Я надену его маску

      Я увидел Шурика — брата Гены, на улице. Он был весь обросший, светлые волосы не мыты несколько дней, ещё дольше не брита щетина. Его чёрные-чёрные глаза устремлены в асфальт, а тело подпирало стену здания. Он стоял на месте, подобно колонне, которой нельзя ни уйти, ни отклониться в сторону. Я думал пройти мимо, сделать вид, что не заметил — чуйка мне подсказывала, что даже если бы его глаза смотрели вперёд, он бы меня не увидел — не узнал, но почему-то я решился подойти. Уже тогда я догадывался, в чём причина его запущенного состояния.       — Шурик? — Я налепил на лицо улыбку.       Он медленно — как в слоумо — поднял голову и посмотрел своими пустыми, раздражёнными глазами на меня.       — Ты меня должно быть не помнишь… — начал я, но Шурик между моих слов выдохнул, сминая слова:       — Помню. — Его взгляд снова обратился под ноги. — Ты Мирослав. Верно?       — Да. Да, можно Мир. Тебе… помощь нужна?       Шурик снова посмотрел на меня. Чуйка мне говорила, что ответа он не знал, но по какой-то своей причине согласился зайти со мной в кафе. «Посидеть, поговорить».       Мы оказались напротив друг друга. Я кусал губы и думал, зачем я это предложил. Что я сейчас могу сделать? Для Шурика, которого в своей жизни видел от силы раз пять. Видел условно, в зеркале заднего вида, пока сидел в его машине между Серёгой и Лёшкой, а Гена впереди и орал свои «Дикие дорожки»:

Жизнь всегда такое дерьмо или только когда ты маленький?

Всегда так

      Шурик набухал как тесто, весь поникший, теперь пялился в деревянный стол вместо асфальта.       — Ваш чай, — произнесла официантка и поставила чайник с оранжевой вязкой жижей, на дне которой стелились ягоды.       Я бы посмотрел на девушку, как обычно привык делать, откликаясь на голос, если бы Шурик не вытянул шею, роняя бледное «спасибо». На коже, из-под воротника голубой рубашки горели красным тонкие горизонтальные полосы. Я насчитал их три, прежде чем Шурик опустил подбородок.       Он поймал мой взгляд.       — Ты что… вешался? — спросил я, до сих пор не веря.       Шурик моим словам ничуть не удивился, а я не мог заставить себя моргнуть, погружаясь в его тёмно-водные глаза. Он кивнул.       — Из-за Гены?       Шурик снова кивнул.       Так я и думал, а я теперь это подтвердил. Доволен? Ни капли.       Я поджал губы и уставился в пустую кружку, под столом сжимая руки.       — Всё так плохо?       — Да. — Казалось бы, я не просил разъяснений, но Шурик сказал: — Зачем жить, если его больше нет?       — А родители?       Хотя ответ на этот вопрос мне был известен, Гена рассказывал. Родители в Шурике перспективного сына никогда не видели, сказали только, если он хочет продолжать жить в их квартире, пусть устраивается на работу, оплачивает коммуналку, а остальное их не интересует.       — Они меня… останавливают. — Он говорил тихо и едва ли старался двигать ртом, чтобы его слова можно было разобрать.       — Но разве ты не думаешь, — я провёл языком по губам, — что твоя смерть ещё больше их подкосит?       — Не думаю.       Он отвечал немногословно и прямолинейно.       — А твоя девушка? — Я посмотрел на него, а Шурик в ответ слегка удивлённо: приоткрыл свои раскрасневшиеся глаза. — Ну… Гена рассказывал, что у тебя есть девушка, за которой ты… ну… Мне неловко это говорить, но это то, что он мне рассказал. Он сказал, что ты за ней следил.       Шурик обмозговал услышанное, а потом улыбнулся — еле живой:       — Не было никакой девушки.       Я не сказал, о каком периоде шла речь, а Шурик сразу выпалил, что никакой девушки не было. В помине. Вообще. Никогда.       За Геной не водилось привычки врать. В нём была целая куча недостатков, которые нормальные люди никогда бы не захотели продемонстрировать, но ложь в них не входила. Гена и так мог самоутверждаться, даже с правдой. Зачем он врал о брате? Но… имеет ли это значение сейчас, когда Гены уже нет? Соврал и соврал, да?       — Я тебе сочувствую, — сказал я самую простую и самую банальную отговорку. Что мне ещё было говорить? Продолжать разговор? Углубиться в проблему? Или уйти от неё?       — Спасибо, — так же дежурно ответил мне Шурик, и я взялся за чай, разливая его по белым чашкам.       Мы сидели в тишине, слушая приглушённое перешёптывание соседних столиков, звон посуды и скрип входной двери.       — Тебя… — Я предпринял ещё одну попытку: — Тебе было бы лучше, если бы ты убил того… Антоненко?       — Нет. Гену это бы не вернуло.       — Но, может быть, тебе бы стало легче?       — Не… не знаю. — Шурик отпил облепиховый чай. — Извини, я не хочу об этом говорить.       — Я слышал, что… когда кто-то умирает, очень важно говорить вслух, что ты думаешь.       — Я не хочу говорить.       — Тогда… будешь ещё пытаться?..       Я не смог это проговорить, но смог посмотреть Шурику в глаза. Чёрные и бездонные, какими они были всегда, с расширенными зрачками, словно он был под наркотой.       — Буду. Тогда я снова увижусь с Геной.       Огорчать его тем, что жизни после смерти нет, я не стал. Если там нет ничего, то никаких встреч со своими предками ожидать не стоит. Смерть — это отключение сознания, после которого перезапуска не будет, а значит, нам не будет чем воспринимать то, что будет после смерти.       После того, как мы допили чай в абсолютно неловкой тишине, где я постоянно думал, продолжать или нет, я попросил его телефон. Вбил свой номер и сбросил себе звонок.       — Если захочешь поговорить, можешь позвонить. — На этом мы разошлись.       Дома меня встретила такая же тишина, которая стояла между мной и Шуриком в кафе, только в этой тишине не было никаких помех, на которые я мог бы отвлечься, и поэтому леденящая тина без препятствий затекала в мою голову, заполняя мою пустоту омертвелым холодом.       Игнорируя ванную, я упал на не заправленный диван и укутался в одеяло с надеждой, что оно согреет меня хотя в этот летний день.       Сегодня мне снились светлые, длинные волосы и раздражённая пара глаз в чернильнице.

