I
30 мая 2025 г., 13:08
После осады крепости Малешова Индро присаживается отдохнуть на склоне холма — хочет посмотреть на деревню, её соломенные крыши. Не зрелище — отдых для души. Отсюда не разглядеть, но Индро знает: люди уже вышли на работу, в корчме уже разыграли не одну партию в кости, с полей скоро вернутся, чтобы пообедать и пропустить по кружке пива. Они встревожены отголосками боя, но невредимы, и никому из них не придётся копать могилы для своих близких. Не самый лучший день, но и не худший тоже.
Это должно его радовать. Что-то такое он почти ощущает — легчайшее прикосновение радости к душе, когда видит, как дымок из печной трубы взвивается в воздух. Близится полдень, и тени почти исчезли, прячась от высокого солнца. Так примерно прячется его радость от царствующей в разуме тихой ярости. Осада закончилась, но ярость никуда не делась.
Отто фон Бергов сдался и всё произошло не так, как себе представлял Индро: старый лис шёл по захваченному двору, словно это он — победоносный завоеватель, а не пленник; непреклонный, без тени страха в глазах. Битва ничего не значила для него. Удручающее поражение, но вовсе не конец — и они ничего не могут с этим сделать. Некоторые преступления просто остаются безнаказанными для таких, как он.
Не пристало об этом размышлять ему, сыну кузнеца, но как он может оставаться равнодушным?
— Индро? Нам скоро выступать. — Это Птачек.
Индро снимает латные перчатки, с мягким звяканьем они падают между его ног в траву. Жарко. Пот щиплет лицо. Тело, закованное в сталь, гудит. Он уже и забыл, как выглядит его тело без доспеха — если взять во внимание, сколько дней он не мылся, можно предположить, что не самым лучшим образом.
Слышится вскрик и глухой удар — это раненых добивают во дворе. Мимо проходит один из наёмников Брабанта, неся в руках охапку собранных мечей. Нести их неудобно, перепачканные в крови, они выскальзывают из рук. В воздухе всё ещё витает запах порохового дыма, но надолго ли? Уже поднимается ветер. Он унесёт этот дьявольский запах, земля впитает пролитую кровь, вот только никуда не денутся обломки камней и зияющая дыра в крепостной стене, оставленная пушкой. И ещё одну вещь ветру не унести – имена тех, чья глотка улыбается миру окровавленной пастью, в чьей груди зияют глубокие раны, чья спина утыкана арбалетными болтами и стрелами.
Он может сколь угодно пялить глаза на Малешов, может даже полагать, что как-то посодействовал его благополучию, но истина проста и, как это обычно бывает, жестока — не там его место, вовсе нет, а здесь.
Птачек садится рядом с ним. Поднятое забрало шлема открывает вид на усталое лицо — шляхтич или нет, а после битвы все одинаково грязные.
— Я думал, вы уже выехали с фон Берговым, — говорит Индро.
— Поедем все вместе.
У ворот, вслед за наёмником, появляется Сухой Чёрт. Он хромает и в дурном расположении духа — страхолюдный, вылезший из кровавой бани. Кинув на них взгляд, он кривится и шагает дальше.
— Я слышал, что ты сделал, — говорит Птачек.
Индро вздыхает. То, что он сделал.
— Чёрт наверняка считает, что я — мягкотелый глупец, а Жижка — что возомнил себя героем ради собственного тщеславия, по наивности. Его солдат сгубило моё тщеславие — вот что он думает.
— Не им тебя судить. — Тон Птачека становится твёрдым. Он слегка вздёргивает подбородок. — Ты выбрал для себя свой путь и идёшь им честно. Ты и сам это знаешь.
Индро знает, что это всё сказанное Птачеком верно, а больше, в принципе, думать не о чем. Усталость делает ему подарок — не оставляет сил для сомнений и сожалений.
