Неожиданный пассажир

Дождь. Германия стоит под потоками воды, крепко сжимая портфель. Его идеально уложенные тёмные волосы теперь мокрые и растрёпанные, дорогой костюм промокает насквозь. — Чёрт возьми... — он бормочет сквозь зубы, бросая взгляд на часы. — Где этот идиот?! Он должен был быть здесь 20 минут назад Но США, как всегда, заставил себя ждать. Германия уже представлял, как врежет ему по лицу своим дорогим кожаным портфелем. И тут — рёв двигателя. Из тумана выплывает чёрный лимузин, блестящий, как гроб наркобарона. — Ну конечно...— Германия закатывает глаза. — Как же без выёбонов. Дверь открывается сама. Он всё ещё ворчит, когда залезает внутрь... И замирает. Первое, что он видит: Россию. Связанного. Блядь. Рот заклеен чёрной лентой — очень элегантно, будто это не кляп, а аксессуар от Givenchi. Русский сидит, прижавшись к двери, но наручники (или чем он там связан) крепко держат его запястья. И этот взгляд. Розовые глаза — полные ненависти. Зрачок-звезда яростно вращается, как спутник на орбите. США... сидит на против, одна рука лежит на талии России, словно помечая территорию. Он улыбается Германии — сладко, как сироп. — Не обращай внимания, German... — он поглаживает Россию по боку, будто успокаивает дикого зверя. — Он сегодня у меня особенно раздражён. Россия дергается, звезда в его глазу вспыхивает. Второй красный зрачок сужается как у кошки. Немец не знает, что чувствовать. Ну, ахуеть, конечно. Но... Почему-то ему нравится, как сейчас выглядит Россия. Беспомощный. ( Но несломленный.) Злой. Связанный. Его взгляд скользит по бледной шее русского, перетянутой ремнями, по напряжённым мышцам, по тому, как он дышит — часто, сдавленно. США замечает. — Нравится? — он смеётся, проводя пальцем по подбородку России. Тот резко дёргает головой, пытаясь укусить. Но США уже отстраняется, довольный. — Не волнуйся, German... — он наклоняется ближе, шёпотом:— Он кусается. Германия чувствует, как по спине бежит холодок. Россия смотрит на него — и в его взгляде столько яда, что, кажется, вот-вот... Он разорвёт США. Или Германию. Или себя. Тишина. Только дождь стучит по крыше. Двигатель урчит. И звезда в глазу России мерцает, как аварийный маяк. Дождь за окном лимузина стучит монотонно, будто отсчитывает секунды до взрыва. Брюнет так же сидит напротив, его пальцы — утончённые, холодные — вдруг протягиваются к шее русского. — Знаешь, а ведь я читал... — он говорит лениво, будто обсуждает погоду, — что у альбиносов кожа особенно чувствительна. Его кончики пальцев едва касаются бледной кожи. Россия дёргается, как от удара током. Его тело сжимается, пытается отстраниться, но наручники не дают уйти далеко. Россия резко поворачивает голову к Штатам. Звезда в его глазу мерцает — часто, нервно, словно крича "SOS" в азбуке Морзе. Но его лицо... Лицо выражает только отвращение. Чистое, яростное, безмолвное. Германия замер — его пальцы всё ещё вплетены в белые кудри России, как в паутину. Они были неестественно мягкими. Не как человеческие волосы — как шёлк, промокший под дождём. Его большой палец автоматически провёл по прядям, чуть затянул — и Россия резко дёрнулся. — М-мф! Звук глухой, приглушённый лентой, но отчётливый. Его дыхание — только что ровное, злое — внезапно сбилось. Горячее. Прерывистое. США приподнял бровь , отложив бокал. — German... — его голос прозвучал как предупреждение. Но Германия уже не слушал. Он снова потянул — сильнее , будто проверяя, где кончается боль, а где начинается что-то ещё. Россия закинул голову назад , звезда в его глазу вспыхнула ослепительно-алой. — М-МХ! Губы под лентой дрожали. Веки судорожно сомкнулись. Германия почувствовал, как под его пальцами вздрагивают мышцы шеи. Как глотает Россия. Как пульсирует вена на виске. Как он... — Хватит. США резко наклонился вперёд, схватил Германию за запястье. — Ты же видишь, он уже на грани. Германия