***

      Шурик позвонил через неделю, посреди ночи, когда я в одеяле листал ленту «Панелек» и вслушивался в протяжное:

Я уйду в океан

Сыскать тот край, на нём встречать рассвет

      — Ало?       — Мирослав? — спросил приглушённый, плохо разборчивый голос.       — Ага. Можно Мир.       — Я разбудил тебя?       — Нет, я не спал.       Шурик судорожно выдохнул, а его дыхание сквозь динамик на мгновение, но оттолкнуло ледяную тину.       — Что-то случилось?       — Извини, я не знаю… зачем позвонил.       — Наверное, поговорить хотел? Я же говорил, что можешь позвонить.       — Да… Я думал о Гене.       Что именно думал, Шурик не решил рассказывать.       — Что думал-то?       — Что хочу его увидеть.       Он уже говорил, что хочет этого. Чуйка принесла новые мысли:       — Пытаешься покончить с собой?       — Пытался. Я вены перерезал… То есть начал, а потом вспомнил о тебе и… забинтовал руку.       — Кровь уже не идёт?       — Нет.       — Значит, повезло. А то пришлось бы в больницу ехать зашивать.       — Да.       Я укусил губу и побольнее стиснул на ней зубы. Что ещё можно сказать? Но сказал Шурик:       — Ты свободен завтра?.. То есть… сегодня днём?       — Да, вполне. Хочешь встретиться?       Он хотел.       Мы встретились в центре и решили пройтись по близлежащим улицам, где людей не так много. То есть я это предложил, а Шурик согласился. В этот раз он был с чистой головой и выбритым лицом.       — Скучаешь по нему? — спросил я между делом.       — Очень, — как и всегда, односложно ответил он.       — Знаешь, я… Гену знал так, ну, не то чтобы хорошо. Мы постоянно были вместе, но я так и не понял, каким человеком он был. Он был заносчивым, всегда стремился занять позицию лидера, всегда говорил, что знает, как лучше, а когда получалось так, как он предсказывал, сильно зазнавался и пытался нас поучать. — Я сглотнул и глянул на Шурика, а он с интересом — да, именно с интересом, внимательно слушал меня. Я перемял губы. — В общем, человек-проблема, но при этом он был реально мозговитым. Хорошо думал, всегда знал, как нас развлечь.

Раз, два, три, четыре, пять

Негде зайчику скакать

      — Постоянно свои песни пел и заставлять нас петь, даже если не хотели, — я усмехнулся, вспоминая, как мы сидели в недовольными лицами, а Гена был единственным, кто лучился довольством — самодовольством, — и вот я думаю, он же заноса в заднице… Извини, — я бросил взгляд на Шурика, но его это нисколько не задело, — вот я и думаю… почему ты скучаешь. Я не думал, что между братьями такие отношения. Ну… не знаю, я думал, раз он среди нас такая жопа, то что же дома? Или дома был ниже травы?