— Судить тебя может только твой пан. А твой пан считает, это был правильный поступок, — рука Птачека без перчатки ложится на его налокотник. Конечно, прикосновения Индро не чувствует, но жестом тронут.
— Правильный поступок или нет, — Индро пожимает плечами, — он ничего не значит для тех, кто умер.
— А что насчёт тех, кто жив? — Птачек кивает в сторону Малешова. — Выбрось это из головы.
— Если я скажу, что выбросил, ты мне поверишь?
— Конечно нет. Вперёд, осложняй себе жизнь чем только можешь, не стесняй себя.
В глазах Птачека при взгляде на него появляется знакомое выражение лукавства, которое Индро рад видеть: это возвращает его на землю, подальше от мыслей о том, как могла обернуться эта ночь.
— Я бы струсил, — говорит Птачек с беспечностью обезоруживающей и заразительной, — каково это было, с ним сражаться?
— Страшно, — честно признаётся Индро. — И как бы там ни было, мне… нравится Сухой Чёрт. Мне не хотелось бы, чтобы он считал меня врагом или выскочкой. Но я старался держать в голове, что делаю это не ради себя. И это помогло. Наивно, да?
На этот раз Птачек касается его руки — ободранной, потной ладони. Два пальца Индро не чувствует ровно до тех пор, пока не начинает сгибать их. Больно, но это стоит того, чтобы сжать ладонь Птачека.
— По-рыцарски, — отвечает Птачек с нежной улыбкой.
Иногда Птачек на редкость рассудителен. Иногда вспыльчив. А иногда — как сейчас — романтичен, словно персонаж историй о рыцарях, которые, очевидно, любит. Баллады, где умирают ради чести, долга и любви; не ради грошей, или желания отомстить, или политических дрязг, или из-за того, что в какой-то момент оказались не в том месте и не в то время. Эта черта в Птачеке — такая хрупкая, что её хочется оберегать и лелеять, как цветок. Другая часть Индро — злобного деревенского мальчишки, обожающего чинить жестокость — хочет этот цветок сжать в кулаке, а потом бросить на землю и растоптать. Потому что нельзя, нельзя верить в это, когда умирает столько людей.
— Индро? — голос Птачека звучит обеспокоенно; вероятно, он затянул с ответом. И слишком долго смотрит на него.
Над полями в бесконечно синее небо поднимается жаворонок — часто хлопая крыльями, он набирает высоту и издаёт мелодичные тонкие трели; глаза Птачека того же цвета полуденного безоблачного неба, и глядя в них, Индро ощущает себя этой маленькой пичужкой, трепещущей в пустоте, старающейся удержать своё тельце с полыми костями на невидимых потоках воздуха.
У Индро грудь щемит от чувств, невысказанной нежности, — он мог бы поцеловать его сейчас. Вместо этого он опускает глаза, не смея вернуть улыбку. Слишком явно, он слишком устал, чтобы дать себе свободу. Он так запутался. Он говорит Птачеку, как тот ему дорог — Птачек улыбается тонко, отвечает взаимностью. Он клянётся в верности и желании защитить — Птачек смотрит на него ясными глазами и благодарит. Как будто бы они вдвоём играют в какую-то игру, чьи правила ему непонятны. Словно они беседуют на языке тайн, но разговор то и дело прерывается; Индро говорит, а ему никто не отвечает.
— Что же, — говорит Индро, — теперь я даже не знаю, в какую из ночей он придёт, чтобы пощекотать меня своим ножом. Едва ли его впечатляет рыцарство.
— Неужели отважный Индро боится?
— Был бы дураком, если бы не боялся.
Птачек смеётся. Подносит руку к губам, но слова просачиваются сквозь его пальцы.
— Так может быть, настала моя очередь тебя защитить? Прийти ночью, постоять на карауле.
Пальцами руки, возложенной на его ладонь, Птачек аккуратно обводит видимые только ему узоры на его запястье. Индро моргает. За много дней впервые это — нечто, похожее на ответ.
