Keep Yourself Alive

In the Lap of the Gods — Queen

***

1979 год. — Я не святой. Но, чёрт побери, я стараюсь быть хорошим человеком. Иногда мне кажется, что я живу в параллельных вселенных. В одной я Джон Дикон — басист, часть Queen, тень рядом с взрывом Фредди и светом Брайана. В другой — я просто муж Вероники, отец нескольких детей, человек, который знает, в какой ячейке холодильника стоит молоко и когда пора забирать сына из школы. Порой я забываю, кто из них настоящий. Роджер стал молчаливее. На репетициях он не спорил — просто приходил, играл, уходил. Я пытался поймать его взгляд, но он смотрел мимо. Или сквозь меня. Сначала я думал, что это фаза. Перегрузка после тура. Но внутри сидело чувство, как царапина под кожей: мы не сказали друг другу главного. А может, сказали. В ту ночь. Телом, жестами, тишиной после. Может, и не нужно было слов. Но я всё равно не спал потом. Вероника спала рядом, спокойно, ровно, а я смотрел в потолок и думал, как мне не стать тем, кто разрушает. Студия напоминала церковь — акустика, полумрак, сигаретный дым в воздухе, как благовония. Брайан мучился с гитарной партией, Фредди крутился вокруг пианино, жестикулировал: — Это должно быть театрально, понимаешь? Как будто боги сошли на сцену! — Мы не боги, — буркнул Роджер. — Но зрители верят, что мы ими можем быть. Дай им это. Роджер ударил по тарелке. Резко. Хрипло. Он не смотрел на меня. Снова. Я вышел на улицу. Мне нужен был воздух. Курить я не любил, но сигарета в руке как-то дисциплинировала одиночество. Через пару минут услышал шаги — Роджер вышел следом. Он встал рядом. Молчал. Потом вдруг сказал: — Мы ведь взрослые люди, да? — Думаю, да. — Ну вот. Всё, что было, — было. И всё. Я не ответил сразу. Потому что знал, что он лжёт. Не мне — себе. — Ты злишься на меня? — На себя, скорее. — Потому что я женат? Он посмотрел на меня. В первый раз за неделю — по-настоящему. — Потому что я идиот. Потому что не умею... быть. Он раздавил сигарету ботинком и ушёл обратно, оставив меня с дрожью в пальцах.

***

Вернувшись домой, я вошёл в детскую. Сын спал, прижавшись к игрушечному бегемоту. Я сел рядом. Провёл рукой по его волосам. И понял: вот она, реальность. Моя. Простая, земная, не кричащая. Но почему же я чувствую, будто часть меня всё равно осталась там, в студии, с Роджером, в тишине между нот? Вечером мы все встретились у Фредди. Он устроил званый ужин — с вином, свечами, музыкой из пластинок. Было тепло. По-семейному. Даже Роджер шутил. Даже Брайан улыбался. Я смотрел на них — на всех. И понял, что жизнь даёт не ответы, а только выборы. И что бы мы ни выбрали, что-то мы потеряем. Следующие дни в студии были отстранёнными. Мы записывали материал для нового альбома. Роджер принёс черновик «Rock It (Prime Jive)», но даже в его бойком, бодром ритме слышалась какая-то тревога. Он играл, как будто за каждый удар платил воспоминанием. Фредди сосредоточенно правил тексты, но мы все видели, что его ночи становятся длиннее. Появились слухи о клубах, о мужчинах, о бесконечных звонках. Он ничего не скрывал, но и не объяснялся. Возможно, не хотел. Брайан исчезал между дублями — сидел в углу с гитарой, но часто не играл. Думаю, он тоже чувствовал, как атмосфера стала густой. Привычные шутки звучали как эхо чего-то ушедшего. Я же... я начал прятаться за рутиной. Утром — дети. Вечером — музыка. Между ними — ничто. Ожидание, что что-то изменится. Ночью я снова не мог спать. Встал, вышел на кухню, открыл окно. Ветер был холодным, но бодрящим. Я думал о Роджере. Как он сейчас? Один? Или с кем-то? Чувствует ли он в груди ту же пустоту, что и я? Может быть, всё это было ошибкой. Или — правдой, которая пришла не в то время. Но знаете, что самое страшное? Даже если ничего не будет, я не сожалею.