посмотрел на Россию. Тот сидел, зажмурившись, грудь вздымалась часто-часто, кулаки в наручниках сжаты до хруста. А в уголке глаза — Слеза. Одна. Красная. Словно капля крови из лопнувшего капилляра. Глаза России горят. Не просто светятся – ядовито-красным, будто раскалённая сталь, будто две капли крови в темноте. Он смотрит прямо на Германию, и в этом взгляде – что-то ненавидящее, голодное. Как будто его зрачки – это пасть,а звезда в глазу – добыча, которую нужно разорвать, сжечь, стереть в пепел. Германия чувствует, как по спине пробегает холодок Но это не страх. Это азарт. Лимузин вздрагивает, колёса пробивают яму, и мир на секунду теряет равновесие. Россия, связанный, лишённый опоры, летит вперёд. Прямо на Германию. Тело русского холодное– как лёд, как мрамор, как труп Но живое. Дышащее. Дрожащее. Он грубо прижат к Германии, его белые кудри рассыпались по чёрному костюму, звезда в глазу вспыхивает так ярко, что больно смотреть. — Мммф! Он мычит, задыхается , бьётся– но наручники и ремни держат. Германия невольно обхватывает его за плечи , чувствуя под пальцами – Холод. Дрожь. Ярость. Сидя напротив, Штаты медленно поднимает бровь. — Ох, кажется, вы стали... ближе. Его голос игривый, но глаза – нет. Они твёрдые. Опасные. Россия зажмурился. Не просто закрыл глаза – сжал веки так сильно, будто пытался стереть сам себя. В этом движении – всё: Отвращение. Стыд. Ярость. Бессилие. Его дыхание прерывистое, горячее, будто он только что бежал, хотя всё, что он сделал – это упал. Германия не шевелится. Не потому что не хочет. А потому что чувствует взгляд США. Тяжёлый. Предупредительный. Как лезвие у горла. Он знает – если сейчас дотронется до России, хотя бы пальцем, – США убьёт его. Не сейчас. Не здесь. Но обязательно. Тишина Только дождь за окном. Дыхание России – частое, сдавленное. Пульс Германии – громкий в ушах. И звезда в прищуренном глазу русского – мерцает, как аварийный маяк в тумане США наконец вмешивается — Ну-ка, верни его на место. Голос спокойный, но в нём что-то скрипит, как натянутая струна. Германия медленно приподнимается, отодвигая Россию Тот не сопротивляется Не смотрит ни на кого. Просто сидит, сжавшись, будто пытаясь стать меньше. Лимузин замер, мотор глухо урчал где-то под ногами. США взял Россию за подбородок. Нежно. Как будто держал фарфоровую куклу. — Хороший мальчик... — прошептал он, и его язык скользнул по чёрной ленте, затянутой на губах России. Медленно. Намеренно. Как будто ставил печать. Россия не дёрнулся. Не зарычал. Он просто замер, глаза — два красных угля в пепле, зрачок-звезда сузился до иглы. Блондин поднял глаза. Холодные. Пустые. Как дуло пистолета. — Тебе что-то нужно, German? — спросил он сладко, но в голосе звенела сталь. Германия не ответил. Он смотрел на Россию. На то, как его пальцы впились в кожу бёдер. На то, как его собственное дыхание стало слишком громким. На то, как звезда в глазу русского вдруг вспыхнула — и погасла. Альбинос обмяк, откинувшись в угол лимузина. Лента на губах — та самая, «элегантная», чёрная — ослабла, и он, не открывая глаз, провёл по ней острой линией клыков. Разрезал. Не торопясь. Как будто перекусывал петлю. Теперь рот свободен, но он не кричит, не рычит. Просто прикрывает глаза, глубоко, судорожно вдыхая, будто пытаясь набрать в лёгкие что-то большее, чем воздух. — Вы… озабоченные, что ли? Голос хриплый, измученный, но в нём нет страха. Только усталость. Как будто он уже тысячу раз проходил через Штаты смеётся Хрипло. Грубо. Как человек, который только что избежал пули. Он не злится. Напротив. Его пальцы вплетаются в белые пряди России, мягко оттягивая голову назад, обнажая горло. — Ох… — он ухмыляется, глаза блестят — один голубой с разноразноцветными отливами, другой гой чёрный, как провал. — Я уж боялся, что и это успокоительное тебя не берёт. Немец замер. Он забыл, что у России клыки. Острые. Как