на ручку. Мысли о цифрах не приходили. Мысли о проектах не приходили. Приходила только она.

***

Дарья Шапиро, дочь владельца лондонской арт-галереи, сидела в угловом кресле маленького кафе, где на стенах висели акварели местных художников, а в воздухе стоял запах свежемолотого кофе и ванильной выпечки. Она то листала ленту в телефоне, то поднимала глаза к дверям — и каждый раз сердце будто чуть вздрагивало. СТОП. Бывшего? Да, бывшего. Именно так. И это уже давно не вызывало у неё шока. Их отношения закончились, но странным образом переросли в нечто другое. Не «френдзона» — там было бы слишком много боли и неловкости. А настоящая дружба. Прочная, как корни старого дерева. Дружба, которой даже можно было позавидовать. Когда дверь наконец распахнулась, и в кафе вошёл Миша — в своём вечном пальто, с той же походкой, где уверенность смешивалась с лёгкой усталостью, — Даша улыбнулась. Он всё ещё умел заставлять людей оборачиваться. — Привет, — сказала она, подняв руку и легко помахав. Голос прозвучал тепло, почти домашне. — Как ты? Как на личном? — добавила она с прищуром, в котором было и любопытство, и лёгкая насмешка, и привычное участие. Миша сел напротив, снял пальто, откинулся на спинку стула. Его глаза на секунду задержались на её лице, будто сверяли, изменилась ли она. — На личном? — повторил он, усмехнувшись уголком губ. — Ты как будто с журналистского интервью начала. — А ты не увиливай, — Даша сделала вид, что грозно свела брови, но быстро расхохоталась. — Ну давай, выкладывай. Он задумался. И в этот момент между ними повисла пауза — не тягостная, а такая, в которой чувствовалось: здесь можно сказать всё. — Ну… — Миша провёл рукой по волосам и усмехнулся, хотя глаза у него явно выдавали усталость. — Есть одна странная история. Даже не знаю, как тебе это сказать. — Давай без фильтров, — Даша подалась вперёд, обхватив ладонями чашку капучино. — Мы ж с тобой договорились: честность и всё такое. — Ха, — хрипло рассмеялся он. — Ладно. У меня жена. Даша моргнула. — Ну, это вроде не странно. — Жена фиктивная, — перебил он. — Для бумаг. Для компании. Для репутации. Понимаешь? Она опустила взгляд на чашку, потом снова посмотрела прямо в его лицо. — И? Миша замолчал, пальцами начал вертеть ложку, глядя куда-то в окно. Снежинки за стеклом плавно оседали на тротуар, люди спешили, не зная, что сейчас у этого стола рождается чужая, запутанная исповедь. — И, чёрт возьми, я думаю о ней каждое утро, — тихо сказал он. — Думаю о том, как она смотрит на меня. Думаю, врёт ли она себе, когда улыбается. Думаю, не врёт ли она мне. Даша не перебивала. Она знала этот тон: когда Миша говорил без масок, без бравады. Только то, что на сердце. — И самое тупое, Даш, — он резко вдохнул и выдохнул, будто боялся сказать следующее. — Я начинаю верить, что эта фиктивность… заканчивается. Что я вляпался, по уши. Между ними повисла пауза. Кафе жило своей жизнью — смех за соседним столиком, звон посуды, запах кофе. Но их будто накрыло невидимое стекло: только он, только она, только это признание. Даша усмехнулась, но взгляд её был мягкий, почти сочувственный. — Ну вот, Миш. Ты всегда был тем ещё идиотом. Но знаешь что? — она сделала глоток кофе и добавила: — Если фиктивность заканчивается, то, может, это и не так уж плохо. Миша впервые за вечер улыбнулся искренне. — Ты думаешь? — Думаю, — кивнула она. — Но ты сам себе должен ответить: она для тебя кто?

***

— Кать, ты пьяная?! — голос Миши прозвучал резко, почти срываясь, когда он увидел, как девушка, покачиваясь, идёт по коридору, держась за стену. За ней осторожно шла Алина, будто страхуя каждый её шаг. Катя подняла глаза и с натянутой улыбкой развела руками: — Я? Да никогда… — и тут же споткнулась о край ковра. Миша быстро подошёл, подхватывая её за талию, не давая упасть. — Алина, что случилось?! — рыкнул он, оборачиваясь к подруге. Алина пожала плечами и с трудом сдержала раздражение. — Захотелось человеку выпить, что поделаешь. Не имею права остановить, правда? — сказала вслух, но в мыслях только вздохнула: «Она не напивалась так давно. Слишком давно. И, кажется, держалась до последнего… пока всё не прорвало». Катя, как будто не слышала их, приложила палец к губам и прошептала: — А ещё… у тебя руки тёплые. Как у папы. Или у Севы… Кто ты, Миша? — Тот, кто сейчас понесёт тебя в кровать, пока ты не свернула себе шею, — буркнул он, подхватывая её на руки. Вес у неё был почти невесомый — не в теле, а в настроении. Словно от неё что-то откололось, и она стала меньше. — Ууу, романтика… — пробормотала Катя, уткнувшись в его плечо. — Только не оставляй меня, ладно? Он на секунду застыл. В этих словах было что-то до жути настоящее. Миша перевёл взгляд на Алину. Та молча кивнула, словно давая понять: «Потом поговорим. Сейчас — не время». — Не оставлю, — тихо ответил он. — Не сегодня. Катя уже не слышала. Она закрыла глаза. Катя уже спала. Укрытая пледом, она лежала на боку, лицо её посветлело, как будто, наконец, отпустило. Миша сел рядом на край дивана, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть напряжение последних часов. Потом перевёл взгляд на Алину. — Теперь скажешь, что это было? Алина стояла у двери, скрестив руки. Она смотрела на подругу, а потом на Мишу — как будто выбирала, с чего начать. — Это не просто так, — тихо сказала она, подходя ближе. — Она держалась. Очень долго. Для всех. Для бабушки, для Севы, для тебя. Даже для нас с Лизой. Всегда сильная, всегда «всё хорошо». А сегодня… Она замолчала, сжала губы. — Что — сегодня? — Миша говорил сдержанно, но в голосе уже звучал страх. Алина опустила глаза. — Сегодня годовщина. Четыре года, как не стало. Её дедушки. Он вздрогнул. — Она не говорила ни слова. — Конечно, не говорила, — вздохнула Алина. — Она вообще мало говорит о важном. Ты ведь знаешь её. Она умеет быть спокойной. До тех пор, пока не сорвётся. И сегодня — сорвалась. Сначала на кладбище. Потом — в квартире. И где-то между этим мы с Лизой поняли, что она просто не справляется. Сказала, что хочет… ну, забыться. А потом мы купили вино. Думаешь, я бы позволила, если бы не видела, как ей плохо? Миша смотрел на Алину долго. В его взгляде было всё — и вина, и усталость, и злость на себя. Он медленно встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна. — Спасибо, что не оставил её одну. Алина подошла ближе, тихо добавила: — Она тебя любит, Миш. Просто не всегда знает, как говорить об этом. А ещё — ей страшно. Что ты тоже уйдёшь. — Сегодня она просто хотела почувствовать, что ей можно быть слабой. Хоть немного. Миша сжал кулаки. — Ей не нужно пить, чтобы быть слабой. Ей просто нужно знать, что рядом — есть кто-то, кто не сбежит. — Ну так докажи это, — тихо сказала Алина. — Завтра. И послезавтра. Каждый день. Она уже собиралась уйти, но в дверях обернулась: — И… не ругай её, ладно? У неё и так внутри всё рушится.