Всюду ходит волк

Он зубами щёлк

      — Нет, он был таким же. Родители никогда не могли заставить его сидеть на месте или замолчать, если он того не хотел.       — Тогда… почему ты скучаешь?       — Для меня… Гена был всем. Он был моим смыслом. — Я не сводил с него глаз, а у него с лица не сходила пьянящая улыбка, которую я не видел ни разу, когда он нас подвозил. Не то чтобы я смотрел, но я бы точно такую заметил. Таких не бывает. Такие говорят о том, что человек плывёт, его уносит. Уносит туда, где слишком хорошо. — С самого своего рождения. Даже до рождения… Когда я видел, как он растёт в животе у мамы, я думал: «Вот она жизнь». Она была внутри, а потом оказалась снаружи… Когда я держал его на руках, я просто не мог в это поверить… Что он живой, настоящий, что я с ним связан.       Звучало всё это как обожествление.       — И тебя нисколько не смущало, что потом он стал проблемным?       Шурик помотал головой.       — Он никогда не был мне проблемой. Он был таким, каким хотел быть, и я был рад, что он мог быть таким и я могу быть рядом. Смотреть, как он растёт, как он живёт. Даже, — он посмотрел на меня и неожиданно положил свою руку на моё плечо, нежно поглаживая, — его друзей увидел. — Шурик смотрел пьяно мне в глаза, а потом заметил, что сделал, и поспешил убрать ладонь.       — Не то чтобы мы были друзьями…       — Но вы проводили много времени вместе.       — Этого недостаточно.       Шурик возражать не стал.       Для него Гена был не тем, кем был для нас всех. Чуйка верещала: это — помешательство! И я был с ней согласен.       Вернувшись домой, я юркнул под одеяло, чтобы согреться. В двадцати пяти градусную жару, дома мне было холодно, как в морозилке, на душе, как в леднике. И я вспомнил ненавязчивое прикосновение: горячее, настоящее, топящее многолетний ледник.       Оно ничего не значило, но я воображал, как рука Шурика снова касается меня, и я сам прикасался к плечу сквозь футболку, стараясь представить, что это он. Всё он. Не думает, что делает, а потом понимает, но руку не убирает, наоборот, вкладывает в прикосновение больше себя.       Я не помню, когда ко мне кто-то прикасался. Так легко и непринуждённо, честно и искренне. Мои собственные прикосновения были истошными и жалкими, от них становилось только холоднее.

***

      — Привет. — В следующий раз мы встретились у меня.       Я пригласил его посмотреть какое-нибудь тупое кино и пожрать какой-нибудь дряни. Шурик согласился, хотя по лицу и без чуйки было понятно, что он не понимает, к чему это нужно.       Несмотря на тридцать градусов, он пришёл в кофте, которую быстро снял, открывая мне свежие раны с корочками запёкшейся крови. Я остановился, беззастенчиво рассматривая шрамы, а Шурик протянул мне руки. Шрамов было много, и это не только такие, которые должны были его убить, были и маленькие царапины, чтобы заглушить душевную боль.       Делал бы я так, если бы потерял смысл жизни? Или я ничего не делаю, потому что у меня его никогда не было?       Я не заметил, как протянул свои пальцы к свежей ране, почти коснулся, но не позволил себе. Отпрянул в последний момент.       — У меня и на ногах есть, — между делом сказал Шурик.       — Хреново, — ответил я. — Должно быть, совсем паршиво?       Сказал же, «паршиво».       Шурик кивнул. Я отправил его к себе в комнату, а сам на кухне открыл две пачки чипсов и высыпал их на тарелки. Перенёс в комнату и поставил на диван, ноутбук на табуретке стоял перед ним. Я нашёл французскую комедию, потому что Шурик доверил выбор мне.       Мы смотрели, хрустели чипсами, иногда трогали друг друга, оказавшись в одной тарелке. Я не заострял на этом внимание — ну так, лишь иногда, когда само прикосновение происходило, а потом я залипал на хрусте чипсов, химозном вкусе бекона и тупой комедии, а вот Шурик — да. Боковым зрением я замечал, что он смотрит на меня, а не на экран.       — Не нравится? — спросил я, пропуская шутку про пронос телефона в заднице.       — Я… подумал, что у тебя такие же волосы как у Гены.       — А, да. — Оба тёмные шатены и коротко стриженные. — Мы ещё и роста почти одного. Но лица абсолютно разные.       Лицо Гены так же не было похоже на лицо Шурика. У Шурика оно было невыразительным, бледным, такое в толпе не выцепишь, он почти не улыбался и не выражал эмоций, только если не находился с Геной рядом — хотя много ли я его видел? Только когда он подвозил: перекидывался общими фразами с Серёгой и Лёшкой и ничего не выражал, но стоило Гене потянуть его за плечо к себе и зашептать что-то на ухо, как его лицо озарялось… Да, точно, немного, но озарялось, а в остальном бледнее тучи. Лицо Гены же было экспрессивным. У него были острые глаза и вечная отрытая ухмылочка, которая демонстрировала ровные зубы. Он был не против посветить зубами, всегда, когда предоставлялся шанс… Когда шанса не было — тоже. Уверенность сквозила в нём, даже если он держал рот на замке. Самомнение так и пёрло из каждого слова, а взгляд был самодовольный и заранее определяющий место всех, кто оказывается с ним в пределах пары квадратных метров. Он, естественно, на вершине, все остальные — снизу.       Я пропустил мимо ушей добрую часть фильма. Шурик тоже. Он всё смотрел на меня, выжидал.       — Что с тобой?       — Показалось… что ты на него похож.       Я бы усмехнулся этим словам, если бы ладонь Шурика не опустилась на моё бедро. Я быстро опустил взгляд, переживая волну взбалмошных мурашек, который закипятили тину, а Шурик одёрнул руку и отвёл взгляд.       — Извини, — сказал он.       Чуйка нашёптывала мне кое-что ещё, но я решил эти мысли попридержать, как и ошпаривающее ощущение ладони на коже.