у зверя. И теперь не может отделаться от мысли — Как они впиваются во что-то мягкое. В плоть. В шею. В его шею? Он неосознанно касается своего горла. США берёт Россию на колени Без сопротивления. Без борьбы. Русский позволяет ему проводить пальцами по волосам, глубоко, медленно, как будто гладит дикое животное, которое наконец сдалось. Но его глаза закрыты. А звезда в зрачке едва теплится. Тело Федерации обмякло окончательно — тяжёлое, бессильное, как мешок с костями. США прикладывает пальцы к его шее, чуть надавливает, ловя пульс. Тихий. Ровный. Слишком медленный. — Ну вот… — он вздыхает, поправляя прядь волос на лбу русского, — теперь поспит. Его голос почти нежен, если бы не лёгкая дрожь— как у человека, который только что удержал бьющегося в припадке. Пальцы Германии вцеплены в сиденье, ногти впиваются в кожу. Он уже знает, что эта ночь будет ему сниться. Белое тело в чёрных ремнях. Клыки, прикрытые синими губами. Звезда в глазу, мерцающая, как умирающий маяк. И холод. Холод кожи, которую он трогал. Холод взгляда, который его прожигал. Холод тишины, когда Россия перестал бороться. — Что, German? — наклоняет голову, улыбаясь. — Не нравится, как я с ним обращаюсь? Германия не отвечает. Он просто смотрит на то, как рука США лежит на груди России — будто проверяет, дышит ли он. Или запоминает, как бьётся его сердце. Лимузин резко дергается, тормозя у тротуара. Дождь теперь бьёт в стёкла яростнее, будто пытаясь прорваться внутрь. Германия не ждёт, пока водитель откроет дверь. Он распахивает её сам, холодный воздух врывается в салон, смешиваясь с запахом кожи, виски и чего-то металлического — крови? Потраченных патронов? — Я сам договорюсь... Его голос тихий, но чёткий, как удар ножом по льду. США не останавливает его. Он просто смотрит, одна рука всё ещё лежит на груди России, пальцы слегка сжали ткань рубахи. Будто держит. Будто не отпускает. Германия выходит. Дождь сразу заливает лицо, волосы, воротник рубашки. Он не закрывается, не убегает. Стоит посередине пустынной улицы, дыхание рвётся из груди, пальцы сжаты в кулак. Ему нужно было выбраться. Сейчас. Пока он не увидел, что будет дальше. США медленно поворачивается к бесчувственной России. — Ну что, ангелочек... — шепчет, проводя пальцем по его губам, — остались только мы. Машина трогается. Колёса разбивают лужи. А Германия остаётся стоять под дождём, сжимая в кармане смятый конверт — тот самый отчёт, который они так и не подписали. Зачем? Германия знал, что США стал опекуном России. Знал, что это не просто договор, а ошейник. Знал, что это — жопа. Но не был готов к такому. К тому, как легко Штаты прижимает Россию к сиденью, как пальцы впиваются в его кожу, как лента на губах трется о клыки. К тому, что русский не просто сопротивляется — он ненавидит, задыхается, но всё равно дрожит под чужими руками. Зачем? Если США не хочет делиться... Зачем тогда показывать? Зачем позволять Германии видеть, как Россия ломается? Зачем заставлять его трогать холодную кожу, слышать сдавленные звуки, чувствовать, как тот дёргается от каждого прикосновения? Может быть... Чтобы доказать, что это — его собственность? Чтобы напомнить, что никто не заберёт её у него? Чтобы Германия понял: даже если захочет — не сможет. А если бы он не остановился? Если бы продолжил гладить эти белые волосы... Если бы прижался ближе, почувствовал, как Россия дрожит, как его сердце бьётся под тонкой кожей... США убил бы его? Или... Позволил бы дотронуться, но потом заставил бы умыться кровью? Сделал бы его соучастником? Или просто наблюдателем, который всегда будет помнить, но никогда не сможет забыть? Он не знает ответов. Но теперь точно знает одно Он не забудет. Ни холод тела. Ни блеск звезды в глазу. Ни то, как США смотрел на него, когда тот касался России. Как будто проверял. Как будто решал, убить его сейчас... или оставить жить с этим.