***

      В следующий раз я увидел Шурика вечером на пороге своей квартиры. Он явился без предупреждения, вымокнув под дождём. Он весь дрожал, а его губы и ресницы вдвойне. Он не мог сказать ничего вразумительного. Я пропустил его и направил в ванную. Одежды по размеру у меня не было, но было чистое полотенце.       Я зашёл, когда он раздевался.       — Засунь вещи в машинку, пусть немного подсушит.       Шурик застыл на месте с мокрой футболкой в руке. И посмотрел на меня, подняв голову. Вода со светлых волос мерно стекала, чёрные глаза бежали вместе с ней. Он бросил футболку мокрым комом на кафель и резко обнял меня, вжимая в своё горячее тело.       — Шур… — Я похлопал его по спине, нервно улыбаясь.       Это прикосновение я мог не пережить. Ледяная тина была уже не ледяной, и от этого становилось не по себе. Как при просмотре кино.       — Когда я смотрю на тебя, — зашептал он, — я вижу его… И не могу, просто не могу…       — Ну да, это тяжело, — пытался собраться я, ощущая его громкое дыхание под ухом. — Но я…       Остатки улыбки сползли с лица, а глаза округлились.       Это мой шанс сделать так, чтобы эти прикосновения никогда не кончались и мне больше не надо было бы прятаться под одеялом. Я просто должен ему сказать и тогда всё наладится. Наладится же?       Я ощущал его мокрые волосы на своём лице и скользящие неладно руки.       — Если… если тебе так будет лучше, — начал я со сбитым дыханием, — то ты можешь… Я могу… быть им для тебя.       Руки Шурика остановились, словно дёрнули за стоп-кран. Он оторвался от меня, всматриваясь в глаза.

Люди тонут, врут, что всё хорошо

Миллионы надежд в порошок

      — Я… на него совсем не похож, но…       — Правда, можешь? — в нетерпении перебил Шурик, сдавливая мои плечи.       Я сглотнул, не моргая от напряжения, которое встало камнем в глотке, и смотря в посветлевшие глаза Шурика, и закивал.       — Да, я могу.       Я сначала подумал, что это вода. Её так нескончаемо много на его лице, она всё бежит и бежит со светлых волосы, но это были слёзы. Нескончаемые слёзы потери, горя, от которого не спасёт даже смерть убийцы.       — Гена… — выдал Шурик и всё его лицо исказилось болью. — Я так… так по тебе скучаю.       — Да, я понимаю. — Я притянул его к себе. — Теперь… я буду с тобой.       Он прижался носом к моей щеке и сделал глубокий вдох.       — И ты больше не уйдёшь?..       — Нет. Я буду с тобой, Шур.       Его солёные, мокрые губы сомкнулись на моих, целуя одновременно жадно и трепетно. Я непроизвольно сделал глубокий вдох, а Шурик протолкнул свой язык. Я зажмурился, не зная, что делать, но Шурик знал. Он упивался, подавлял, захватывал. В какой-то момент слюна пошла мимо рта, а я жался от прикосновения гладкого языка внутри, от влажных объятий его напряжённых губ, от шарящих по телу рук, которые забирались под футболку и ледяными пальцами стискивали мою кожу.       Я положил руки на плечи Шурика, притягивая его к себе настолько тесно, чтобы между нами не осталось ни капли воздуха. Я уже напрягся снизу, невольно елозя пахом о ногу Шурика, а он продолжал давить на меня поцелуями сквозь слёзы.       — Гена… Гена… — продолжал шептать он, забираясь в трусы и сжимая мои ягодицы.       Я сразу выдохнул и свёл руки за его шеей.       Чуйка меня не обманула.